"Недозволенное" венчание

(из исто­рии семьи Рыч­ко­вых)

Эпи­зод, о кото­ром рас­ска­за­ло дело, хра­ня­ще­е­ся в Госу­дар­ствен­ном архи­ве Орен­бург­ской обла­сти, про­изо­шел с одним из Рыч­ко­вых, но инте­ре­сен он, ско­рее, как слу­чай из жиз­ни свя­щен­ни­ков Тро­иц­кой церк­ви, о кото­рой недав­но писа­ла в газе­те «Вечер­ний Орен­бург» Т.В. Судор­ги­на.

25 октяб­ря 1822 г. в этой церк­ви про­ис­хо­ди­ло вен­ча­ние. Жених при­над­ле­жал к слав­но­му роду Рыч­ко­вых. Зна­ме­ни­то­му орен­бург­ско­му уче­но­му он при­хо­дил­ся пра­вну­ком. Дедом же его был стар­ший сын Пет­ра Ива­но­ви­ча Андрей, храб­рый комен­дант г. Сим­бир­ска, погиб­ший 26 авгу­ста 1774 г. в бою с пуга­чев­ца­ми. Отца, Пет­ра Андре­еви­ча, судью Бугу­рус­лан­ско­го уезд­но­го суда, уве­ко­ве­чил С.Т. Акса­ков в кни­ге «Дет­ские годы Баг­ро­ва-вну­ка» под име­нем Федень­ки Рож­но­ва. Сам наш герой был назван в память деда, кото­рым гор­ди­лась семья Рыч­ко­вых, и его так­же зва­ли Андре­ем Пет­ро­ви­чем. Рож­де­ние его я преж­де дати­ро­ва­ла 1803‑м годом. Либо это неточ­но, либо девят­на­дца­ти­лет­ний жених в 1822 г. при­ба­вил себе два года. В доку­мен­тах дела о его женить­бе зна­чит­ся, что ему 21 год. По семей­ной тра­ди­ции он слу­жил в армии и был в чине пра­пор­щи­ка.

Неве­ста, Федо­сья, или как ее более кра­си­во назы­ва­ют в неко­то­рых доку­мен­тах, Фео­до­сия, про­жи­ва­ла в Орен­бур­ге и была доче­рью умер­ше­го к тому вре­ме­ни пол­ко­во­го еса­у­ла Гри­го­рия Гре­бен­щи­ко­ва. Они, веро­ят­но, при­над­ле­жа­ли к извест­ной каза­чьей семье. Вспом­ним, что эта фами­лия зву­ча­ла в вос­по­ми­на­ни­ях В.И. Даля о при­ез­де А.С. Пуш­ки­на в Орен­бург. Сот­ник Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска И.В.Гребенщиков был в это вре­мя началь­ни­ком Берд­ской сло­бо­ды. Воз­мож­но, Федо­сья Гри­го­рьев­на была ему род­ствен­ни­цей.

Поче­му же это чисто семей­ное собы­тие уве­ко­ве­че­но в доку­мен­тах, сохра­нив­ших­ся до наших дней? Дело в том, что, всту­пая в закон­ный брак, офи­цер дол­жен был полу­чить на это офи­ци­аль­ное раз­ре­ше­ние началь­ства. Кро­ме того, все офи­це­ры, слу­жив­шие в Орен­бур­ге, явля­лись при­хо­жа­на­ми Воен­но-Пет­ро­пав­лов­ской церк­ви, осно­ван­ной в 1757 г., вос­ста­нов­лен­ной после пожа­ра в 1809 и нахо­див­шей­ся на месте нынеш­не­го скве­ра им. П.Осипенко.

Пра­пор­щик Кизиль­ско­го бата­льо­на Андрей Рыч­ков «доз­во­ле­ния началь­ства» на брак по какой-то при­чине не полу­чил. Свя­щен­ник Тро­иц­кой церк­ви Илья Ива­нов, давая пись­мен­ное объ­яс­не­ние Бла­го­чин­но­му Илье Ага­фо­но­ву, сооб­щал, что после служ­бы он задер­жал­ся в церк­ви. Уже в сумер­ках подъ­е­ха­ли какие-то люди и потре­бо­ва­ли немед­лен­но про­ве­сти обряд вен­ча­ния. Отец Илья, не добив­шись от жени­ха нуж­ных доку­мен­тов, яко­бы отка­зал­ся его обвен­чать. Но дру­гой свя­щен­ник, Илья Фео­фи­лов, вме­сте с дья­ко­ном Нико­ла­ем Бре­евым и поно­ма­рем Андре­ем Беля­е­вым были соглас­ны про­ве­сти обряд. Наста­и­вал и жених с при­я­те­ля­ми, при­чем, как пишет свя­щен­ник, «с азар­том, мень­ше ува­жи­тель­ным ко хра­му и паче ко мне». Тогда Фео­фи­лов пред­ло­жил обвен­чать моло­дых сам, если Ива­нов даст ему пись­мен­ную прось­бу. Дья­кон Бре­ев тут же изго­то­вил от име­ни Ива­но­ва сле­ду­ю­щую запис­ку, адре­со­ван­ную Фео­фи­ло­ву:

"Ваше бла­го­во­ле­ние Илья Пет­ро­вич!

По сла­бо­сти мое­го здо­ро­вья про­шу вас обра­чить сва­дьбу детей моих духов­ных Андрея Рыч­ко­ва и Федо­сьи Гре­бен­щи­ко­вой".

Свя­щен­ник Ива­нов поста­вил под этой запис­кой свою под­пись. Вид­но, очень уж силь­но на него «нажа­ли». Он пишет, что под­пи­сал запис­ку «из стра­ху» и до окон­ча­ния обря­да «опа­сал­ся вый­ти вон из алта­ря».

Отец Илья Ива­нов в сво­их объ­яс­не­ни­ях оста­нав­ли­ва­ет­ся так­же на един­ствен­ном имев­шем­ся у жени­ха доку­мен­те, назы­ва­е­мом «обыс­ком».

Сам он доку­мен­та не видел, а толь­ко слы­шал от сто­ро­жа Тро­иц­кой церк­ви Сте­па­на, что он, Сте­пан, и напи­сал этот «обыск» по при­ка­зу свя­щен­ни­ка Фео­фи­ло­ва. Копия «обыс­ка» при­сут­ству­ет в деле. Это доку­мент, содер­жа­щий крат­кие све­де­ния о жени­хе и неве­сте. Жених назван отстав­ным пра­пор­щи­ком, что было неправ­дой. Далее ска­за­но, что жени­ху 21 год, а неве­сте — 18, и что роди­те­ли их бла­го­сло­ви­ли. Прав­да ли это — неиз­вест­но. Ука­за­но так­же, что оба здо­ро­вы и что меж­ду ними нет род­ства, «как плот­ско­го, так и духов­но­го». Вот это, ско­рее все­го, соот­вет­ство­ва­ло истине.

Доку­мент под­пи­са­ли офи­ци­аль­ные сви­де­те­ли: орен­бург­ско­го гар­ни­зон­но­го пол­ка пра­пор­щик Тру­фа­нов, юнкер деся­той кон­но-артил­ле­рий­ской каза­чьей роты Куд­ряв­цев и кол­леж­ский сек­ре­тарь Воро­нов. Кро­ме того, были еше участ­ни­ки обря­да, назы­вав­шие себя «посто­рон­ни­ми сви­де­те­ля­ми»: шта­та орен­бург­ско­го ордо­нанс­гау­за ауди­тор Куд­ря­шев и сви­де­тель со сто­ро­ны неве­сты май­ор Орен­бург­ско­го каза­чье­го пол­ка Ток­са­нов.

Итак, пра­пор­щик с при­я­те­ля­ми при­вез неве­сту в Тро­иц­кую, а не в Пет­ро­пав­лов­скую цер­ковь, в необыч­ное для вен­ча­ния вре­мя, не имея раз­ре­ше­ния на брак, запас­шись под­лож­ным доку­мен­том и, воз­мож­но, тай­ком! Поче­му? Мож­но толь­ко дога­ды­вать­ся. При­ба­ви­ли себе лет? Или, может быть, роди­те­ли были про­тив «нерав­но­го» бра­ка?

Так или ина­че, свя­щен­ник Илья Фео­фи­лов обвен­чал моло­дых. Поче­му он это сде­лал? Веро­ят­но, был «заин­те­ре­со­ван»? Имен­но этот вопрос и послу­жил при­чи­ной раз­би­ра­тель­ства, тянув­ше­го­ся четы­ре с поло­ви­ной года. Нача­лось оно уже 27 октяб­ря 1822 г., через два дня после вен­ча­ния.

В этот день жених заявил, что вен­чал­ся без поз­во­ле­ния началь­ства «по неопыт­но­сти и незна­нию», а ника­ких серьез­ных при­чин для это­го не было, «кро­ме пита­е­мой к ней (неве­сте — И.3.) вза­им­ной люб­ви». Он назвал пофа­миль­но всех сви­де­те­лей, при­знал себя винов­ным и попро­сил снис­хож­де­ния.

Через три дня Рыч­ков сно­ва давал объ­яс­не­ния и при­знал, что за вен­ча­ние взя­то с него Ильей Фео­фи­ло­вым 500 руб­лей, из них 80 налич­ны­ми и рас­пис­ка на гер­бо­вой бума­ге на 420 руб­лей.

Дмит­рий Куд­ряв­цев, види­мо, самое близ­кое дове­рен­ное лицо жени­ха, эти пока­за­ния под­твер­дил и заявил так­же, что яко­бы не знал, что у жени­ха нет раз­ре­ше­ния началь­ства, думал, что соот­вет­ству­ю­щий доку­мент уже зара­нее вру­чен свя­щен­ни­кам.

Осталь­ные сви­де­те­ли утвер­жда­ли, что зна­ют и того мень­ше, но о день­гах что-то слы­ша­ли.

Всех их нака­за­ли трех­днев­ным аре­стом. Моло­до­жен отпра­вил­ся на гаупт­вах­ту на месяц.

Воен­ный губер­на­тор П.К.Эссен 4 нояб­ря сам поста­вил в извест­ность о слу­чив­шем­ся бла­го­чин­но­го г. Орен­бур­га свя­щен­ни­ка Геор­ги­ев­ской церк­ви Иоан­на Алфе­е­ва, а 13 нояб­ря напра­вил офи­ци­аль­ное пись­мо епи­ско­пу Орен­бург­ско­му и Уфим­ско­му Прео­свя­щен­но­му Фео­фи­лу. Он тре­бу­ет, что­бы коры­сто­лю­бие свя­щен­ни­ков было нака­за­но, упо­ми­ная при этом как Илью Фео­фи­ло­ва, так и Илью Ива­но­ва. К офи­ци­аль­но­му пись­му воен­но­го губер­на­то­ра при­ло­же­ны все объ­яс­не­ния, дан­ные под при­ся­гой Рыч­ко­вым и его при­я­те­ля­ми.

Бла­го­чин­ный Алфе­ев, потре­бо­вав от свя­щен­ни­ка Фео­фи­ло­ва объ­яс­не­ний, полу­чил от него очень глад­кое сооб­ще­ние, что-де свя­щен­ник Ива­нов дал ему запис­ку, где про­сит обвен­чать его духов­ных детей. Вот и послу­шал­ся Фео­фи­лов, счи­тая, что вен­ча­ю­щи­е­ся отно­сят­ся к при­хо­ду Тро­иц­кой церк­ви. Да и в пред­став­лен­ном ему доку­мен­те пра­пор­щик назван отстав­ным, а отстав­но­му не нуж­но раз­ре­ше­ние. И, конеч­но, не было у Фео­фи­ло­ва ника­кой коры­сти!

Обо всем этом бла­го­чин­ный 16 нояб­ря рапор­то­вал в Орен­бург­скую духов­ную кон­си­сто­рию. 10 янва­ря 1823 г. кон­си­сто­рия при­ня­ла реше­ние о про­из­вод­стве след­ствия. Затем доку­мент где-то задер­жал­ся на целый месяц, и импе­ра­тор­ский указ, утвер­жда­ю­щий это реше­ние, был полу­чен 24 фев­ра­ля, о чем сооб­щил уже дру­гой бла­го­чин­ный г. Орен­бур­га, про­то­и­е­рей Спа­со­пре­об­ра­жен­ско­го собо­ра Илья Ага­фо­нов. Имен­но он и зани­мал­ся рас­сле­до­ва­ни­ем.

9 апре­ля 1823 г. ему адре­со­ва­ны новые, более про­стран­ные объ­яс­не­ния Фео­фи­ло­ва. Свя­щен­ник мно­го­слов­но утвер­жда­ет, что не брал за вен­ча­ние денег и на этот раз во всем обви­ня­ет офи­це­ров, кото­рые совер­ши­ли неза­кон­ный посту­пок, участ­вуя в недоз­во­лен­ном вен­ча­нии, а потом и ого­во­ри­ли Фео­фи­ло­ва и Ива­но­ва.

Тогда же дали свои объ­яс­не­ния дья­кон Бре­ев и поно­марь Беля­ев. Оба писа­ли, что о день­гах ниче­го не слы­ша­ли, что дья­кон участ­во­вал в вен­ча­нии по при­гла­ше­нию Фео­фи­ло­ва, кото­рый совер­шал обряд по пись­мен­ной прось­бе Ива­но­ва, а поно­марь узнал, что будет сва­дьба, толь­ко когда при­шел в цер­ковь по дру­гим делам.

Сам Ива­нов дал бла­го­чин­но­му свою вер­сию. Это те самые пока­за­ния от 14 мая, о кото­рых упо­мя­ну­то выше. Поче­му-то вер­сия отца Ильи кажет­ся мне наи­бо­лее веро­ят­ной.

Сле­ду­ю­щие доку­мен­ты дела сви­де­тель­ству­ют о том, что по тре­бо­ва­нию про­то­и­е­рея Ага­фо­но­ва всех участ­ни­ков вен­ча­ния разыс­ки­ва­ли и тре­бо­ва­ли от них новых объ­яс­не­ний.

Пер­вым к бла­го­чин­но­му явил­ся 22 мая ауди­тор Куд­ря­шев. Он, разу­ме­ет­ся, упи­рал на то, что про­шло слиш­ком мно­го вре­ме­ни со сва­дьбы, на кото­рой он был все­го-навсе­го «посто­рон­ним сви­де­те­лем». Ему вооб­ще неиз­вест­но, было ли у Рыч­ко­ва раз­ре­ше­ние началь­ства, а у неве­сты — бла­го­сло­ве­ние роди­те­лей. Он не мог знать, прав­ду ли напи­са­ли в так назы­ва­е­мом «обыс­ке», так как недав­но живет в Орен­бур­ге, и свою под­пись под этим доку­мен­том поста­вил толь­ко что­бы засви­де­тель­ство­вать свое при­сут­ствие при обря­де. О день­гах он что-то слы­шал, но пло­хо пом­нит, что имен­но.

Май­ор Петр Ток­са­нов в мае был в коман­ди­ров­ке в сте­пи, но как толь­ко вер­нул­ся, ему было пред­пи­са­но явить­ся к бла­го­чин­но­му, и 14 авгу­ста он дал ана­ло­гич­ные пока­за­ния. О день­гах он вооб­ще ниче­го не знал, а под­пи­сал­ся под «обыс­ком» толь­ко что­бы под­твер­дить, что жених и неве­ста совер­шен­но­лет­ние и не в род­стве друг с дру­гом. Кол­леж­ско­му сек­ре­та­рю Воро­но­ву и пра­пор­щи­ку Тру­фа­но­ву сооб­щи­ли о вызо­ве к бла­го­чин­но­му, но их пока­за­ний не сохра­ни­лось. А Куд­ряв­це­ва и Рыч­ко­ва город­ская поли­ция не нашла, посколь­ку они к тому вре­ме­ни вышли в отстав­ку и отлу­чи­лись неиз­вест­но куда.

Затем рас­сле­до­ва­ние вновь затор­мо­зи­лось, на этот раз надол­го. В после­ду­ю­щих доку­мен­тах фигу­ри­ру­ют уже новые име­на бла­го­чин­но­го — про­то­и­е­рей Гри­го­рий Чел­но­ков, и епи­ско­па Орен­бург­ско­го и Уфим­ско­го — Его Прео­свя­щен­ство Амвро­сий.

Новый бла­го­чин­ный в кон­це 1825 года при­вел в поря­док все доку­мен­ты дела и про­дол­жил рас­сле­до­ва­ние. 16 мая ему были пере­сла­ны пока­за­ния, кото­рые дал в Бугу­рус­лан­ском уезд­ном суде Андрей Рыч­ков. Вый­дя в отстав­ку в чине пору­чи­ка, он жил теперь либо в сво­ем име­нии Бугу­рус­лан­ско­го уез­да, либо в самом Бугу­рус­лане. Рыч­ков утвер­ждал, что на его вен­ча­ние соглас­ны были оба свя­щен­ни­ка — Ива­нов и Фео­фи­лов, но вен­чал Фео­фи­лов, а день­ги, 80 руб­лей, жених для пере­да­чи ему выдал Куд­ряв­це­ву, и не зна­ет, были ли они пере­да­ны по назна­че­нию.

Тру­фа­но­ва, теперь уже под­по­ру­чи­ка, разыс­ка­ли в горо­де Наров­ча­те Пен­зен­ской губер­нии, где сто­ял Оло­нец­кий пехот­ный полк, в кото­рый быв­ше­го пра­пор­щи­ка пере­ве­ли в нача­ле 1824 г. 19 июня 1825 г. он дал пока­за­ния коман­ди­ру сво­е­го пол­ка, кото­рый пере­слал их в Орен­бург. Тру­фа­нов, лишен­ный воз­мож­но­сти обсу­дить свои пока­за­ния с при­я­те­ля­ми, под­твер­дил факт пере­да­чи и денег, и рас­пис­ки самим Рыч­ко­вым в при­сут­ствии юнке­ра Куд­ряв­це­ва, ауди­то­ра Куд­ря­ше­ва и Воро­но­ва. Тимо­фей Воро­нов, к это­му вре­ме­ни титу­ляр­ный совет­ник, дво­рян­ский засе­да­тель, 12 июля под­твер­дил в Орен­бург­ском уезд­ном суде, что обряд совер­шал свя­щен­ник Фео­фи­лов.

Куд­ряв­це­ва, кото­рый в момент вен­ча­ния Рыч­ко­ва был юнке­ром, но в неко­то­рых доку­мен­тах дела назы­ва­ет­ся «отстав­ным кол­леж­ским реги­стра­то­ром», теперь, види­мо, так и не нашли. Его быв­ший началь­ник, коман­дир деся­той каза­чьей кон­но-артил­ле­рий­ской роты капи­тан Куб­лиц­кий уже в декаб­ре 1825 г. сооб­щил, что Куд­ряв­цев вышел в отстав­ку еще в 1822 г. и нахо­дит­ся в Сим­бир­ской губер­нии.

Реше­ние по делу было выне­се­но 7 октяб­ря 1826 г. Оно было, в общем-то, мяг­ким. Орен­бург­ская духов­ная кон­си­сто­рия счи­та­ла, что свя­щен­ни­ков сле­до­ва­ло бы под­верг­нуть штра­фу, а сви­де­те­лей, под­пи­сав­ших­ся под «обыс­ком», судить граж­дан­ским судом за дачу лож­ных пока­за­ний, одна­ко нашла воз­мож­ным оста­вить их поступ­ки без нака­за­ния, стро­го пре­ду­пре­див свя­щен­ни­ков.

И уже в нача­ле 1827 г. всем чет­ве­рым свя­щен­но­слу­жи­те­лям, в том чис­ле дья­ко­ну Бре­еву, кото­рый в это вре­мя уже свя­щен­ник в селе Мар­ты­но­ве Бугуль­мин­ско­го уез­да, было объ­яв­ле­но реше­ние кон­си­сто­рии. Послед­ний доку­мент дела — сви­де­тель­ство поно­ма­ря Андрея Беля­е­ва в том, что впредь он обя­зу­ет­ся «при­сту­пать к бра­кам с рас­смот­ре­ни­ем».

Инна Зубо­ва

Источ­ник: «Вечер­ний Орен­бург», №34 от 16 авгу­ста 2000 г.