Встреча и беседа с Ириной Бунтовой

Утром 19 сен­тяб­ря 1833 года Даль отпра­вил­ся с Пуш­ки­ным из Орен­бур­га в Берд­скую ста­ни­цу, быв­шую сто­ли­цу Пуга­че­ва. «Я взял с собою ружье,— вспо­ми­нал Даль, — и с нами было еще чело­ве­ка два охот­ни­ков».

При­ме­ча­ние: Одним из них был Кон­стан­тин Демья­но­вич Артю­хов, инже­нер- капи­тан, дирек­тор Орен­бург­ско­го кадет­ско­го кор­пу­са, дру­гим — кто-то из адъ­ютан­тов губер­на­то­ра В.А. Перов­ско­го (либо гвар­дии капи­тан Ники­та Мака­ро­вич Калу­стов, либо надвор­ный совет­ник камер-юнкер Нико­лай Нико­ла­е­вич Дура­сов, либо гвар­дии рот­мистр Сер­гей Гав­ри­ло­вич Чиля­ев; послед­не­го Пуш­кин знал по встре­че в Закав­ка­зье летом 1829 г.

Доро­га ока­за­лась недаль­ней — каких-то шесть или семь верст от горо­да. С севе­ро-восточ­но­го скло­на Маяч­ной горы пут­ни­кам откры­лась пано­ра­ма «мятеж­ной сло­бо­ды», рас­ки­нув­шей­ся на бере­гу Сак­ма­ры-реки. Здесь с нояб­ря 1773 по март 1774 года рас­по­ла­га­лась став­ка Пуга­че­ва, здесь был тогда глав­ный лагерь повстан­че­ско­го вой­ска. Отсю­да водил Пуга­чев свои отря­ды на при­сту­пы к оса­жден­но­му Орен­бур­гу, а его ата­ма­ны отправ­ля­лись в даль­ние похо­ды к Уфе и Сама­ре, Челя­бин­ску и Гурье­ву, Кун­гу­ру и Каза­ни.

В Берд­ской сло­бо­де дей­ство­ва­ла Воен­ная кол­ле­гия, отсю­да рас­сы­ла­лись мани­фе­сты, сулив­шие тру­до­во­му наро­ду волю и зем­лю. В те вре­ме­на пуга­чев­ская сто­ли­ца — Бер­да насчи­ты­ва­ла все­го лишь до сот­ни дво­ров. Защи­щен­ная с запа­да рекой Сак­ма­рой, а с юга, со сто­ро­ны Орен­бур­га, огром­ным буе­ра­ком, она обне­се­на была еще обвет­ша­лым бре­вен­ча­тым тыном и рогат­ка­ми; на углах кре­пост­цы и в про­ез­жих ее воро­тах сто­я­ли пуш­ки. К 1833 году тут про­изошли пере­ме­ны: чис­ло каза­чьих дво­ров вырос­ло почти вдвое, сне­сен был за нена­доб­но­стью окру­жав­ший сло­бо­ду бре­вен­ча­тый тын, на месте сго­рев­ше­го дере­вян­но­го хра­ма выстро­и­ли в 1824 году камен­ную цер­ковь во имя Казан­ской бого­ма­те­ри.

Еще до поезд­ки в Берд­скую ста­ни­цу Даль гово­рил Пуш­ки­ну о жив­ших там ста­ру­хах, совре­мен­ни­цах Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния, кото­рые пом­ни­ли собы­тия той поры и рас­ска­зы­ва­ли о них. Каких из этих «бер­дин­ских ста­рух» мог­ли застать Пуш­кин и Даль?

Сохра­нив­ша­я­ся в Орен­бург­ском архи­ве кни­га ревиз­ских ска­зок насе­ле­ния Берд­ской ста­ни­цы по VIII реви­зии, про­во­див­шей­ся 12 апре­ля 1834 года, ука­зы­ва­ет на несколь­ких ста­рых каза­чек, кото­рые в дни сво­ей моло­до­сти были оче­вид­ца­ми вос­ста­ния и виде­ли само­го Пуга­че­ва. В их чис­ле — Ната­лья Коз­ло­ва (78 лет), Авдо­тья Воро­бье­ва (75 лет), Ага­фья Сит­ни­ко­ва (73 года), Васи­ли­са Стро­га­но­ва (73 года). Была сре­ди них и 100-лет­няя Анна Коно­но­ва (при­ме­ча­ние Берд­ской сло­бо­ды: Кон­но­ва?), кото­рой в дни вос­ста­ния испол­ни­лось сорок.

Но в кни­ге ревиз­ских ска­зок ока­зал­ся и суще­ствен­ный про­бел.

Даль вспо­ми­нал, что когда он с Пуш­ки­ным и дру­ги­ми попут­чи­ка­ми при­е­ха­ли в Берд­скую ста­ни­цу, «пора была рабо­чая, каза­ков ни души не было дома, но мы отыс­ка­ли ста­ру­ху, кото­рая зна­ла, виде­ла и пом­ни­ла Пуга­ча. Пуш­кин раз­го­ва­ри­вал с нею целое утро». Вспо­ми­ная встре­чу с этой ста­ру­хой, поэт писал жене:

«В деревне Бер­де, где Пуга­чев про­сто­ял 6 меся­цев, имел я une bone fortune (прим. боль­шой успех) — нашел 75-лет­нюю казач­ку, кото­рая пом­нит это вре­мя, как мы с тобою пом­ним 1830 год. Я от нее не отста­вал…» (IX, 83).

Запи­сан­ные со слов ста­рой жен­щи­ны вос­по­ми­на­ния о Пуга­че­ве и его вре­ме­ни Пуш­кин отме­тил ремар­ка­ми: «Ста­ру­ха в Бер­де», «В Бер­де от ста­ру­хи» (IX, 496, 497).

Сви­де­тель­ства о встре­чах с нею при­во­дят­ся так­же в пись­мах Е. 3. Воро­ни­ной, в днев­ни­ке К.А. Буха, в мему­ар­ной замет­ке А.И. Мак­ше­е­ва, но и из них никто не назвал име­ни берд­ской собе­сед­ни­цы Пуш­ки­на.

Фами­лию ее впер­вые уста­но­вил орен­бург­ский кра­е­вед С.Н. Сева­стья­нов, посе­тив­ший Берд­скую ста­ни­цу в 1899 году. Он встре­тил­ся там с казач­кой Аку­ли­ной Тимо­фе­ев­ной Бли­но­вой, оче­ви­ди­цей пре­бы­ва­ния поэта в Берд­ской ста­ни­це. Бли­но­ва рас­ска­за­ла, что с Пуш­ки­ным в тот памят­ный день бесе­до­ва­ла (и пела ему пес­ни) берд­ская казач­ка Бун­то­ва, ста­руш­ка лет за шесть­де­сят; ее име­ни и отче­ства она не мог­ла вспом­нить.

Эти­ми ску­пы­ми дан­ны­ми и исчер­пы­ва­лись до недав­не­го вре­ме­ни све­де­ния о пуш­кин­ской собе­сед­ни­це Бун­то­вой.

Но вот в послед­ние годы ста­ли извест­ны новые мате­ри­а­лы для био­гра­фии Бун­то­вой, откры­тые кра­е­ве­дом С.А. Попо­вым в фон­дах Госу­дар­ствен­но­го архи­ва Орен­бург­ской обла­сти. В делах губерн­ской казен­ной пала­ты, сре­ди мате­ри­а­лов VII реви­зии, Сер­гей Алек­сан­дро­вич в 1965 году обна­ру­жил кни­гу ревиз­ских ска­зок насе­ле­ния Берд­ской ста­ни­цы по состо­я­нию на октябрь 1816 года. Сре­ди дру­гих жите­лей там зна­чи­лась «вдо­ва Ири­на Афа­на­сье­ва дочь, по мужу Бун­то­ва, 55 лет», с 18-лет­ней доче­рью Ната­льей и 14-лет­ним сыном Ива­ном.

Ревиз­ские сказ­ки впер­вые ука­за­ли и пол­ное имя Бун­то­вой, и ее воз­раст. По все­му выхо­ди­ло, что роди­лась она око­ло 1760 года и при Пуга­че­ве была 13-лет­ней девоч­кой — отро­че­ский воз­раст, впе­чат­ле­ния кото­ро­го сохра­ня­ют све­жесть на всю жизнь. В 1833 году, при встре­че с Пуш­ки­ным, Бун­то­вой испол­ни­лось 73 года, но, по сви­де­тель­ствам знав­ших ее, она хра­ни­ла живую память о Пуга­че­ве. Имен­но под впе­чат­ле­ни­ем бесед с Бун­то­вой и дру­ги­ми совре­мен­ни­ка­ми Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния в При­ура­лье и Повол­жье Пуш­кин писал, что имя Пуга­че­ва «гре­мит еще» в этих кра­ях и «народ живо еще пом­нит» ту пору, «кото­рую — так выра­зи­тель­но — про­звал он пуга­чев­щи­ною» (IX, 81).

12 апре­ля 1834 года в Берд­ской ста­ни­це про­хо­ди­ла VIII реви­зия насе­ле­ния. В кни­ге ревиз­ских ска­зок учтен «Иван Сте­па­нов Бун­тов, в служ­бе в Орен­бург­ском каза­чьем пол­ку с 1825 года». По отче­ству сына вид­но, что мужа Ири­ны Афа­на­сьев­ны Бун­то­вой зва­ли Сте­па­ном. А вот она сама по каким-то при­чи­нам в запи­си ока­за­лась не упо­мя­ну­той. Это дало С.А. Попо­ву повод пред­по­ло­жить, что, воз­мож­но, Бун­то­ва умер­ла вско­ре после сен­тяб­ря 1833 года, а пото­му в ревиз­ские сказ­ки 1834 года и не попа­ла. Одна­ко ее не ока­за­лось и сре­ди умер­ших, учтен­ных в мет­ри­че­ской кни­ге «Берд­ской под­го­род­ной сло­бо­ды Бого­ро­диц­кой церк­ви» за 1833 и 1834 годы.

Да ведь она и не мог­ла быть запи­сан­ной в чис­ле умер­ших, ибо жила и здрав­ство­ва­ла еще мно­го лет! 8 июля 1835 года видел ее заехав­ший в Берд­скую сло­бо­ду из Орен­бур­га инже­нер-пра­пор­щик К.А. Бух. Слу­жив­ший здесь в 1847 — 1853 годах А. И. Мак­ше­ев писал, что он в 1848 году посе­тил Бер­ды, где застал еще в живых девя­но­сто­лет­нюю совре­мен­ни­цу Пуга­че­ва, ту самую казач­ку, к кото­рой «ездил А.С. Пуш­кин в быт­ность свою в Орен­бур­ге, когда соби­рал мате­ри­а­лы для исто­рии Пуга­чев­ско­го бун­та и рас­спра­ши­вал ее о Пуга­че­ве».

При Мак­ше­е­ве она была вет­хой ста­руш­кой, забыв­шей уже мно­гое из дале­ких пуга­чев­ских вре­мен. Но само­го Пуга­че­ва пом­ни­ла еще отчет­ли­во, и на вопрос — каков он был — отве­ча­ла, по-преж­не­му назы­вая его царем: «Моло­дец был батюш­ка-госу­дарь Петр Федо­ро­вич!»

Мак­ше­ев ока­зал­ся послед­ним из заез­жих, кото­рые спра­ши­ва­ли И. А. Бун­то­ву о Пуга­че­ве. Вско­ре она скон­ча­лась. Точ­ную дату ее смер­ти уста­но­вил в 1976 году тот же неуто­ми­мый С.А. Попов. Про­смат­ри­вая мет­ри­че­скую кни­гу церк­ви Казан­ской бого­ро­ди­цы, он обна­ру­жил запись о том, что 4 июля 1848 года умер­ла «Берд­ской ста­ни­цы вдо­ва, каза­чья жена Ири­на Афа­на­сьев­на Бун­то­ва, 96 лет, холе­рою». В этой запи­си вер­на лишь точ­но ука­зан­ная дата смер­ти. Что каса­ет­ся воз­рас­та, то он завы­шен лет на восемь.

Бун­то­ва намно­го пере­жи­ла сво­е­го зна­ме­ни­то­го собе­сед­ни­ка — Пуш­ки­на…

Небезын­те­рес­ны био­гра­фи­че­ские све­де­ния об отце Бун­то­вой и ее муже. Из ее рас­ска­зов Пуш­ки­ну и Воро­ни­ной вид­но, что она в деви­че­стве была казач­кой Ниж­не­озер­ной кре­по­сти, где-то в 1780‑х годах вышла замуж за каза­ка Берд­ской сло­бо­ды Сте­па­на Бун­то­ва, у них роди­лось шесте­ро детей, из кото­рых чет­ве­ро умер­ли в мла­ден­че­стве.

Сам Сте­пан Бун­тов, соглас­но запи­си в мет­ри­че­ской кни­ге Геор­ги­ев­ской церк­ви, скон­чал­ся 25 янва­ря 1813 года, в воз­расте 60 лет, сле­до­ва­тель­но, родил­ся в 1753‑м и, будучи в 1773 — 1774 годах моло­дым 20-лет­ним каза­ком, являл­ся оче­вид­цем собы­тий Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния, в том чис­ле тех из них, кото­рые про­ис­хо­ди­ли в Берд­ской сло­бо­де, где в тече­ние пяти меся­цев рас­по­ла­га­лась став­ка Пуга­че­ва и глав­ная квар­ти­ра его вой­ска. Вос­по­ми­на­ния Сте­па­на во мно­гом послу­жи­ли для его жены источ­ни­ка­ми рас­ска­зов о собы­ти­ях в Берд­ской сло­бо­де при Пуга­че­ве.

Род Бун­то­вых вос­хо­дил, как сви­де­тель­ству­ют архив­ные доку­мен­ты, к яиц­ким каза­кам вре­мен Пет­ра I, а позд­нее — к пер­во­по­се­лен­цам Берд­ской сло­бо­ды, осно­ван­ной как кре­пость в 1737 году.

При­ме­ча­ние Берд­ской сло­бо­ды: Берд­ская кре­пость была осно­ва­на в 1736 году.

В одной из сенат­ских книг ЦГАДА содер­жит­ся «пере­пись Берд­ской кре­по­сти ата­ма­ну, стар­ши­нам и каза­кам, и их женам и детям.— майя… дня 1740 году», где зна­чит­ся рядо­вой казак «Петр Андре­ев сын Бун­тов, трид­ца­ти шести лет, Яиц­ко­го город­ка каза­чий сын, и с того город­ка запи­сал­ся в Берд­скую кре­пость в каза­ки тому три года; у него жена Мар­фа Сте­па­но­ва трит­ца­ти лет, Яиц­ко­го город­ка каза­чья дочь, ис того город­ка сошла с мужем сво­им обще, при них дети: Ники­фор четыр­на­дца­ти,— Дмит­рий деся­ти,— Ага­фья пяти лет, Авдо­тья году». Все они были стар­шей род­ней Сте­па­на Бун­то­ва и род­ствен­ни­ка­ми Ири­ны Афа­на­сьев­ны Бун­то­вой по мужу.

Бесе­дуя с при­е­хав­ши­ми 25 нояб­ря 1833 года в Берд­скую сло­бо­ду самар­ски­ми дво­ря­на­ми Шелаш­ни­ко­вы­ми и Воро­ни­ной, Бун­то­ва ска­за­ла о себе, что она дочь каза­ка Ниж­не­озер­ной кре­по­сти, где и жила в дни Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния, что отец ее слу­жил в отря­дах Пуга­че­ва под Орен­бур­гом, началь­ствуя каза­чьей коман­дой. Он-то и рас­ска­зал ей о мно­гих собы­ти­ях того вре­ме­ни — в част­но­сти, о рас­стре­ле вдо­вы комен­дан­та той кре­по­сти Е.Г. Хар­ло­вой и ее мало­лет­не­го бра­та.

Сово­куп­ность трех несо­мнен­ных фак­тов — отца Бун­то­вой зва­ли, судя по ее отче­ству, Афа­на­си­ем, был он каза­ком Ниж­не­озер­ной кре­по­сти и слу­жил у Пуга­че­ва — яви­лась отправ­ным ори­ен­ти­ром в после­ду­ю­щем био­гра­фи­че­ском разыс­ка­нии.

Ему спо­соб­ство­ва­ла наход­ка в архив­ных мате­ри­а­лах Орен­бург­ской сек­рет­ной комис­сии имен­но­го спис­ка «Ниж­не­озер­ной кре­по­сти каза­кам и раз­но­го зва­ния людям», состав­лен­но­го 9 апре­ля 1774 года в поход­ной кан­це­ля­рии гене­рал-май­о­ра П.Д. Манс­уро­ва. В спис­ке учте­но все муж­ское насе­ле­ние — 143 чело­ве­ка — как нахо­див­ше­е­ся в момент пере­пи­си в кре­по­сти, так и отсут­ство­вав­шее в ней по раз­лич­ным при­чи­нам. Лишь два Афа­на­сия вне­се­ны в спи­сок. Один из них Афа­на­сий Фро­лов, каза­чий «мало­ле­ток» (до 18 лет) явно не мог быть отцом 13-лет­ней в то вре­мя Ири­ны. Им навер­ня­ка был казак Афа­на­сий Боро­ду­лин, о кото­ром в спис­ке ска­за­но, что он в момент пере­пи­си отсут­ство­вал, так как был в чис­ле 42 каза­ков-пуга­чев­цев «в зло­дей­ской тол­пе». Боль­шая их часть вес­ной 1774 года ока­за­лась в пле­ну и содер­жа­лась под след­стви­ем в Орен­бург­ской сек­рет­ной комис­сии. Афа­на­сия Боро­ду­ли­на там не было. Неиз­вест­но, в каких местах и дол­го ли еще про­дол­жа­лись его «пуга­чев­ские стран­ствия», но, веро­ят­но, осе­нью того же года он воз­вра­тил­ся к семье в Ниж­не­озер­ную и воз­об­но­вил преж­нюю служ­бу. Со вре­ме­нем началь­ство забы­ло его «пре­гре­ше­ния». Три года спу­стя Боро­ду­лин имел уже унтер-офи­цер­ский каза­чий чин — слу­жил капра­лом.

Даль вспо­ми­нал, что ста­рая казач­ка ука­за­ла Пуш­ки­ну «на Гре­бе­ни^[1], где, по пре­да­нию, лежит огром­ный клад Пуга­ча, заши­тый в руба­ху, засы­пан­ный зем­лей и покры­тый тру­пом чело­ве­че­ским, что­бы отвесть вся­кое подо­зре­ние и обма­нуть кла­до­ис­ка­те­лей, кото­рые, дорыв­шись до тру­па, долж­ны поду­мать, что это — про­стая моги­ла».

Рас­сказ Бун­то­вой о пуга­чев­ском кла­де род­стве­нен тра­ди­ци­он­ным и излюб­лен­ным в народ­ном твор­че­стве пре­да­ни­ям о зна­ме­ни­тых кла­дах (Ива­на Гроз­но­го, ата­ма­на Куде­я­ра, Сте­па­на Рази­на) — все­гда пре­уве­ли­чен­ным, а в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве и совер­шен­но недо­сто­вер­ным. Столь же сомни­тель­но пре­да­ние о пуга­чев­ском кла­де на Гре­бе­нях, ибо извест­но, что Пуга­чев часть тро­фей­но­го иму­ще­ства хра­нил в Кар­га­лин­ской сло­бо­де в доме сво­е­го пол­ков­ни­ка Мусы Але­е­ва, а наи­бо­лее цен­ные вещи (золо­то, дра­го­цен­ные кам­ни, жем­чу­га, доро­гую одеж­ду и посу­ду, меха и др.) отсы­лал на хра­не­ние в Яиц­кий горо­док, в «дво­рец» сво­ей жены «импе­ра­три­цы» Усти­ньи Пет­ров­ны Куз­не­цо­вой; позд­нее все это было захва­че­но кара­те­ля­ми и пере­да­но вла­стям.

Вопре­ки фак­там, рас­сказ о пуга­чев­ском кла­де, яко­бы зары­том на Гре­бе­нях, про­дол­жа­ет жить в народ­ных пре­да­ни­ях о Пуга­че­ве.

Даль писал, что «ста­ру­ха спе­ла так­же несколь­ко песен, отно­сив­ших­ся к тому же пред­ме­ту, и Пуш­кин дал ей на про­ща­нье чер­во­нец». Аку­ли­на Тимо­фе­ев­на Бли­но­ва рас­ска­зы­ва­ла в 1899 году, что день той памят­ной ей встре­чи был теп­лым и ясным. Две­на­дца­ти­лет­няя Бли­но­ва сиде­ла у дома Бун­то­вой, нян­чив­шей малых детей. К ним подо­шли двое гос­под в штат­ском, «одни высо­кий^[2], дру­гой — пони­же — кур­ча­вый»,— это и был Пуш­кин. Далее Бли­но­ва рас­ска­зы­ва­ла: «у него лицо белое, а губы боль­шие, тол­стые, да уж очень меня занял ноготь на паль­це — длин­ный-пре­длин­ный, у нас таких и не носят».

Пуш­кин спро­сил Бун­то­ву: «Зна­ет ли она что-либо про Пуга­че­ва?» Та отве­ти­ла, что «все зна­ет про Пуга­че­ва и даже пес­ню, что про него сло­же­на». Попро­си­ли спеть. «Бун­то­ва спе­ла им одну пес­ню». При­ез­жие ска­за­ли: «Прав­да, прав­да, бабуш­ка», а сами «меж­ду себя сме­ют­ся» и сно­ва про­сят: «А ну-ка еще спой!» Бун­то­ва спе­ла им еще две пес­ни. «Какие сло­ва этих песен, я не упом­ню, но гово­ри­лось про Пуга­че­ва, как он вое­вал, как вешал»,— рас­ска­зы­ва­ла Бли­но­ва. Потом она вспом­ни­ла, что в одной из песен были сло­ва: «Не уме­ла ты, воро­на, ясна соко­ла пой­мать». Эта пес­ня высме­и­ва­ла цар­ско­го гене­ра­ла (воз­мож­но, В.А. Кара, коман­ди­ра пер­вой кара­тель­ной экс­пе­ди­ции про­тив вос­став­ших), не сумев­ше­го пой­мать «ясна соко­ла» — Пуга­че­ва.

Посе­тив­шая Берд­скую ста­ни­цу 25 нояб­ря 1833 года Воро­ни­на писа­ла, что ста­рая казач­ка (Бун­то­ва) «ска­зы­ва­ла… сочи­нен­ные в то вре­мя пес­ни, и мы запи­сы­ва­ли их».

Судь­ба запи­сей, к сожа­ле­нию, не извест­на.

В. И. Даль и Е. 3. Воро­ни­на вспо­ми­на­ли забав­ную исто­рию, при­клю­чив­шу­ю­ся с казач­кой после встре­чи с Пуш­ки­ным.

На про­ща­ние гость пода­рил ей чер­во­нец. «Мы уеха­ли в город,— писал Даль,— но чер­во­нец наде­лал боль­шую сума­то­ху. Бабы и ста­ри­ки не мог­ли понять, на что было чужо­му, при­ез­же­му чело­ве­ку рас­спра­ши­вать с таким жаром о раз­бой­ни­ке и само­зван­це, с име­нем кото­ро­го было свя­за­но в этом краю столь­ко страш­ных вос­по­ми­на­ний; но еще менее пости­га­ли они, за что было отдать чер­во­нец. Дело пока­за­лось им подо­зри­тель­ным: что­бы- де после не отве­чать за такие раз­го­во­ры, что­бы не дожить до како­го гре­ха-напа­сти. И каза­ки на дру­гой же день сна­ря­ди­ли под­во­ды в Орен­бург, при­вез­ли и ста­ру­ху, и роко­вой чер­во­нец и донес­ли: «Вче­ра-де при­ез­жал какой-то чужой гос­по­дин, при­ме­та­ми: собой неве­лик, волос чер­ный, куд­ря­вый, лицом смуг­лый, и под­би­вал под «пуга­чев­щи­ну» и дарил золо­том: дол­жен быть анти­христ, пото­му что вме­сто ног­тей на паль­цах ког­ти»^[3]. Пуш­кин мно­го тому сме­ял­ся».

Сама Бун­то­ва рас­ска­зы­ва­ла о том же Воро­ни­ной: «Толь­ко он со дво­ра, бабы все так на меня и наки­ну­лись. Кто гово­рит, что его подо­сла­ли, что меня в тюрь­му заса­дят за мою бол­тов­ню, кто гово­рит: «Анти­хри­ста виде­ла, ког­ти-то у него какие. Да и в писа­нии ска­за­но, что анти­христ будет любить ста­рух, застав­лять их пес­ни петь и день­га­ми ста­нет дарить». На дру­гой день, рас­ска­зы­ва­ла Бун­то­ва, яви­лась она с каза­ка­ми в Орен­бург к началь­ству: «Сми­луй­тесь, защи­ти­те меня, коли я чего напле­ла на свою голо­ву, захво­ра­ла я с думы». А те сме­ются: «Не бой­ся,— гово­рят,— это ему сам госу­дарь поз­во­лил о Пуга­че­ве вез­де рас­спра­ши­вать».

Исто­рия, при­клю­чив­ша­я­ся с Бун­то­вой после ее встре­чи с Пуш­ки­ным, отра­же­на и в неопуб­ли­ко­ван­ном днев­ни­ке К.А. Буха.

Ири­на Афа­на­сьев­на Бун­то­ва была заме­ча­тель­ной хра­ни­тель­ни­цей народ­ной памя­ти о Кре­стьян­ской войне. В ее рас­ска­зах Пуш­ки­ну Пуга­чев запе­чат­лен как выда­ю­щий­ся пред­во­ди­тель вос­став­ших, как чело­век, отзыв­чи­вый к инте­ре­сам про­сто­го наро­да. «В Бер­де Пуга­чев был любим; его каза­ки нико­го не оби­жа­ли»,— запи­са­ло ее слов поэт (IX, 496).

В вос­по­ми­на­ни­ях Даля упо­мя­ну­то не мно­гое из того, что рас­ска­зы­ва­ла о Пуга­че­ве ста­рая казач­ка. Гораз­до пол­нее ее рас­ска­зы учте­ны в руко­пи­сях Пуш­ки­на, на листах его так назы­ва­е­мых «орен­бург­ских запи­сей» и на стра­ни­цах дорож­ной запис­ной книж­ки (IX, 493, 496— 497).

Содер­жа­ние этих рас­ска­зов и харак­тер исполь­зо­ва­ния их в пуш­кин­ских про­из­ве­де­ни­ях иссле­ду­ют­ся в рабо­те П.В. Измай­ло­ва «Орен­бург­ские мате­ри­а­лы Пуш­ки­на для «Исто­рии Пуга­че­ва» и «Капи­тан­ской доч­ки». Эта же тема рас­смат­ри­ва­ет­ся мною в под­го­тов­лен­ной к изда­нию кни­ге «Над «пуга­чев­ски­ми» стра­ни­ца­ми Пуш­ки­на»; там впер­вые исполь­зо­ва­ны новые архив­ные доку­мен­ты, допол­ня­ю­щие и кор­рек­ти­ру­ю­щие рас­ска­зы Бун­то­вой…

[1] Гре­бе­ни — гор­ный отрог в 10—12 вер­стах от Берд­ской ста­ни­цы. к севе­ро-восто­ку от нее н выше по реке Сак­ма­ре.
[2] К.Д. Артю­хов.
[3] «Пуш­кин носил ног­ти необык­но­вен­ной дли­ны; это была причу­да его» (прим, В. И, Даля).

Источ­ник: «Встре­ча в Орен­бур­ге» / Р.В. Овчин­ни­ков // Рифей: ураль­ский лите­ра­тур­но-кра­е­вед­че­ский сбор­ник. – Челя­бинск: Южно-Ураль­ское кн. изд-во, 1981. – С. 7–45.