Легенды Бердской слободы: О чем поет Сакмара

На бере­гу Сак­ма­ры, неши­ро­кой, но надо при­знать, доволь­но живо­пис­ной реки, есть домик. малень­кий, полу­раз­ва­лив­ший­ся, с почти запу­щен­ным дво­ром. На пер­вый взгляд, кажет­ся, он необи­та­ем. Труд­но пред­по­ло­жить, что в этом ста­ром-пре­ста­ром жили­ще, зате­рян­ном в мощ­ных ство­лах лес­ных дере­вьев, есть жизнь. И все же живет там одна из ста­рей­ших оби­та­тель­ниц Берд. Живет пря­мо воз­ле реки, но на воз­вы­ше­нии, поэто­му вес­ной под­няв­ша­я­ся вода не может достиг­нуть ее неболь­шо­го хозяй­ства. В ста­ром ого­ро­ди­ке ста­руш­ка, несмот­ря на воз­раст выра­щи­ва­ет ово­щи: капу­сту, огур­цы и про­да­ет их. Так и живет, очень ред­ко поки­дая свой домиш­ко.

Одна­жды мне дове­лось ноче­вать у нее. Было уже позд­но, за окном — лет­няя бер­дин­ская ночь. Мы сиде­ли со ста­руш­кой за сто­лом. Она пере­би­ра­ла горох мор­щи­ни­сты­ми рука­ми и что-то рас­ска­зы­ва­ла.

Я не слы­ша­ла ее, я вслу­ши­ва­лась в гро­хот лет­не­го дождя, кото­рый бара­ба­нил по кры­ше, в уда­ры гро­ма. И Сак­ма­ра шуме­ла, уда­ря­ясь в кру­тые бере­га, и заглу­шая даже гром. А через шум Сак­ма­ры, вро­де бы, про­слу­ши­ва­лось пение. Высо­кий, кра­си­вый голос и вол­шеб­ная мело­дия… Прав­да, слов нель­зя было разо­брать.

Сна­ча­ла я дума­ла, что мне это кажет­ся, потом спро­си­ла:

- Слы­ши­те?

- Конеч­но слы­шу, отве­ти­ла она, даже не уди­вив­шись. — Да ты не пугай­ся толь­ко.

- Я не боюсь, но что это такое?

И ста­рая муд­рая жен­щи­на рас­ска­за­ла мне исто­рию, похо­жую на сказ­ку. Да, соб­ствен­но, это и есть сказ­ка, леген­да Берд.

Очень — очень дав­но в Бер­де жила девуш­ка. Зва­ли ее…, впро­чем, все ее назы­ва­ли по-раз­но­му: кто Мария, кто — Маша, кто- Машень­ка, кто — Марьюш­ка. Все­го ей тогда было сем­на­дцать лет. Хруп­кая, милая, воис­ти­ну рус­ская, та самая рус­ская девуш­ка-сим­вол с огром­ны­ми и ясны­ми сини­ми гла­за­ми и золо­той косой, дости­га­ю­щей зем­ли. Все здесь люби­ли ее. Жила Марья бед­но, в доми­ке, еще более убо­гом,  чем дом моей рас­сказ­чи­цы. Жила ведь не одна, а со сво­ей боль­ной ста­рой мате­рью.

Поэто­му ей было труд­но про­кор­мить­ся. Одно спа­са­ло — цве­ты. Марьюш­ка выра­щи­ва­ла цве­ты во дво­ри­ке. Целы­ми дня­ми она вози­лась с ними, поли­ва­ла их, даже раз­го­ва­ри­ва­ла с ними, как с живы­ми. Быва­ло, посмот­ришь через вет­хий забор­чик во двор — и душа раду­ет­ся. Слов­но целый лес вырос перед доми­ком, чудес­ный и аро­мат­ный: из роз, рома­шек, фиа­лок и еще мно­же­ства раз­ных цве­тов…

Люди охот­но поку­па­ли у Марьи цве­ты. Они были рады помочь этой слав­ной девуш­ке. И, все-таки, была у Марьи одна осо­бен­ность. Когда ей было груст­но, она ухо­ди­ла к реке, к той самой Сак­ма­ре, сади­лась на высо­кий обрыв, гля­де­ла печаль­но на воду, и пла­ка­ла…

Вот одна­жды вих­рем про­нес­лась по Бер­дам разу­кра­шен­ная, запря­жен­ная дву­мя воро­ны­ми, повоз­ка. Бер­дин­цы, пре­крас­но знав­шие друг-дру­га, с недо­уме­ни­ем смот­ре­ли на злую кра­са­ви­цу, выхо­дя­щую из повоз­ки. Это была дочь губер­на­то­ра. Весь Орен­бург знал до чего же она строп­ти­ва и упря­ма.

- Где, закри­ча­ла губер­на­тор­ская доч­ка, — та дев­ка, что цве­та­ми тор­гу­ет? Дошел до меня слух, буд­то пре­крас­ней ее и нет нико­го!

- Это вер­но, — под­твер­ди­ла какая-то баб­ка, — нико­го.

Какое же зло охва­ти­ло тут барыш­ню! Зато­па­ла она нога­ми, и пря­мо-таки заши­пе­ла от нена­ви­сти, да от зави­сти:

- И где же эта тор­гов­ка живет?!

Ей ука­за­ли где, и она отпра­ви­лась туда. Ох, как хоте­лось ей погу­бить свою сопер­ни­цу, она и слы­шать не хоте­ла о том, что кто-то кра­си­вей ее.

Но Марьюш­ки в ту пору не было дома. Лежа­ла в доме толь­ко ее боль­ная мать, да и та не мог­ла под­нять­ся.

Злая девуш­ка посмот­ре­ла пря­мо через огра­ду во двор, и уви­дев там пре­лест­ные цве­ты неслы­хан­но обра­до­ва­лась. Рас­пах­ну­ла она воро­та настежь и впу­сти­ла во двор сво­их воро­ных. От тес­но­ты кони ржа­ли, мета­лись и затоп­та­ли все цве­ты Марьи. Деви­ца же скри­вив губы, усмех­ну­лась:

- Пусть про­па­дет она про­па­дом, ока­ян­ная! — и уеха­ла.

Мария, вер­нув­шись домой, обна­ру­жи­ла, что все цве­ты погиб­ли. Пошла она на Сак­ма­ру, села на бере­гу и запла­ка­ла:

- За что, — рыда­ла она, — за что мне это, речень­ка?

Она обед­не­ла еще силь­нее. И мать ее умер­ла. Но сосе­ди, сер­до­боль­ные люди, при­юти­ли девуш­ку. Поня­ли, что уни­что­же­но самое доро­гое ее серд­цу.

Одна­ко, то ли так Бог велел, то ли еще что, но забо­ле­ла губер­на­тор­ская доч­ка оспой. Выпа­ли у нее воло­сы, и лицо изуро­до­ва­лось. При­е­ха­ла она,такая страшная,снова в Бер­ды и сно­ва встре­ти­ла там Марьюш­ку, кото­рая несмот­ря на горе, еще боль­ше похо­ро­ше­ла. Обе­зу­ме­ла от яро­сти барыш­ня, выну­ла из кар­ма­на нож­ни­цы и — чик! — отхва­ти­ла у девуш­ки косу.

- Вот, — крик­ну­ла она, — у меня нет косы, пусть и у тебя не будет! — и бро­си­ла отре­зан­ную косу в лицо Марье.

Та вскрик­ну­ла (девуш­ка без косы счи­та­лась в ту пору опо­зо­рен­ной). Убе­жа­ла на берег реки.

Злюч­ка, доволь­ная, толь­ко хоте­ла было сесть и умчать­ся, как всту­пил­ся бер­ди­нец один:

- Что вы дума­е­те? — ска­зал он.- Она была и будет кра­си­вее вас и доб­рее.

«Так лад­но», — поду­ма­ла барыш­ня и поти­хо­неч­ку ушла за Марьюш­кой. При­шла на Сак­ма­ру, смот­рит, а на обры­ве, высо­ко над водой, сидит Марьюш­ка и сле­зин­ки в воду роня­ет.

Под­кра­лась зло­дей­ка сза­ди:

- Пусть ты кра­си­вей меня, а я урод­ли­ва. Но не уви­дит боль­ше све­та твое кра­си­вое лицо, как не уви­жу тво­е­го лица я" — и столк­ну­ла девуш­ку в воду.

Марья даже ни обер­ну­лась, ни вскрик­нуть не успе­ла — уто­ну­ла сер­деч­ная…

Но с той поры душа Марьюш­ки по ночам ходит по бере­гу и поет. Ску­ча­ет по род­ным местам. Поет о люд­ской неспра­вед­ли­во­сти, жалу­ет­ся на свою судь­бу — уби­ен­ная из-за соб­ствен­ной кра­со­ты и наив­но­сти.

Так пусть все­гда с этим сло­вом Сак­ма­ра — будет свя­за­но, что-то до боли печаль­ное и пре­крас­ное…

Мяло­ва Оль­га

Выра­жа­ем бла­го­дар­ность Гусе­вой Оль­ге Ива­новне  за предо­став­лен­ные мате­ри­а­лы.