По совету Великого Князя



В октябрьском номере «Оренбургской газеты» за 1900 год опубликовано сообщение о визите в губернский центр Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Константиновича (1858-1915): 

Великий Князь Константин Константинович

Великий Князь Константин Константинович

«Августейший Главный начальник Военно-учебных заведений Великий Князь Константин Константинович изволил прибыть в с поездом в 3 часа 49 минут ночи и в момент прихода поезда изволил почивать.

На следующий день в 8 часов утра Его Высочеством были приняты в вагон оренбургский и наказной Оренбургского казачьего войска Я.Ф. (прим. «Бердской слободы»: Яков Федорович) Барабаш, директоры кадетских корпусов: 1-го Неплюевского генерал-лейтенант Ф.М. (прим. «Бердской слободы»: Феофил Матвеевич) Самоцвет и 2-го Оренбургского полковник Н.А. (прим. «Бердской слободы»: Николай Александрович) Леневич и начальник юнкерского казачьего училища полковник В.В. (прим. «Бердской слободы»: Василий Васильевич) Григоров. В половине девятого утра Его Высочество вышел из вагона. К этому времени на вокзале железной дороги собрались местные власти, члены городской управы и гласные думы. При выходе Его Высочества на платформу вокзала городской голова поднёс хлеб-соль от имени горожан».

Его Высочество пробыл в Оренбурге 5 дней (с 20 по 25 октября 1900 года), всё это время он жил в квартире директора Неплюевского кадетского корпуса генерал-лейтенанта Ф.М. Самоцвета.

С этим посещением связан забавный случай, который произошел с кадетами 2-го кадетского корпуса. Авторский текст оставлен без изменений, старая (дореволюционная) орфография приведена к современному виду.

Записано на обще-кадетском обеде в г. Белград 6/19 декабря 1927 года по рассказам кадет 2-го Оренбургского Кадетского Корпуса.

Главный Начальник Военно-Учебных заведений, Великий Князь Константин Константинович, объезжая вверенные ему корпуса и училища, однажды приехал в г Оренбург.

Оренбург, здание 2-го Кадетского корпуса

Оренбург, здание 2-го Кадетского корпуса

По обыкновению, Он избегал предупреждать заранее о своем прибытии. Он терпеть не мог никаких торжественных встреч и ненужных приготовлений.

Так случилось и здесь. Вдруг совершенно невзначай, Он появился во время утреннего подъема в Оренбургском Неплюевском Кадетском Корпусе. Начальство знало Его постоянное требование, в приказах и в личных указаниях:

«Желаю видеть моих кадет в их обычной, будничной жизни. Показывать мне товар лицом — не надо!»

И всем было понятно, что такому Начальнику очки не вотрешь.

Пока Великий Князь осматривал неплюевцев, от них по телефону дали знать во 2-ой Оренбургский корпус, дабы они были бы начеку. Там конечно моментально началась подготовка для Его встречи. И действительно, прибыв к ним после неплюевцев, Великий Князь сразу заметил и новый ковер на парадной лестнице, и чистые передники у служителей в столовой, и дежурного горниста одетого во все новое. Ротные командиры почему-то оказались в классных коридорах, а в самих классах царила-необычная тишина.

Приняв рапорт от директора, Он ему вскользь заметил:

— А вас конечно уже успели предупредить? Ну, пойдемте, показывайте, что у вас хорошего!

Зная отлично расположение корпуса, Великий Князь в результате сам повел директора по зданию, не делая ему никаких замечаний. Наконец Он попросил директора отвести Его на урок французского языка. Таковой оказался в одном из отделений VII-го класса.

Придя туда и поздоровавшись с преподавателем-французом и с кадетами, Он попросил продолжать урок так, как будто Его не было в классе. Сам же пошел и сел за парту на место вызванного кадета Семенова к доске. Оказавшись рядом с самым отчаянным сорванцом в корпусе, Флавицким, обняв его, Он открыл парту и заглянув в нее, спросил:

— А что у тебя всегда такой порядок в парте?

Зная, что Великий Князь не терпит лжи, Флавицкий откровенно признался:

— Редко, Ваше Императорское Высочество!

Такой ответ пришелся Великому Князю по душе. Он ласково потрепал кадета по щеке и стал разбирать содержимое в парте. Вынув альбом, Он внимательно стал просматривать карточки, на некоторых прочел надписи и обратил внимание, что уж очень много карточек гимназисток.

— Ты брат я вижу здоровий ухажер? Только почему это у тебя все только одни гимназистки, а институток ни одной? А? Не нравятся они тебе что ли?

Флавицкий сразу оживился:

— Какой там не нравятся, Ваше Императорское Высочество! Очень даже нравятся, только к ним никак нельзя пробраться…

— Какой же ты кадет после этого, если не можешь пробраться? Я бы на твоем месте давным бы давно со всеми с ними перезнакомился бы! — пошутил Великий Князь.

Отбой прекратил эту милую беседу. Великий Князь поблагодарив преподавателя, указал ему на желательность более жизненных, так сказать обиходных тем для разговора. Оказывается разговаривая с Флавицким, Он не пропусти ни одного слова отвечавшего.

После ухода Великого Князя, воспитатель позвал Флавицкого и поинтересовался о чем с ним говорил Он. Кадет уклонился от прямого ответа, сказав лишь, что Великий Князь расспрашивал его о порядка в парте, о его родителях, где и как они живут.

В общем, прошел самый шаблонный разговор начальника с подчиненным. Своему же закадычному другу и такого же поведения, как и сам Флавицкий, товарищу и компаньону по ухаживанию за гимназисткам, кадету Ометко, он рассказал все начистоту:

— Знаешь брат! Уязвил же меня Великий Князь так, что некуда деваться! Говорить какой-же я кадет, коль до сих пор не могу добраться до институток? Это здорово! Я-то плохой кадет? — жаловался он Ометко.

Друг принял «укор» Великого Князя близко к сердцу, С одной стороны он знал, что отчаяннее его и Флавицкого во всем корпусе кадет нет, а с другой, сознавая, что оба они как говорится, висят на волоске, все же встрепенулся и хлопнув Флавицкого по плечу, сказал:

— А знаешь ли, не попробовать ли нам на самом деле…

— Что именно?

— Да на самом деле пробраться в институт. Понимаешь это-же будет здоровая марка!

Оренбург, здание Женского института

Оренбург, здание Женского института

*****

Через нисколько дней, Великий Князь, закончив осмотр обоих корпусов, военного училища и института, уехал. Дня через два, после Его отъезда, в институт явилась два молодых человека с фотографическим аппаратом, разговаривая между собой по-французски, встретившему их швейцару, они приказали доложить о себе начальнице.

Вышедшая дежурная классная дама узнала, что оба молодых человека – фотографа, ездящие за Великим Князем и снимающие все посещаемые Им, заведения, для поднесения впоследствии Августейшему Начальнику полного альбом Его путешествий.

Узнав действительную цель приезда молодых людей, старушка-начальница княгиня Трубецкая пригласила обоих к себе в кабинет, много расспросила их о Великом Князе, о снимках для будущего альбома и выразила горячее желание, чтобы ее институт был бы возможно полнее представлен в нем.

Примечание «Бердской слободы»: В это время и по 1906 (1907?) год начальницей Оренбургского института (благородных девиц) Императора Николая I была княгиня София Капитоновна Оболенская. Она же была преподавателем истории и французского языка.

Пока институтки переодевались в парадный платья и, строились, в актовом зале, начальница напоила обоих фотографов вкусным кофе, после чего повела их по помещению и даже показала будуар молоденьких институток.

Наконец дежурная дама доложила, что все институтки собраны и готовы к съемкам.

Появившуюся начальницу в сопровождении фотографов весь институт встретил глубоким реверансом. Со своей стороны оба фотографа лицом в грязь не ударили и ответили поклонов с большим фасоном. Это произвело на начальницу большое впечатление, и она, наклонившись к инспектрисе, шепнула, но видимо так, чтоб оба молодых человека ясно слышали бы:

— Какие милые молодые люди! Князь знал, кого выбрал для съемок.

Качалась установка аппарата, просьбы стать теснее и взгляд у всех не должен быть казенно-деревянный. Один из фотографов ходил непрерывно по рядам институток и указывал, куда надо смотреть, как держать головы. Некоторым указал, как положить грациозно руку на плечо соседке и мило улыбаться.

Все начальство, конечно, уселось в первом ряду на стульях, и никто из них не мог заметить, когда фотограф, обходя задние ряды успел шепнуть сестре одного из товарищей по классу:

— Анечка, не выдавайте!

Та так и замерла на месте, мгновенно покраснев как пион от неожиданности, в то время, как фотограф ничуть не смущаясь спокойно обошел еще раз вокруг и оглядев всех внимательно в последний раз, предупредил, что сейчас будут снимать.

— Спокойно, спокойно, делаю выдержку!

Затвор щелкнул:

— Раз, два, три, благодарю вас!

По залу пронесся вздох облегчения.

— Снимем еще раз! Прошу всех институток сделать поклон, а мы в этой позе их снимем.

Начальство прошу отойти в сторону.

Когда начальница и все классные дамы отошли в сторону, распоряжавшийся съемкой фотограф обратился к институткам:

— Прошу. Прорепетируем! Как скажу «поклон», все поклонитесь и останьтесь в этой позе.

Пока он репетировал, его товарищ устанавливал аппарат, накрывшись черным сукном.

Все шло хорошо, как неожиданно произошел совершенно непредвиденный и ужасный случай. В момент, когда фотограф вылезал из под покрывала, у него отклеились усы.

Произошла минута страшной растерянности. Среди институток раздался сдержана смех, в то время когда съемщик быстро нырнул под покрывало и схватив аппарат, быстрыми шагами направился к выходу. За ним неотступно последовал и распорядитель. Все находившиеся в зале форменно остолбенели, но фотограф не растерялся и не снимая о головы сукна из под него громко сказал:

— Не сходите со своих мест, я сейчас…- и скрылся в-дверях.

С начальницей сделалось дурно, что спасло обоих, дав им возможность благополучно покинуть здание института.

Когда начальницу привели в чувство, а институток прогнали из зала переодеваться во все повседневное, было решено немедленно собрать Совет.

На Совете было решено единогласно, что все что произошло, это есть безусловно кадетская проделка. Оставить такую нахальную и возмутительную выходку без последствий, это осмеять самих себя. Поэтому было единогласно решено ехать к директорам обоих корпусов и при помощи их, обнаружить этих негодяев. Так как день был праздничный и много кадет было в отпуску, то начальница решила ехать на другой день, сначала к неплюевцам и ежели у них она не найдет виновных, то отправится во 2-ой Оренбургский. «Преступников» решено было найти во чтобы то ни стало, т.к. такие проделки совершенно недопустимы.

*****

Узнав о цели посещения корпуса начальницей Института, директор неплюевцев приказал немедленно всему корпусу построиться в актовом зале и предложил начальнице обойти вместе с ним ряды кадет, дабы опознать виновных.

Два раза начальница обошла кадет, внимательно вглядываясь в лица каждого из них и в конце концов сказала:

— Нет, не те! Их здесь нет. Прошу Ваше Превосходительство простить меня за причиненное беспокойство! — и простившись с директором, поехала в 2-ой Оренбургский корпус.

Директор этого корпуса поступки также.

Обходя вторично ряды кадет, вдруг начальница остановилась перед одним из них и указывая на него лорнетом, нерешительно произнесла, пожав плечами:

— Кажется этот, но впрочем, они у вас все как-то на один фасон!

Тут категорически запротестовал вышедший вперед воспитатель:

— Он сударыня, унтер-офицер! Кроме того, будучи вчера дежурным по роте, в отпуску быть не мог, так в город не выходил.

— Ну, значит кто-нибудь другой! — возразила начальница. — Спросите и пусть сами сознаются, — предложила она директору.

Генерал поклонился в знак согласия и крикнул:

— Кто из вас вчера, переодевшись в штатское платье, забрался в институт и снимал институток?

Раздался дружный смех. Вышедших не оказалось.

— Видите, княгиня, виновных нет.

Начальница рассердилась не на шутку и сама уже обратилась к кадетам:

— Стыдно Вам, будущим офицерам, прятаться за спины товарищей. Шкодить умеете, а сознаться, так труса празднуете! — и распрощавшись весьма холодно с директором корпуса, вернулась домой ни с чем.

Брошенное обвинение в трусости, задело и кадет и начальство. Директор, в обращенной речи к кадетам, признал обиду нанесенную дамой корпусу:

— Обвинение в трусости, господа, это позор на весь корпус! Если эту шутку проделал кто-нибудь из вас, пусть сознается, и мы сумеем ответить в институт, что трусов среди нас, кадет, нет. Среди вас могут быть сорви-головы, но не трусы! Поняли?

Немедленно после этих слов директора, из рядов 1-й роты вышли вперед Флавицкий и Ометко. Первый из них заявил:

— Это мы, ваше превосходительство, были в институт! Виноваты!

Директора развел лишь руками и покачав головой, сказал:

— И угораздило же вас! Во всяком случай я сегодня же напишу начальнице института, что вы оба сознались, и что она совершенно напрасно обвинила моих кадет в трусости.

Молодцы, что сознались, сидите пока без отпуска, а там посмотрим, что дальше будет! — и приказал разойтись всем по ротам.

После этого, директор корпуса позвал обоих фотографов к себе в кабинет, где они оба чистосердечно ему во всем признались, рассказав все подробно, как что произошло.

— Кто же это из вас придумал эту сложную операцию? — поинтересовался директор.

— Да это Великий Князь меня надоумил, Ваше Превосходительство! — признался Флавицкий.

— То есть как, Великий Князь?

— Так точно, Ваше Превосходительство! Он!

И тут он рассказал директору весь разговор с Ним в классе.

— Так вот, значит, кто виноват! — Улыбнулся директор — Ну ладно, ступайте и ждите развязки. Я думаю, начальница этого не простит.

В этот же вечер, начальница института получила от директора корпуса следующее извещение:

«Имею честь уведомить, Ваше Сиятельство, что так называемые «фотографы», снимавшие Ваш институт, мне чистосердечно сознались сами. Это кадеты VII-го класса Флавицкий и Ометко. Таким образом, Ваше обвинение моих кадет в трусости, как и нужно было ожидать, совершенно отпадает. Мотивы же, побудившие на это обоих вышеуказанных кадет, не могут быть мною оглашены. От имени их обоих, прошу прощения за причиненное Вам беспокойство. Примите уширение в моем к Вам почтении и преданности, генерал-майор /подпись/».

Получив это письмо, начальница института немедленно приступила к составлению доклада на имя Государыни Императрицы Марии Федоровны, под Августейшим покровительством которой находились все женские институты.

Описав подробно о происшествии, она в заключение доклада, ходатайствовала об исключении обоих кадет из корпуса, без права поступления их в какие-либо учебные заведения, т.е. на тогдашнем языке, это было «исключить с волчьим билетом». Она особенно подчеркивала, что поступок Флавицкого и Ометко, она рассматривает, как не только оскорбление института вообще, но и как оскорбление, нанесенное лично ей, как фрейлине Императрицы.

*****

Полученный доклад Государыня передала Великому Князю Константину Константиновичу на Его благоусмотрение.

Изучив и зная прекрасно кадетскую душу, Великий Князь не нашел в проступке обоих кадет желания оскорбить кого-либо, а тем более старушку-начальницу. Он сейчас же припомнил свой разговор с Флавицким и сделанным Им «упрек» ему насчет институток, поняв, так сказать, «благородные побуждения» обоих кадет. Он приказал всю переписку переслать директору корпуса для производства дознания с предписанием: «Показания кадет Флавицкого и Омотко приложить в подлиннике».

Дознание произвел сам директор и вероятно он же помог Флавицкому составить его показание. В нем были приведены все подробности происшествия, которая уже известны. Интересны только заключительные слова:

«Мне никогда не пришлось бы в голову устроить что- либо подобное, если бы не слова Великого Князя – плохой же ты кадет, если не смог пробраться к институткам. Я бы на твоем месте давно бы уже со всеми перезнакомился».

Показания Ометко были короткие:

«Не мог оставить товарища в опасном. деле. Одному этого сделать нельзя было».

Возвращая Великому Князю переписку с произведенным дознанием, директор приложил от себя ходатайство об оставлении обоих «фотографов» в корпусе. Он писал:

«В проступке Флавицкого и Ометко я вижу только отчаянную проделку отчаянных голов, в будущем, наверное, лихих офицеров. Желания оскорбить кого-либо, конечно, не было. Об этом они просто не подумали. Исключать кадет за несколько месяцев до окончания корпуса — грешно. Добровольное сознание и чистосердечное раскаяние их, заставляет меня просить Ваше Императорское Высочество, ходатайства перед Ее Императорским Величеством, Государыней Императрицей о помиловании их, а наказание мы наложим самим».

Великий Князь так и поступил. «Фотографы» отсидели некоторое время в «чистилище», сидели долго без отпуска, но корпус все же кончили, хотя и с предельными баллами за поведение.

Что ответила Государыня начальнице неизвестно, но кадет 2-го Оренбургского корпуса на балы в институт больше не приглашали. Зато этот корпус у институток был окружен ореолом славы, а Флавицкого и Ометко все институтки заочно «обожали». Что касается снимка, то таковой оказался весьма удачным и вознаградил их за все пережитые ими неприятные последствия.

В самом корпусе проделка двух друзей не была вменена им во зло, и часто встречая одного из них, воспитатели улыбались и спрашивали:

— А где же другой фотограф?

*****

P.S. Личность Флавицкого установить довольно трудно. Это один из многочисленных внучатых племянников художника К.Д.Флавицкого (1830-1866). Возможно — это Валериан Владимирович Флавицкий, служивший позднее, в 1909 г., поручиком во 2-ой Туркестанской стрелковой бригаде в Самарканде. Далее его следы теряются.

© 2019, «Бердская слобода», Лукьянов Сергей

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *