Полунощник (уральское предание)

Лет тому — да мно­го, еще когда дедуш­ка внуч­ком был, никак вско­ре пуга­чев­щи­ны, опять выдал­ся такой год, что ста­ло по низо­вым ста­ни­цам ураль­ским боль­но бес­по­кой­но. Каза­ки ни днем, ни ночью не выхо­ди­ли со дво­ра без вин­тов­ки за пле­ча­ми; ста­да и табу­ны частию ото­гна­ны были на Камыш-Сама­ру, а частию дер­жа­лись побли­зо­сти ста­ниц и пике­тов, извест­ных под име­нем поло­ви­нок, мая­ков и реда­нок; пас­ту­хи, воору­жен­ные и в обык­но­вен­ное вре­мя копьем и вин­тов­кой, были удво­е­ны и едва сме­ли при­лечь; один из них, кон­ный, все­гда сто­ял на бли­жай­шем воз­вы­ше­нии и высмат­ри­вал окруж­ность.

Меж­ду тем, в тем­ную осен­нюю ночь, неболь­шая шай­ка кир­ги­зов «учи­ни­ла про­лаз», то есть успе­ла неза­мет­но про­брать­ся через Урал, по одно­му и по два, и залечь в бере­го­вые камы­ши. Когда их собра­лось доволь­но, то они выеха­ли осто­рож­но на степ­ной кряж, оста­вив пике­ты и мая­ки за собою, на бере­гу реки, и пусти­лись к ста­ни­це. В дру­гое вре­мя, может быть, набег их и был бы удач­нее, но как теперь всю­ду были при­ня­ты необык­но­вен­ные предо­сто­рож­но­сти, то шай­ка и наткну­лась, при самом въез­де в селе­ние, на выстав­лен­ный за скот­ным дво­ром сек­рет, то есть ноч­ной отвод­ный кара­ул. Три каза­ка, из коих один при­каз­ный, услы­ша­ли изда­ли фыр­ка­нье лоша­дей и топот их; все трое, пере­мол­вив­шись шепо­том, при­лег­ли наземь, чтоб, не окли­кая, отли­чить и рас­по­знать при­бли­жа­ю­щих­ся кон­ных, а под­пу­стив их шагов на трид­цать и раз­ли­чив поло­жи­тель­но кир­гиз­ские мала­хаи, и рас­слы­шав говор, встре­ти­ли непри­я­те­лей зал­пом из трех вин­то­вок, бро­си­лись с гиком впе­ред, ухва­тив пики и разо­гнав этим мгно­вен­но тол­пу, кину­лись впотьмах к лоша­дям сво­им, сели и поска­ка­ли, один в пикет и двое по ста­ни­це, рас­про­стра­няя повсю­ду тре­во­гу. Но не успел еще пер­вый из них доска­кать до пике­та, как там уже запы­лал ярким пла­ме­нем маяк, обви­тый камы­шом и соло­мой шест; сиг­нал этот при­ня­ли по всей линии, вверх и вниз, и вско­ре целая поло­са по Ура­лу осве­ти­лась заре­вом мая­ков. В то же вре­мя каза­ки со всех постов спе­ши­ли по при­зы­ву туда, где пер­вый маяк заго­рел­ся. Через час вре­ме­ни после трех выстре­лов сек­ре­та, тре­во­га обня­ла уже верст посту в обе сто­ро­ны линии, по направ­ле­нию к Гурье­ву и к Ураль­ску; все было на ногах, ото­всю­ду спе­ши­ли на помощь.

Осто­рож­ные воры, кир­ги­зы, не желая бороть­ся с откры­той силой, тот­час же отсту­пи­ли, зажгли встре­чен­ный на пути стог сена, при­ко­ло­ли ни за что ни про что мужи­ка, бабу и двух ребят, семей­ство сыз­ран­ско­го сапож­ни­ка, отпра­вив­ше­го­ся по реме­с­лу сво­е­му из одной ста­ни­цы в дру­гую, и пере­бра­лись вплавь через Урал. Зна­чи­тель­ный отряд каза­ков не успел еще собрать­ся, но чело­век пять сме­лых наезд­ни­ков, зная хоро­шо так­ти­ку непри­я­те­лей сво­их и пото­му пред­ви­дя их дей­ствия, пере­бра­лись забла­го­вре­мен­но через реку и, ложась, при­слу­ши­ва­лись, что­бы под­сте­речь их пере­пра­ву. Шум воды под нога­ми кон­ски­ми дей­стви­тель­но обна­ру­жил невда­ле­ке шай­ку, на так назы­ва­е­мом бро­ду, хотя отча­сти надо было и тут пере­плыть рус­ло; а заго­рев­ший­ся стог сена, хотя и был от это­го места вер­стах в двух, осве­тил несколь­ко поверх­ность реки, и шай­ка встре­че­на была ружей­ны­ми выстре­ла­ми. Но сила пре­одо­ле­ла, и каза­ки наши отсту­пи­ли, захва­тив, одна­ко же, одно­го ране­но­го кир­ги­за; кро­ме того, пер­вы­ми тре­мя выстре­ла­ми близ ста­ни­цы был убит один кир­гиз, а дру­гой так­же ранен и захва­чен; таким обра­зом, каза­ки добы­ли язы­ка, что было для них очень важ­но, пото­му что теперь зна­ли, какая имен­но была шай­ка эта, како­го рода и пле­ме­ни и из каких аулов, а когда это извест­но, то уже все­гда было более надеж­ды отыс­кать винов­ных или заста­вить одно­род­цев их за них попла­тить­ся.

К утру собрал­ся неболь­шой отряд в Сарай­чик. В то вре­мя вооб­ще не было стро­гой фор­мы для каза­ков, а шта­ты, как назы­ва­лась фор­мен­ная пере­вязь с под­сум­ком, наде­ва­лись толь­ко во вре­мя внеш­них коман­ди­ро­вок. В то вре­мя ураль­цы ходи­ли, по обы­ку, в алых и мали­но­вых каф­та­нах, с откид­ны­ми рука­ва­ми по сине­му под­дев­ку, и в высо­кой мали­но­вой шап­ке с пере­хва­том; саб­ля была при­над­леж­но­стью вой­ско­вых чинов­ни­ков, а рядо­ви­чи доволь­ство­ва­лись копьем, вин­тов­кой с ра́жками и писто­ля­ми. В степ­ных же похо­дах, кото­рые неред­ко дела­лись, как в насто­я­щем слу­чае, спеш­но и по домаш­не­му рас­по­ря­же­нию, по пово­ду набе­га — каж­дый садил­ся на коня в домаш­ней одеж­де сво­ей: в про­стом синем каф­тане, в хивин­ском поло­са­том хала­те, в чапане, в сте­ган­ке, под­дев­ке или курт­ке, но все­гда с доб­рым ору­жи­ем и в чер­ной высо­кой смуш­ча­той шап­ке.

Отряд этот высту­пал уже с зарей: сед­ла и необ­хо­ди­мую покла­жу погру­зи­ли на будар­ки, лег­кие лодоч­ки; туда же сели и каза­ки, чело­ве­ка по три и по четы­ре, взяв лоша­дей за чем­бу­ры; через час кони были уже осед­ла­ны на про­тив­ном бере­гу, и отряд поды­мал­ся на кряж, потя­нул­ся змей­кой по сте­пи и дол­го еще вид­нел­ся изда­ли чер­ной поло­сой по жел­то­ва­то­му ковы­лу.

— Пого­ди ж вы, раз­бой­ни­ки! — ска­зал один казак, попа­дая нос­ком сапо­га в моч­ку пики сво­ей. — Раз­ве не даст Бог сой­тись с вами, а то буде­те вы пом­нить Сарай­чик!

— И чего их, собак, жале­ют, про­сти Гос­по­ди! — ска­зал дру­гой. — Вот ведь, кото­ро­му дашь аман, он-то самый и наде­ла­ет тебе боль­ше всех хло­пот; я гово­рю, что волк, так волк и есть, попал­ся в руки, так бей его досу­ха, а при­кор­мишь да отпу­стишь — так сам на свою голо­ву кистень выко­вал. Я знаю, что это опять Китай­ка про­ка­зит; уж от него нам добра не видать. А кабы про­шлую осень под­ня­ли его на копья, как был в руках, так бы с ним и не хло­по­тать. Так ли, Сидо­рыч, — про­дол­жал он, обра­тив­шись к подъ­е­хав­ше­му чер­но­бо­ро­до­му смуг­ло­му каза­ку, оче­вид­но пер­сид­ско­го про­ис­хож­де­ния, поче­му он и про­зы­вал­ся Кизыл­ба­ше­вым, — так ли?

— Так, — отве­чал тот, не поды­мая глаз и про­вор­чав что-то про себя, а затем при­ба­вил вслух: — Под­нять-то на копья мало б кого надо; есть люди и тош­ней кир­гиз­ца… — И отъ­е­хал в сто­ро­ну.

— Вишь, хорас­ан­ская кровь! — ска­зал один из пер­вых. — Гля­ди, ведь он все еще зубы точит на ста­ро­го супро­тив­ни­ка сво­е­го, на Пахол­ки­на: аль опять они не пола­ди­ли?

Объ­яс­ним эту выход­ку. Кизыл­ба­ше­ва отец был плен­ный пер­си­я­нин, выхо­дец из Хивы. При­пи­сав­шись к вой­ску, кре­стив­шись и женив­шись там, он изве­стен был в вой­ске назой­ли­вым скрыт­ным нра­вом сво­им и пере­дал по наслед­ству это свой­ство пер­сид­ской кро­ви стар­ше­му сыну. Семей­ство их жило доволь­но бед­но, пото­му что рыбо­лов­ство им как-то не дава­лось, а тор­гов­лей про­мыш­лять без истин­ни­ка очень труд­но. По это­му пово­ду сын смо­ло­ду вынуж­ден был идти на служ­бу, на кото­рую и тогда, как теперь, вызы­ва­лись одни охот­ни­ки, с упла­тою им доволь­но зна­чи­тель­ных под­мож­ных денег; эти обсто­я­тель­ства и отно­ше­ния заста­ви­ли Кизыл­ба­ше­ва-сына оста­вать­ся холо­стым почти до трид­ца­ти лет; в эти годы толь­ко сде­лал­ся он вла­де­те­лем отцов­ско­го хозяй­ства и при­об­рел столь­ко сво­е­го, что мог купить неве­сте соро­ку, род бога­той кич­ки, что в то вре­мя счи­та­лось совер­шен­ною необ­хо­ди­мо­стью и без чего ни один казак не мог поду­мать о сва­тов­стве. О при­да­ном же и тогда, как теперь, у ураль­ских каза­ков нико­гда не быва­ло речи: тесть наде­лял дочь свою или зятя по сво­е­му усмот­ре­нию, и то несколь­ко лет спу­стя после женить­бы, когда убеж­дал­ся, что моло­дые хоро­шо и соглас­но живут.

Заду­мав женить­ся, Кизыл­ба­шев стал загля­ды­вать­ся на Ори­ну Миро­нов­ну, дочь уряд­ни­ка Кра­со­точ­ки­на, и хоть ему в его годы и с его чер­но­бо­ро­дой рожей не совсем к лицу было любез­ни­чать, но он, по при­ня­то­му обы­чаю, выхо­дил к баз­кам, то есть к скот­ным дво­рам, встре­чать и про­во­жать вме­сте с Ори­ной Миро­нов­ной ста­до, а так­же хажи­вал зимой, вслед за дев­ка­ми, на син­чик, то есть на моло­дой лед, сколь­зить, играть и бегать. Если б Кизыл­ба­шев был вовсе не по нут­ру Кра­со­точ­ки­ну, то он бы сам про­во­дил дочь к баз­кам и на син­чик, и ска­зал бы там тому, кто уха­жи­ва­ет за его доче­рью: «Не про­гне­вай­ся, брат; это не наша дев­ка, чужая»; но как ниче­го подоб­но­го не слу­чи­лось, а Ори­на Миро­нов­на хотя и назы­ва­ла поклон­ни­ка сво­е­го в гла­за замор­ской пу́целкой — то есть чучел­кой, пото­му что Ори­на Миро­нов­на, как и все зем­ляч­ки ее, при­ше­пе­ты­ва­ла — хотя и не раз угра­жи­ва­ла, что наде­нет ему подой­ник с моло­ком на голо­ву, но либо пожа­ле­ла молоц­ка, либо пожа­ле­ла молод­ца, пото­му что угро­зы не испол­ни­ла и, как Кизыл­ба­ше­ву каза­лось, бра­ни­ла его и отби­ва­лась от него толь­ко для заба­вы и при­ли­чия.

В таком поло­же­нии было дело это, когда вдруг, неду­ман­но, нега­дан­но, доб­рые люди из сосед­ней ста­ни­цы при­бы­ли в дом Кра­со­точ­ки­на и при­вез­ли поклон и лас­ко­вое сло­во от ста­ри­ка Пахол­ки­на, кото­рый сва­тал Ори­ну за сына, за моло­до­го сот­ни­ка. Это было, конеч­но, дру­гое дело и не Кизыл­ба­ше­ву чета: сот­ник Пахол­кин был моло­дец молод­цом, а у отца его был хуто­рок на Камыш-Сама­ре, дру­гой на узе­нях, где ходи­ло кося­ком до десят­ка доб­рых коней, да, кро­ме того, ста­рик еже­год­но выме­ни­вал у кир­ги­зов тыся­чи по две и по три бара­нов, отго­няя их на убой в сало­топ­ни. При таких отно­ше­ни­ях не толь­ко Кизыл­ба­ше­ва и в помине не было в этом деле, но об нем и думать поза­бы­ли; Кра­со­точ­кин дал сло­во, и через несколь­ко дней жених наве­стил неве­сту, а вско­ре опять при­е­хал и при­вез ей в пода­рок такую соро­ку, кото­рая выстав­ле­на была целые две неде­ли напо­каз, и казач­ки съез­жа­лись даже с Бак­сая и из Кар­ма­нов­ской ста­ни­цы посмот­реть на этот пода­рок.

Кизыл­ба­ше­ва, кото­рый, как мы уже ска­за­ли, доволь­но дол­го кре­пил­ся и соби­рал­ся, поку­да обсто­я­тель­ства не поз­во­ли­ли ему поду­мать о сва­тов­стве, неуда­ча эта креп­ко сму­ща­ла. На беду не ста­ло дело за таки­ми людь­ми, кото­рые нача­ли под­тру­ни­вать над бед­ня­ком; в осо­бен­но­сти же девуш­ки, буд­то сго­во­ри­лись, ста­ли спра­ши­вать его, при встре­че, отче­го его теперь нигде не вид­но? Злоб­ное серд­це его вски­пе­ло местью, и он не раз искал слу­чая, чтоб ото­мстить Пахол­ки­ным или Кра­со­точ­ки­ным — все рав­но — за неуда­чу свою, тогда как ни те, ни дру­гие и не дума­ли о нем и мир­но и весе­ло сыг­ра­ли свою сва­дьбу.

Со вре­ме­ни это­го про­ис­ше­ствия про­шло уже с пол­го­да, но Кизыл­ба­шев не счи­тал еще, как вид­но, дела сво­е­го кон­чен­ным и, как мож­но было дога­ды­вать­ся по отве­ту его, кото­рый мы слы­ша­ли, замыш­лял что-нибудь недоб­рое. Повод же к это­му был вот какой: в собран­ном наско­ро отря­де нахо­дил­ся не толь­ко счаст­ли­вый сопер­ник Кизыл­ба­ше­ва, Пахол­кин, но и два бра­та его и дядя, и сверх того сам ста­рик Кра­со­точ­кин с сыном и пле­мян­ни­ком; сло­вом, так как каза­ки сосед­них ста­ниц вооб­ще все почти меж­ду собою в род­стве и свой­стве, то в набран­ном из Сарай­чи­ка и бли­жай­ших ста­ниц отря­де было мно­го каза­ков, рядо­вых и чинов­ных, состо­яв­ших в более или менее близ­ком род­стве с Пахол­ки­ны­ми и Кра­со­точ­ки­ны­ми. Кизыл­ба­шев, состо­яв­ший на линей­ной служ­бе, где изред­ка толь­ко встре­чал­ся с кем-нибудь из этих людей, теперь вне­зап­но сошел­ся со все­ми с ними лицом к лицу. Встре­ча столь­ких нена­вист­ных лиц воз­му­ти­ла его и про­бу­ди­ла дав­ниш­нюю зло­бу.

Отряд сде­лал до вече­ра, с при­ва­лом, очень боль­шой пере­ход, но, не настиг­нув хищ­ни­ков, оста­но­вил­ся с тем, что­бы назав­тра про­дол­жать поиск свой и напасть на аулы, к кото­рым гра­би­те­ли при­над­ле­жа­ли. Зная опас­ность сво­е­го поло­же­ния, каза­ки при­ня­ли все обыч­ные предо­сто­рож­но­сти и не толь­ко выста­ви­ли цепь вокруг все­го ста­на, но и еще осо­бен­ную вокруг все­го табу­на, пото­му что лоша­дей надоб­но было пус­кать ночью на под­нож­ный корм.

Когда ста­ли вызы­вать по наря­ду кара­уль­ных в ноч­ную цепь, на вто­рую или тре­тью сме­ну, то в чис­ле черед­ных одно­го не досчи­ты­ва­лись: ока­за­лось, что Кизыл­ба­ше­ва нет. Пусти­ли голос и про­кри­ча­ли по все­му отря­ду, иска­ли вез­де, пола­гая, не заснул ли он где, — но нигде его не ока­за­лось, и ника­ко­го сле­да его не нашли. Никто не знал, что поду­мать. «Сошел с ума наш Кизыл­ба­шев, — гово­ри­ли каза­ки, — диво куда он запро­па­стил­ся: а был тут с вече­ра — раз­ве не под­хва­ти­ли ль его как-нибудь вти­хо­мол­ку кар­са­ки (т. е. кир­ги­зы)?»

А Кизыл­ба­шев, меж­ду тем, раз­уз­нав о бли­зо­сти аулов, решил­ся на небы­ва­лое дело: он бежал из отря­да с тем, что­бы под­ве­сти непри­я­те­ля, напасть врас­плох и уни­что­жить, как он наде­ял­ся в сле­пой зло­бе сво­ей, весь отряд. Несчаст­ная мысль эта посе­ли­лась в нем уже в то самое вре­мя, как толь­ко весь отряд был в сбо­ре и Кизыл­ба­шев уви­дел, что тут нахо­ди­лась боль­шая часть мни­мых непри­я­те­лей его, по край­ней мере нена­вист­ных ему людей. И в надеж­де погу­бить их он не поща­дил нико­го и не поду­мал даже о себе самом…

Еще было тем­но, и восток не обо­зна­чил­ся заре­вом; весь отряд поко­ил­ся, одни толь­ко часо­вые на цепи пере­кли­ка­лись, как три отча­ян­ные моло­дые кир­ги­за, будучи под­ве­де­ны к отря­ду отступ­ни­ком и измен­ни­ком, лег­ли наземь в таком рас­сто­я­нии от отря­да, как толь­ко мог­ли рас­слы­шать фыр­ка­нье и чиха­нье каза­чьих лоша­дей, и пополз­ли по тра­ве. Один слу­жил вожа­ком, дру­гие два полз­ли за ним и вовсе не поды­ма­ли голо­вы, пола­га­ясь во всем на пере­до­во­го, кото­рый оста­нав­ли­вал­ся на каж­дых деся­ти-пят­на­дца­ти шагах и осто­рож­но ози­рал­ся кру­гом, едва толь­ко отде­ляя голо­ву от зем­ли. Они полз­ли с такой осто­рож­но­стью, что шоро­ху было не более, как от змеи. У каж­до­го из них висел на поя­се доб­рый нож; одеж­да на них была самая лег­кая — одни лох­мо­тья, ору­жия, кро­ме ножа, ника­ко­го. Таким обра­зом под­полз­ли они вплоть к цепи, и уви­дать их, по тем­но­те ночи, было невоз­мож­но. Выждав удоб­ную мину­ту, когда оба смеж­ные часо­вые обо­ро­ти­лись в про­тив­ную сто­ро­ну, воры про­полз­ли внутрь цепи и вско­ре очу­ти­лись посре­ди пасу­щих­ся стре­но­жен­ных лоша­дей. Тут каж­дый из них окли­кал поти­хонь­ку и огла­дил по лоша­ди, поспеш­но пере­ре­зал ножом тре­но­гу и сде­лал то же у несколь­ких сосед­них лоша­дей; тогда все трое вско­чи­ли на коней, со страш­ным вне­зап­ным гиком пусти­лись ска­кать во весь дух без узды, куда лоша­ди угод­но, про­дол­жая дикий, неисто­вый рев свой, пого­няя лошадь под собой тыч­ка­ми ножа и пора­жая им на ска­ку лоша­дей впра­во и вле­во. Весь табун шарах­нул­ся, ни одна тре­но­га не удер­жа­лась, и оша­лев­шие кони понес­лись вслед за про­ска­кав­ши­ми всад­ни­ка­ми, опро­ки­нув перед собою кара­уль­ную цепь.

Каза­ки в ту же мину­ту вско­чи­ли, ухва­тив­шись за ору­жие; и была пора, пото­му что шай­ка в несколь­ко сот чело­век с таким же неисто­вым, диким ревом кину­лась теперь на отряд. Как ни жесток быва­ет подоб­ный при­ступ, но при устой­ке и встре­че ружей­ным огнем нестрой­ная тол­па все­гда поспеш­но отсту­па­ет, воз­об­нов­ляя напа­де­ния свои посте­пен­но и с мень­шею отва­гою и мень­шею уда­чею, пото­му что каза­ки выиг­ры­ва­ют вре­мя, могут собрать­ся в поряд­ке и успе­ва­ют заря­дить ружья. Так было и тут: кир­ги­зы, после несколь­ких отча­ян­ных попы­ток, отсту­пи­ли; вопли их слы­ша­лись в отда­ле­нии, отряд даже пустил­ся было пре­сле­до­вать их. Но пеший кон­но­му не това­рищ, и сот­ник Пахол­кин оста­но­вил бес­по­лез­ное рве­ние каза­ков. В целом отря­де не оста­лось более пяти лоша­дей; луч­шие каза­ки вско­чи­ли на них и понес­лись во весь дух за ото­гнан­ным табу­ном.

Заря уже начи­на­ла зани­мать­ся, когда пого­ня взя­ла на вид хищ­ни­ков, гнав­ших лоша­дей с воз­мож­ною поспеш­но­стью. Одна толь­ко из пяти лоша­дей была доволь­но бой­ка и надеж­на, на осталь­ных нель­зя было поло­жить­ся. Уряд­ник Кра­со­точ­кин, лихой ста­рик, тесть Пахол­ки­на, сидел на этой лоша­ди и решил­ся попы­тать сча­стия, не дожи­да­ясь отстав­ших четы­рех това­ри­щей сво­их. Он пустил­ся во весь дух, обска­кал табун, не обра­щая ника­ко­го вни­ма­ния на тре­во­гу, под­ня­тую кир­ги­за­ми, повер­нул кру­то в бок лоша­дям, ско­лол одно­го из воров, кинув­ших­ся ему навстре­чу, и с таким же диким ревом про­ска­кал попе­рек все­го табу­на, увле­кая шарах­нув­ших­ся сно­ва коней за собою. Дав зна­чи­тель­ный круг и ска­ча впе­ре­ди, Кра­со­точ­кин воро­тил бла­го­по­луч­но часть табу­на и при­вел его в стан, меж­ду тем как отстав­шие четы­ре каза­ка подо­спе­ли и защи­ти­ли отби­тую добы­чу свою от новых напа­де­ний.

Как толь­ко лоша­ди при­бы­ли в стан, то мгно­вен­но были осед­ла­ны, и Пахол­кин пустил­ся с луч­ши­ми каза­ка­ми в пого­ню за шай­кой. Настиг­нув ее, он частию раз­бил, частию рас­се­ял ее и успел захва­тить в плен до пяти чело­век, в чем, кро­ме пока­за­ния хищ­ни­ков, и состо­я­ла цель поис­ка его; эти пять чело­век долж­ны были выру­чить весь отряд из беды.

Уби­тых не воро­тить, и пото­му кир­ги­зы об них мало забо­тят­ся, кро­ме того, что ста­ра­ют­ся увез­ти тру­пы с собою для погре­бе­ния; но о плен­ных они чрез­вы­чай­но хло­по­чут и для выку­па их гото­вы сде­лать все, что могут, ниче­го не жалея. Когда обод­ня­ло, весь отряд собрал­ся опять на ста­но­ви­ще; пере­счи­та­ли людей и лоша­дей и уви­де­ли, что, кро­ме Кизыл­ба­ше­ва, все каза­ки были нали­цо, в том чис­ле двое или трое ранен­ных пикой или чека­ном; но недо­ста­ва­ло еще до семи­де­ся­ти лоша­дей. Рас­смот­рев и разо­брав плен­ни­ков сво­их, Пахол­кин выбрал из них одно­го про­сто­го кир­ги­за, сверх того еще и ране­но­го, дал ему одну из пло­хих лоша­дей и, настра­щав поряд­ком, при­ка­зал ехать к сул­та­ну Юсуфу Гали­ке­е­ву, началь­ни­ку шай­ки, и объ­явить, что если до полу­дня не будут достав­ле­ны все лоша­ди и бег­лец Кизыл­ба­шев, то кир­ги­зы най­дут на этом месте четы­рех плен­ни­ков, заби­тых до смер­ти нагай­ка­ми; отряд же высту­пит, с тем чис­лом кон­ных, сколь­ко есть, для раз­граб­ле­ния аулов Гали­ке­е­ва и будет резать все, что ни попа­дет­ся ему под руку.

Часа через три гонец от сул­та­на Гали­ке­е­ва при­ска­кал, согла­ша­ясь на пред­ло­же­ния о раз­мене плен­ных, но про­сил при­ба­вить несколь­ко часов сро­ка, пото­му что лоша­ди были загна­ны дале­ко и посла­но за ними вдо­гон­ку. Раз­мен состо­ял­ся напо­ло­ви­ну: коней при­гна­ли, за ране­ных и неотыс­кан­ных лоша­дей кир­ги­зы дали сво­их, но Кизыл­ба­ше­ва, кото­ро­го, конеч­но, не пожа­ле­ли бы при таких обсто­я­тель­ствах, выдать не мог­ли, несмот­ря ни на какие насто­я­ния Пахол­ки­на, уве­ряя, что он скрыл­ся. Поэто­му сот­ник счел себя впра­ве не выда­вать и плен­ных, утвер­ждая, что дого­вор со сто­ро­ны кир­ги­зов не испол­нен; тогда эти взду­ма­ли тре­бо­вать обрат­но лоша­дей; завя­зал­ся спор, а нако­нец и дра­ка, кото­рая кон­чи­лась весь­ма невы­год­но для кир­ги­зов: каза­ки жесто­ко нака­за­ли их, напав еще вто­рич­но на при­бли­зив­шу­ю­ся шай­ку, и гна­ли ее, поби­вая, до самой ночи. Таким обра­зом, отряд Пахол­ки­на воро­тил­ся бла­го­по­луч­но в Сарай­чик, с пес­ня­ми и побед­ны­ми кли­ка­ми, не поте­ряв ни одно­го чело­ве­ка, а сде­лал свое дело: нака­зав хищ­ни­ков поряд­ком и ото­гнав доволь­но ско­та. Весть об измене Кизыл­ба­ше­ва, о кото­ром не было ни слу­ху ни духу, разо­шлась вско­ре по все­му вой­ску, и едва ли на чью-нибудь голо­ву было когда-либо про­из­не­се­но столь­ко про­кля­тий, сколь­ко доста­лось от мала и вели­ка на долю позор­ной памя­ти это­го несчаст­но­го полу­пер­си­я­ни­на. Про­шло несколь­ко лет, и о Кизыл­ба­ше­ве не было речи; все све­де­ния из сте­пи под­твер­ди­ли пер­во­на­чаль­ное изве­стие, что он про­пал без вести.

Одна­жды, в тем­ную и бур­ную осен­нюю ночь, повто­ри­лось почти то же, что было опи­са­но нами в нача­ле это­го рас­ска­за: шай­ка кир­ги­зов про­рва­лась или про­кра­лась внутрь линии непо­да­ле­ку Коже­ха­ро­во; пущен­ные по линии мая­ки под­ня­ли на ноги все насе­ле­ние, и собран­ный отряд пошел вслед за гра­би­те­ля­ми. Он к вече­ру оста­но­вил­ся, при­сло­нив­шись тылом к озе­ру, где было хоро­шее паст­би­ще, выста­вил впе­ре­ди цепь и послал разъ­езд до извест­но­го уро­чи­ща, где был кру­той обшир­ный яр, чтоб удо­сто­ве­рить­ся, нет ли там заса­ды.

Разъ­езд подъ­е­хал к уро­чи­щу уже в сумер­ки и пустил­ся на несколь­ко верст, для осмот­ра, вдоль яра. Все было мерт­во и пусто, нигде и сле­дов аула или сто­яв­шей шай­ки не най­де­но. Вдруг (я гово­рю по сло­вам разъ­езд­ных каза­ков) кон­ный казак выез­жа­ет вплоть перед ними из овра­га: кив­нув голо­вой, он берет­ся за шап­ку, буд­то здо­ро­ва­ет­ся, и роб­ко объ­ез­жа­ет вокруг разъ­ез­да. Явле­ние это до того пора­зи­ло каза­ков, что они сто­я­ли несколь­ко минут как вко­пан­ные и даже не окли­ка­ли встреч­но­го и не пода­ли голо­са… Нако­нец уряд­ник, узнав в каза­ке этом Кизыл­ба­ше­ва, назвал его по име­ни и звал к себе, убеж­дая пока­ять­ся в гре­хах сво­их и доб­ро­воль­но явить­ся к началь­ству… Кизыл­ба­шев не отве­чал спер­ва ниче­го, но, покру­жив, стал рас­спра­ши­вать, что дела­ет­ся в вой­ске: кто теперь ата­ман, дома ли такие-то каза­ки, и проч. Уряд­ник повто­рил ему насто­я­ние свое, чтоб он ехал с ними, а когда тот, кив­нув опять слег­ка голо­вой, пере­дви­нул шап­ку, в виде покло­на, и пово­ро­тил лошадь к овра­гу, то уряд­ник кинул­ся за ним и про­тя­нул уже руку, чтоб схва­тить, как вдруг его не ста­ло. Уряд­ник и разъ­езд­ные каза­ки пере­кре­сти­лись, про­чи­та­ли «Аминь, аминь, рас­сы­пь­ся», поис­ка­ли еще несколь­ко вре­ме­ни пере­мет­чи­ка, но, не най­дя ниче­го, воро­ти­лись.

То же почти слу­чи­лось на сле­ду­ю­щую вес­ну, когда неболь­шой каза­чий отряд послан был на помощь сул­та­ну-пра­ви­те­лю по пово­ду баран­ты и уго­нов. И тут опять ночью неча­ян­но подъ­е­хал к отря­ду казак, буд­то из зем­ли вырос; роб­ко при­бли­жал­ся, но все дер­жал­ся поодаль; и опять рас­спра­ши­вал, что дела­ет­ся в вой­ске. Все, кто зна­вал Кизыл­ба­ше­ва, узна­ли его; каза­ки бро­си­лись и окру­жи­ли было его, но он про­пал опять на месте, буд­то про­ва­лил­ся сквозь зем­лю.

С это­го вре­ме­ни ураль­ским отря­дам частень­ко слу­ча­ет­ся видеть в сте­пи полу­нощ­ни­ка; и полу­нощ­ник этот не кто иной, как Кизыл­ба­шев. Мно­го про­шло лет, мно­го десят­ков лет про­шло с той несчаст­ной ночи, когда без­рас­суд­ная, злоб­ная месть вос­пла­ме­ни­ла пер­сид­скую кровь это­го несчаст­но­го и как он, посяг­нув на одно из самых страш­ных пре­ступ­ле­ний, про­дал свою душу — и все еще при­ви­де­ние его шата­ет­ся по обшир­ной сте­пи, ищет и не нахо­дит покоя и, встре­тив рус­ский отряд, подъ­ез­жа­ет к нему и рас­спра­ши­ва­ет о том, что дела­ет­ся на Руси и в род­ном Ураль­ском вой­ске… Теперь уже при­вык­ли к нему и зна­ют его; каза­ки не пуга­ют­ся более это­го зага­доч­но­го явле­ния: как толь­ко уви­дят они изда­ли ночью чужо­го каза­ка на белой лоша­ди, в чапане и шап­ке ста­рин­но­го обы­ка, с густой и чер­ной круг­лой боро­дой, со смуг­ло-жел­тым, болез­нен­ным цве­том лица, с мут­ны­ми, непо­сто­ян­ны­ми гла­за­ми, так и тво­рят молит­ву и гово­рят друг дру­гу: «Гля­ди, полу­нощ­ник!»

Источ­ник: В. И. Даль. Полу­нощ­ник. (Ураль­ское пре­да­ние) // Пол­ное собра­ние сочи­не­ний Вла­ди­ми­ра Даля (Каза­ка Луган­ско­го). Том 7. — СПб., М., 1898.