Трагедия казачки Ирины Репиной (историческая реконструкция)

(Текст под­го­тов­лен на осно­ве архив­ных доку­мен­тов Сек­рет­ной комис­сии)

Оса­да Орен­бур­га вой­ска­ми Еме­лья­на Пуга­че­ва в 1773–1774 годах состо­я­ла не толь­ко из сра­же­ний и мани­фе­стов. За ними скры­ва­ют­ся лич­ные тра­ге­дии, кото­рые сего­дня мож­но вос­ста­но­вить по архив­ным делам Сек­рет­ной след­ствен­ной комис­сии. Одна из таких судеб — исто­рия Ири­ны Репи­ной. В архив­ных делах ее имя пишет­ся по-раз­но­му: Ири­на Репи­на, а в неко­то­рых про­то­ко­лах — Ири­на Федо­ро­ва (дочь), по отче­ству отца — Федо­ра.

Происхождение и семья

Муж Ири­ны, Васи­лий Ива­нов сын Репин, про­ис­хо­дил из двор­цо­вых кре­стьян села Вин­нов­ка Сим­бир­ско­го уез­да. Его отца, Ива­на Репи­на, по набо­ру отве­ли и опре­де­ли­ли каза­ком в ново­по­се­лен­ную Бор­скую кре­пость на Самар­ской линии (осно­ван­ную в 1736 году), где он вско­ре умер. Васи­лий остал­ся с пре­ста­ре­лой мате­рью Мар­фой Еме­лья­нов­ной. По его соб­ствен­ным пока­за­ни­ям, на момент смер­ти отца ему «мину­ло воз­рас­том пят­нат­ца­ти лет», а точ­ную дату он вспом­нить не мог: «в кото­ром имян­но году от того… вре­мене ска­зать непа­мят­но». Поз­же Васи­лий Репин был зачис­лен каза­ком в Бор­скую кре­пость, а семья пере­бра­лась в Орен­бург­скую Заго­род­ную Его­рьев­скую (Геор­ги­ев­скую) сло­бо­ду — сего­дня этот исто­ри­че­ский каза­чий рай­он Орен­бур­га изве­стен как Фор­штадт.

Ири­на Федо­ро­ва ста­ла его вто­рой женой, одна­ко это­му бра­ку пред­ше­ство­ва­ла дол­гая и запу­тан­ная исто­рия. Она про­ис­хо­ди­ла из той же Вин­нов­ки и была доче­рью двор­цо­во­го кре­стья­ни­на Федо­ра Пас­ту­хо­ва. Соглас­но доно­ше­нию само­го Репи­на, будучи деви­цей и «тогдаш­ней житель­кой» Бор­ской кре­по­сти, Ири­на «сошла с ним доб­ро­воль­но… без­пись­мен­но, а не воров­ски и не по како­му, без вся­ка­го раз­бою и убой­ства» — то есть ушла с ним по соб­ствен­ной воле, без над­ле­жа­ще­го пись­мен­но­го вида, но без кри­ми­наль­но­го умыс­ла. Впо­след­ствии Ири­на «вто­рич­но в бегах нахо­ди­лась» — то есть поки­да­ла место житель­ства во вто­рой раз. Неко­то­рое вре­мя она про­жи­ва­ла в Бор­ской кре­по­сти у хорун­же­го Ники­ты Рогож­ни­ко­ва, одна­ко, как осо­бо под­чер­ки­вал Репин, «в заму­же­стве не была, и подо­зре­ния не име­ла».

Нахо­дясь на погра­нич­ной линии, Ири­на «по линии нахо­ди­лась в чест­ном житии». В под­твер­жде­ние ее доб­ро­по­ря­доч­ной репу­та­ции Репин ссы­лал­ся на широ­кий круг сви­де­те­лей — свя­щен­ни­ка Сте­фа­на Ильи­на (впо­след­ствии пере­ве­ден­но­го в Зела­ир­скую кре­пость), дра­гун­ско­го коман­ди­ра Ива­на Нем­цо­ва, унтер-офи­це­ра Андрея Тихо­ми­ро­ва, мест­но­го дьяч­ка и каза­ков Арта­мо­на Сила­но­ва и Илью Реше­то­ва. Одним из клю­че­вых сви­де­те­лей по это­му делу про­хо­дил Ники­та Репин, стар­ший брат Васи­лия.

Об обсто­я­тель­ствах пер­во­го бра­ка Васи­лия Репи­на име­ю­щи­е­ся в нашем рас­по­ря­же­нии архив­ные доку­мен­ты умал­чи­ва­ют — неиз­вест­ны ни имя пер­вой жены, ни вре­мя и при­чи­на окон­ча­ния это­го бра­ка. Един­ствен­ным ука­за­ни­ем слу­жит фор­му­ли­ров­ка само­го доно­ше­ния, где Репин про­сит духов­ное прав­ле­ние раз­ре­шить ему «в сожи­тие дру­гою женою», то есть всту­пить во вто­рой по сче­ту брак. Лишь в декаб­ре 1758 года Орен­бург­ское духов­ное прав­ле­ние, по про­ше­нию Репи­на, подан­но­му через диа­ко­на орен­бург­ско­го Пре­об­ра­жен­ско­го собо­ра Иоси­фа Луки­на, «руку при­ло­жив­ше­го» за негра­мот­но­го каза­ка, раз­ре­ши­ло Васи­лию всту­пить в новый брак с Ири­ной Федо­ро­вой.

Новая жена была на несколь­ко лет стар­ше мужа, что хоро­шо вид­но по цер­ков­ным испо­вед­ным рос­пи­сям, даже несмот­ря на то, что при­ход­ские свя­щен­ни­ки часто оши­ба­лись в воз­расте. Так, в Духов­ной рос­пи­си Тро­иц­кой церк­ви за 1761 год Васи­лию Репи­ну запи­са­но 33 года, а его жене Ирине — 35 или 36 лет. В ана­ло­гич­ном доку­мен­те за 1773 год Васи­лию ука­за­но 40 лет, его жене Ирине — 45 лет, а их един­ствен­ной доче­ри Елене испол­ни­лось 7 лет. Имен­но этой Ирине Федо­ровне Репи­ной и суж­де­но было вско­ре ока­зать­ся в водо­во­ро­те пуга­чев­ско­го бун­та.

Плен (18 октября 1773 года)

В октяб­ре 1773 года вой­на вплот­ную подо­шла к Орен­бур­гу. Перед самым нача­лом пуга­чев­ской оса­ды воен­ный губер­на­тор Иван Рейн­сдорп при­ка­зал пол­но­стью выжечь каза­чий Фор­штадт, что­бы насту­па­ю­щие повстан­цы не мог­ли исполь­зо­вать обы­ва­тель­ские дома для укры­тия. В пла­ме­ни это­го страш­но­го пожа­ра сло­бо­да сго­ре­ла дотла — уце­ле­ла лишь камен­ная Геор­ги­ев­ская цер­ковь. Семья Репи­ных, бро­сив пепе­ли­ще сво­е­го дома, вме­сте с дру­ги­ми фор­штадт­ца­ми укры­лась за зем­ля­ным валом Орен­бург­ской кре­по­сти.

Запер­тый в коль­цо город мгно­вен­но ока­зал­ся пере­на­се­лен, начал­ся голод, воз­ник­ла ост­рая нуж­да в про­до­воль­ствии и фура­же для спа­сен­но­го ско­та. Имен­но поэто­му 18 октяб­ря Ири­на Репи­на вме­сте с тре­мя дру­ги­ми казач­ка­ми — Васи­ли­сой Бори­со­вой (женой Сте­па­на Семья­но­ва), Татья­ной Андре­евой (женой Миха­и­ла Чере­му­хи­на) и Ната­льей Его­ро­вой (женой Пет­ра Бобы­ле­ва) — реши­лась на отча­ян­ный шаг: выехать из Орен­бур­га за реку Яик, что­бы нако­сить сена для ско­та.

За рекой жен­щин настиг кон­ный пат­руль пуга­чев­цев («рей­зе­ры»). Каза­чек взя­ли в плен и доста­ви­ли сна­ча­ла в лагерь под уро­чи­щем Маяк, а отту­да отпра­ви­ли в Берд­скую сло­бо­ду.

Две недели в Берде (3–4 ноября 1773 года)

В мятеж­ной сло­бо­де Ири­на про­ве­ла чуть более двух недель и ста­ла сви­де­тель­ни­цей несколь­ких собы­тий.

3 нояб­ря в Бер­ду вер­нул­ся казак Андрей Евстра­тов, вое­вав­ший на сто­роне вос­став­ших. Он рас­ска­зы­вал плен­ным жен­щи­нам, что в тот день они едва не взя­ли Орен­бург, так как уже всхо­ди­ли на город­скую («городц­кую») сте­ну. Одна­ко штурм сорвал­ся — Евстра­тов жало­вал­ся, что их «выда­ли баш­кир­цы», а выслан­ные из горо­да пра­ви­тель­ствен­ные отря­ды («коман­ды») поби­ли мно­же­ство бун­тов­щи­ков, точ­ное чис­ло кото­рых неиз­вест­но.

4 нояб­ря в Берд­скую сло­бо­ду при­был сам Еме­льян Пуга­чев. Повстан­цы пере­шли туда из лаге­ря в лугах вдоль Сак­ма­ры и рас­по­ло­жи­лись в каза­чьих избах, а сам Пуга­чев занял дом каза­ка Кон­стан­ти­на Сит­ни­ко­ва. Сре­ди мятеж­ни­ков шли раз­го­во­ры, что Пуга­чев наме­рен сто­ять под Орен­бур­гом всю зиму — «толи­коб орен­бург взять».

Пони­мая, что оса­да затя­ги­ва­ет­ся, и видя, что они бук­валь­но «поми­ра­ют голод­ною смер­тию», Ири­на и Татья­на Чере­му­хи­на нача­ли умо­лять сот­ни­ка Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска Тимо­фея Ива­но­ви­ча Паду­ро­ва, пере­шед­ше­го на сто­ро­ну Пуга­че­ва и став­ше­го у него пол­ков­ни­ком, отпу­стить их в Орен­бург к детям. У само­го Паду­ро­ва в оса­жден­ном Орен­бур­ге тоже оста­ва­лась семья — жена и сын Ники­та, поэто­му он искал надеж­ный спо­соб пере­дать весть в город.

Тайное поручение (5 ноября 1773 года)

Паду­ров и пуга­чев­ский писарь Мак­сим Уса­чев реши­ли исполь­зо­вать жен­щин в каче­стве курье­ров. Они под­го­то­ви­ли уль­ти­ма­тум («лист») к орен­бург­ско­му губер­на­то­ру Ива­ну Рейн­сдор­пу, в кото­ром гово­ри­лось, что, если горо­жане доб­ро­воль­но вый­дут к само­зван­цу («вытти к само­зван­цу»), он их поща­дит и будет жало­вать («не уби­ет, но еще и жало­вать будет»), в про­тив­ном же слу­чае — пуга­чев­цы при­сту­пят к Орен­бур­гу, выжгут город дотла, а людей погу­бят.

Пято­го нояб­ря Паду­ров объ­явил Репи­ной и Чере­му­хи­ной, что они сво­бод­ны. На про­ща­ние он вру­чил Ирине пись­мо, при­ка­зав пере­дать его в Орен­бур­ге «тихонь­ко». Что­бы жен­щи­на не при­вле­ка­ла вни­ма­ния кара­у­лов на пере­до­вой, Паду­ров забрал у нее теп­лую шубу и выдал вза­мен про­стую, непри­мет­ную кре­стьян­скую понит­ку — серый каф­тан из гру­бо­го сук­на, в кото­ром она мог­ла лег­ко сме­шать­ся с тол­пой бежен­цев («меж серы­ми людь­ми»).

Дея­тель­ность Паду­ро­ва в лаге­ре вооб­ще была мно­го­сто­рон­ней. Поми­мо уль­ти­ма­ту­ма, он отпра­вил в Орен­бург два лич­ных пись­ма: ата­ма­ну Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска Васи­лию Могу­то­ву и стар­шине яиц­ких каза­ков Мар­те­мья­ну Боро­ди­ну, при­зы­вая их поко­рить­ся вла­сти Пуга­че­ва.

Возвращение и арест (5 ноября 1773 года)

В тот же день, 5 нояб­ря, Ири­на Репи­на вошла в Орен­бург. Одна­ко остать­ся неза­ме­чен­ной ей не уда­лось — ее сра­зу же задер­жа­ли и доста­ви­ли на допрос к под­по­ру­чи­ку Орен­бург­ско­го гар­ни­зо­на Димит­рию Ива­но­ву Зубо­ву. Под стра­хом смер­ти она покля­лась, что пока­за­ла «самую истин­ную нелож­ную и сущую прав­ду» (заявив, что в слу­чае лжи «соглас­на под­вер­га­ти­ся себя смерт­ной каз­ни»), и подроб­но рас­ска­за­ла обо всем, что виде­ла в Берд­ской сло­бо­де: о при­бы­тии Пуга­че­ва, о настро­е­ни­ях в его лаге­ре и о пере­да­че пись­ма. Посколь­ку сама казач­ка была негра­мот­ной, за нее в про­то­ко­ле рас­пи­сал­ся под­по­ру­чик Зубов.

Любо­пыт­ная, почти детек­тив­ная деталь оста­лась в кон­це испи­сан­но­го кан­це­ля­ри­стом листа с пока­за­ни­я­ми Ири­ны, где писец вывел, но затем густо зачерк­нул фра­зу: «и буде они само­зван­ца схва­тятъ». Что это было? Что имен­но име­лось в виду, мы можем толь­ко пред­по­ла­гать. Воз­мож­но, речь шла о слу­хах о воз­мож­ной выда­че Пуга­че­ва вла­стям, но сле­до­ва­те­ли реши­ли не остав­лять на бума­ге столь дели­кат­ную инфор­ма­цию, посчи­тав ее пустой сплет­ней, и выма­ра­ли строч­ку.

Одна­ко допрос сво­бо­ды Ирине не вер­нул. При обыс­ке у нее нашли те самые скры­тые пуга­чев­ские про­кла­ма­ции, при­чем здесь кро­ет­ся инте­рес­ная исто­ри­че­ская несты­ков­ка доку­мен­тов. Соглас­но пока­за­ни­ям Ири­ны, Паду­ров забрал у нее шубу, выдав вза­мен понит­ку. Одна­ко в про­то­ко­ле обыс­ка ука­за­но, что бума­ги были най­де­ны заши­ты­ми в пле­чах шубы. Веро­ят­но, казач­ка наде­ла выдан­ную понит­ку поверх сво­ей ста­рой одеж­ды, либо кан­це­ля­ри­сты при обыс­ке назва­ли шубой любой теп­лый каф­тан. Из-за этих писем, пред­на­зна­чав­ших­ся для город­ских обы­ва­те­лей, «дабы согла­ся само­зван­цу сда­ли­ся», Ири­ну запо­до­зри­ли в шпи­о­на­же и пособ­ни­че­стве бун­тов­щи­кам. Ее поме­сти­ли под кара­ул на Ама­нат­ный двор Орен­бур­га.

Здесь сто­ит сде­лать неболь­шое отступ­ле­ние и рас­ска­зать, куда имен­но при­вез­ли аре­сто­ван­ную Ири­ну. Ама­нат­ный двор в Орен­бур­ге — это казен­ное дере­вян­ное зда­ние, пред­на­зна­чен­ное для содер­жа­ния «ама­на­тов» (залож­ни­ков). В XVIII веке рус­ские погра­нич­ные вла­сти часто исполь­зо­ва­ли такую прак­ти­ку: бра­ли знат­ных залож­ни­ков от сосед­них коче­вых наро­дов, что­бы гаран­ти­ро­вать их мир­ное пове­де­ние.

Двор нахо­дил­ся в цен­тре горо­да, непо­сред­ствен­но за губер­на­тор­ским домом, через узкий пере­улок от ули­цы Губерн­ской (Боль­шой). В пер­вые годы застрой­ки здесь, судя по опи­са­ни­ям, сто­я­ли фах­вер­ко­вые (кар­кас­ные) вре­мян­ки. К сожа­ле­нию, до наших дней этот немой сви­де­тель пуга­чев­ских собы­тий не сохра­нил­ся — вре­мя пол­но­стью стер­ло дере­вян­ные построй­ки с кар­ты горо­да.

Финал (май 1774 года)

Ири­на Репи­на про­ве­ла в заклю­че­нии на Ама­нат­ном дво­ре всю суро­вую зиму 1773–1774 годов, пере­жив вме­сте с Орен­бур­гом самые тяже­лые меся­цы бло­ка­ды.

В кон­це мар­та 1774 года пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска под коман­до­ва­ни­ем гене­ра­ла Голи­цы­на раз­би­ли пуга­чев­цев под Тати­ще­вой кре­по­стью (сра­же­ние про­изо­шло 22 мар­та) и сня­ли оса­ду с Орен­бур­га.

Вслед за вой­ска­ми в Орен­бург при­бы­ла Сек­рет­ная след­ствен­ная комис­сия. Имя Ири­ны Репи­ной внес­ли в след­ствен­ный экс­тракт под номе­ром 18. Чинов­ни­ки Комис­сии отнес­лись к ней с явным недо­ве­ри­ем: в реест­ре запи­са­ли, буд­то она «само­при­ста­ла из раз­бой­ни­че­ской тол­пы, коя жила при само­зван­це», пол­но­стью про­игно­ри­ро­вав ее ноябрь­ские пока­за­ния о насиль­ствен­ном пле­не­нии на сено­ко­се и фак­ти­че­ски при­знав ее доб­ро­воль­ной пособ­ни­цей бун­тов­щи­ков. На том же листе с ней зна­чи­лись регу­ляр­ный сол­дат Миха­ил Фегу­ле­цов (№ 19), каза­ки Алек­сей Шты­ков (№ 20) и Сте­пан Чаты­рин (№ 21), Иван Шепел­ков (№ 22), Яков Ерма­ков (№ 23) и хорун­жий Семен Сереб­ря­ков (№ 24).

Допро­сить Ири­ну сле­до­ва­те­ли так и не успе­ли. 4 мая 1774 года началь­ник кара­у­ла пору­чик Рош­ков напра­вил в Комис­сию рапорт о том, что содер­жав­ша­я­ся под его стра­жей казач­ка Ири­на Репи­на скон­ча­лась («Волею Божи­ею помер­ла»). В том же рапор­те он отдель­но отме­тил ее пол­ную нище­ту: при умер­шей не ока­за­лось даже само­го необ­хо­ди­мо­го для погре­бе­ния — «а собе тря­пья и лубья небы­ло».

5 мая рапорт был при­об­щен к делу, а сек­ре­тарь Комис­сии Иван Поз­де­ев сде­лал в судеб­ном реест­ре окон­ча­тель­ную поме­ту напро­тив ее име­ни: «умре маия 5. дня». Эта раз­ни­ца в один день с рапор­том Рош­ко­ва (от 4 мая) пока­зы­ва­ет осо­бен­но­сти кан­це­ляр­ской прак­ти­ки того вре­ме­ни: смерть под­след­ствен­но­го мог­ли дати­ро­вать не фак­ти­че­ским днем кон­чи­ны, а днем реги­стра­ции рапор­та в Комис­сии. Так завер­ши­лась тра­ги­че­ская судь­ба казач­ки, став­шей неволь­ной послан­ни­цей бун­тов­щи­ков.

В тот же день на Ама­нат­ном дво­ре умер еще один узник — ново­кре­ще­ный поло­ня­нин Гав­ри­ла Его­ров, о кото­ром пору­чик Рош­ков так­же упо­мя­нул в сво­ем рапор­те. Судя по доку­мен­там Сек­рет­ной комис­сии, тяже­лая участь постиг­ла почти всех, кто ока­зал­ся с Ири­ной в одном след­ствен­ном спис­ке. Сухие поме­ты на полях реест­ра бес­страст­но фик­си­ру­ют эту тра­ге­дию: казак Алек­сей Шты­ков (№ 20) скон­чал­ся в тюрем­ных сте­нах 9 мая, регу­ляр­ный сол­дат Миха­ил Фегу­ле­цов (№ 19) — 19 мая, Сте­пан Чаты­рин (№ 21) — 22 мая.

Выжить уда­лось лишь тро­им. Ива­на Шепел­ко­ва (№ 22) и хорун­же­го Семе­на Сереб­ря­ко­ва (№ 24) Сек­рет­ная комис­сия при­го­во­ри­ла к каторж­ным рабо­там — напро­тив их имен сто­ит поме­та «в р» («в рабо­ту»).

В реест­ре осо­бо отме­ча­лась вина Сереб­ря­ко­ва – он доб­ро­воль­но при­мкнул к бун­ту и лич­но участ­во­вал в разо­ре­нии кре­по­стей и каз­нях захва­чен­ных пра­ви­тель­ствен­ных сол­дат — как регу­ляр­ных, так и осуж­ден­ных, обра­щен­ных в воен­ную служ­бу.

Един­ствен­но­го, кого поща­ди­ли и отпу­сти­ли домой под над­зор, — Яко­ва Ерма­ко­ва (№ 23): на полях его дела кан­це­ля­рия выве­ла «в г / вер­нуть» (воз­вра­тить в город).

После смер­ти Ири­ны ее муж, казак Орен­бург­ско­го вой­ска Васи­лий Репин, женил­ся в тре­тий раз. В пере­пи­сях рядом с его име­нем еще будет появ­лять­ся дочь Еле­на, но сама Ири­на оста­нет­ся в исто­рии лишь по несколь­ким стро­кам в цер­ков­ных рос­пи­сях, про­то­ко­ле допро­са и тюрем­ных поме­тах Сек­рет­ной комис­сии. Эти доку­мен­ты не рас­ска­зы­ва­ют о ее харак­те­ре или чув­ствах, но поз­во­ля­ют точ­но вос­ста­но­вить путь казач­ки, кото­рая вышла из оса­жден­но­го Орен­бур­га за сеном и уже не вер­ну­лась домой.

Источ­ни­ки:

1. Рос­сий­ский госу­дар­ствен­ный архив древ­них актов (РГАДА). Ф. 6. Оп. 1. Д. 508. Дело­про­из­вод­ство сек­рет­ной след­ствен­ной комис­сии по слу­чаю бун­та. Ч. 1.
2. РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 510. Реест­ры колод­ни­ков по делу Пуга­че­ва.
3. РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Т. 1. Д. 1183. Про­то­кол допро­са И. Ф. Репи­на.
4. Объ­еди­нен­ный госу­дар­ствен­ный архив Орен­бург­ской обла­сти (ОГАОО). Ф. 172. Оп. 1. Д. 2231. Дело о вступ­ле­нии во вто­рой брак каза­ка Орен­бург­ской заго­род­ной сло­бо­ды В. Репи­на. 10 декаб­ря 1758 г. — 2 фев­ра­ля 1759 г. 10 л.
5. ОГАОО. Ф. 173. Оп. 11. Д. 2. Духов­ные рос­пи­си церк­вей горо­да Орен­бур­га: Тро­иц­кой, Воз­не­сен­ской, Бла­го­ве­щен­ской, Геор­ги­ев­ской за 1761 г. Л. 106.
6. ОГАОО. Ф. 173. Оп. 11. Д. 23. Духов­ные рос­пи­си церк­вей горо­да Орен­бур­га: собо­ра Пре­об­ра­жен­ско­го; церк­вей Тро­иц­кой, Нико­ла­ев­ской, Бла­го­ве­щен­ской, Вос­кре­сен­ской, Геор­ги­ев­ской, тюрем­но­го зам­ка за 1773 г. Л. 123.

Ста­тья под­го­тов­ле­на на осно­ве архив­ных доку­мен­тов Сек­рет­ной след­ствен­ной комис­сии Е. Пуга­че­ва. Автор выра­жа­ет глу­бо­кую бла­го­дар­ность потом­ку орен­бург­ских каза­ков Репи­ных — Арту­ру Репи­ну за предо­став­лен­ные гене­а­ло­ги­че­ские мате­ри­а­лы, послу­жив­шие осно­вой для иден­ти­фи­ка­ции геро­ев повест­во­ва­ния.

© 2026, Лукья­нов Сер­гей