Историческая справка: Оренбург эпохи Пушкина



Перепечатка статьи К. Сальникова «Оренбург эпохи Пушкина» из сборника «Пушкин в Оренбурге», Оренбургское областное издательство, 1937 год, стр. 64-103

По материалам Оренбургского Областного Историческо­го Архива.

Оренбург 30-х годов XIX столетия. Гравюра К. Афанасьева с рисунка П. Свиньина

Оренбург 30-х годов XIX столетия. Гравюра К. Афанасьева с рисунка П. Свиньина

Крепость Оренбург

Ко времени посещения Александром Сергеевичем Пушкиным города Оренбурга, в 1833 году, последний насчитывал около 100 лет своего существования.

В 1734 году русской императрицей Анной был под­писан указ, в котором говорилось:

«Запотребмо изоб­рели мы вновь построить город при устье Орь реки, впадающей в Яик, дабы через то в покое, как оные орды (прим. «Бердской слободы»: речь идет о казахском народе) в подданстве содержать, так и коммерцию безопасную в пользу нашего интереса и наших под­данных иметь,… сему городу… именоваться Оренбург».

Цель постройки Оренбурга ясно выражена в этом указе — обеспечить окончательное покорение местных народов под власть русских царей и облегчить проник­новение русского капитала на средне-азиатские рынки.

Прим. «Бердской слободы»: Яик  — так называлась тогда р. . После пугачевского вос­стания, которое зародилось на берегах р. Яика и в котором большую роль играли яицкие казаки, Екатерина II. стремясь вытравить из памяти народной даже названия, связанные с име­нем Пугачева, приказала р. Яик переименовать в р. , а Яицкое в Уральское.

На назначенном месте была основана крепость Оренбург, как опора владычества русского царизма, как исходный пункт закабаления и эксплуатации степ­ных народов. Трудность связи с центром заставила перенести город ниже по Уралу, на место современ­ной Красногорской станицы, и, наконец, в 1743 году окончательно обосновать его еще ближе к центру, близ устья р. Сакмары — на современном месте. На устье р. Орь осталась Орская крепость, нынешний город .

На том месте, где сейчас расположен город Орен­бург, с 1736 года находилась Бердская крепость. При перенесении сюда в 1743 г. Оренбурга эта крепость была также перенесена на р. Сакмару, где она нахо­дится и до сего времени, именуясь станицей Берды.

Город-крепость Оренбург основан, как админи­стративный центр огромного края и как крупнейшая крепость на линии крепостей, построенных по всему течению рек Урала, Сакмары, Сакмарки. На стройку Оренбурга были согнаны силой представители местных национальностей по 1 человеку от 5 семей с оплатой по 2 копейки в день.

В первый год их работало здесь 927 человек, а в помощь к ним было привлечено около 300 человек русских казаков и солдат. Работали в нечеловеческих условиях. В первый же год стройки среди строителей Оренбурга и других крепостей по р. Сакмаре умерло от цинги 631 человек. К осени 1743 года крепостные сооружения: вал, ров, здания для офицеров и чинов­ников, церковь и казармы были готовы.

С 1744 г. город Оренбург стал губернским вновь образованней огромной Оренбургской губернии, тер­ритория которой простиралась от р. Волги до Сибири и от р. Камы до Каспийского моря. В 1782 г. произо­шла административная реорганизация; вместо Оренбургской губернии было создано Уфимское наместни­чество, в результате чего центр края переместился в Уфу. Но в 1797 году Оренбургская губерния восстанов­лена и хотя через несколько лет из-за тесноты все гу­бернские учреждения были переведены снова в Уфу, Оренбург не потерял своего значения как крупный административный центр, так как в нем оставалось управление военного губернатора, штаб отдельного Оренбургского корпуса — центральное военное учреж­дение края, Войсковой Штаб Оренбургского Казачьего войска. Пограничная Комиссия — учреждение, ведавшее взаимоотношениями с полупокоренным казахским на­селением соседних степей и сношением со средне­азиатскими ханствами и другие военные пограничные учреждения.

Внешний вид города

Таким Пушкин застал Оренбург и в 30-х годах прошлого столетия. Он продолжал оставаться кре­постью. Вокруг города сохранились крепостные соору­жения: вал земляной до 4 метров высотой, местами укрепленный с внешней стороны камнем-плитняком. Под валом шел ров 3,5 метра глубиной, 10 метров шириной. Протяжение вала и рва по окружности 5 верст 192 сажени. Вал и ров направлялись от р. Ура­ла по теперешней улице Бурзянцева, пересекали Чернореченскую и Хлебную площади, далее шли по улице Володарского, затем между улицей 8 марта и Красной площадью и, наконец, через территорию водопроводного фильтра подходили снова к Уралу. Со стороны Урала город не имел укреплений, так как высокий об­рывистый берег достаточно защищал его. 

В город вели четверо ворот в крепостном валу:

  1. Сакмарские (угол Советской и Володарской);
  2. Орские (в конце Орской улицы к Форштадту);
  3. Уральские (на перекрестке улиц им. Горького и Бурзянцева);
  4. Чернореченские (на пересечении ул. Бурзянцева и Орской).

Через ров перед воротами были перекинуты мо­сты. Впрочем, к этому времени, крепостные сооруже­ния давно уже не ремонтировались, начали понемногу разрушаться и жители пригородов — Форштадта и Го­лубиной слободы проложили для краткости пути, что­бы не делать крюк к воротам, тропки прямо через ров и вал. Вне крепостных сооружений было расположено два пригорода. С востока к крепости примыкала, от­деленная от нее широкой площадью, казачья станица Форштадт, выстроенная одновременно с основанием города для поселения казаков. Его территория к 30-м годам ограничивалась современными Красной пло­щадью, улицами Каширина и Степана Разина и берегом Урала

С запада город полукольцом охватывал другой пригород — Голубиная слободка. В это время се по­стройки были расположены в районе, ограниченном те­перешними улицами: Елькинской, Чичерина, Пионер­ской линией, проездом Коммунаров и обрывом к современной «Аренде».

Примечание «Бердской слободы»: В настоящее время название «Аренда» в силу ослабления смысловой нагрузки (обозначения «арендованных мест») и фонетических особенностей выражения «на Аренде», где сливаются две гласные «а», трансформировалось «Ренду».

Между Голубиной слободкой и го­родом тянулась огромная 130-саженной ширины эспланадная площадь. Застройка ее запрещалась крепостным начальством, дабы, в случае осады, здания под крепостной стеной не могли быть использованы осаждающими. Остатком этой площади является цепь совре­менных площадей: Пионерская, Чернореченская, Хлеб­ная.

В версте от города за Сакмарскими воротами нахо­дились постройки военного госпиталя и деревянный загородный дом военного губернатора с садом (прим. Бердской слободы: в 30 годы XX века здесь находился Кагановичевский райсовет). Эти постройки отделял от города пустырь, поросший ку­старником, через который пролегала дорога от губер­наторского загородного дома к крепостным воротам, красиво обсаженная в виде аллеи ивами.

За Уралом, в виду города, стоял Меновой двор — место совершения мены и торговли с казахами и куп­цами из средне азиатских ханств.

И в описываемое нами время город продолжал но­сить ярко выраженный военно-торговый характер. Ка­менными зданиями были почти исключительно казен­ные, выстроенные даровой рабочей силой башкир, из которых составлялись особые рабочие команды в по­рядке обязательной повинности. На плане 1828 года мы видим внутри крепостных валов прежде всего военные и казенно-управленческие здания. Возле Урала находи­лись казармы, школа военных кантонистов, Ордонанс-гауз (Комендантское управление и военная тюрь­ма) (прим. «Бердской слободы»: позднее был надстроен второй этаж. В 30 годы XX века здесь здание было занято техникумом механизации земледелия), рядом дом коменданта; в центре города: гаупт­вахта (прим. «Бердской слободы» на месте школы № 1), дома офицерских квартир (прим. «Бердской слободы» на месте Педиститута), Неплюевское военное училище (прим. «Бердской слободы» позднее здание было перестроено. В в 30 годы XX века здесь здание занимала ВКСХШ (Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа)). Весь первый квартал главной ули­цы— Губернской (ныне Советской) у Сакмарских ворот занимали здания и казармы военно-инженерного ведомства.

Здание, бывшее под квартирами штаб и оберофицеров. В 30-е годы XX века здесь были общежития. Фото В. Елагина.

Здание, бывшее под квартирами штаб и оберофицеров. В 30-е годы XX века здесь были общежития. Фото В. Елагина.

Вдоль крепостного вала на западе тянулись прови­антские магазины. Район между современной улицей 8 Марта и валом занимали также военные постройки: артиллерийские казармы, конюшни, сараи, арсенал, по­роховые склады, провиантская комиссия и цейхгауз, «экономические строения» гарнизонного полка и войсковая канцелярия.

Затем выделяются казенно-управленческие здания: дом военного губернатора, Управление военного губернатора (прим. на месте нового жилого дома ул. им. Горького и Со­ветской улиц), градская полиция (прим. на месте гор. Загс), Пограничная комис­сия (прим. здание Горкомхоза), магистрат (прим. здание б. гор. Управы), тюремный замок (прим. на площади в конце ул. 9 Января к Уралу).

Здание бывшей городской управы, построено в начале XIX столетии. В основном сохранило вид до наших дней. Фото В. Елагина.

Здание бывшей городской управы, построено в начале XIX столетии. В основном сохранило вид до наших дней. Фото В. Елагина.

Далее нужно отметить почтовую контору (прим. угол Пролетарской и Ленинской, рядом со зданием Облздрава), богадельню (прим. «Бердской слободы»: здание школы№33 на Советской улице, снесенное в 70-е годы XX века), аптеку, уездное училище (прим. на месте Свердловского клуба), гостиницу и харчевню на базарной площади, находившейся к за­паду от Гостиного двора.

Школа №33. Нижний этаж этого здания выстроен в 1808 году для Шапошниковской богадельни. Верх надстроен позднее.

Школа №33. Нижний этаж этого здания выстроен в 1808 году для Шапошниковской богадельни. Верх надстроен позднее.

Сам Гостиный двор окружала со всех четырех сторон каменная стена, остатки кото­рой можно видеть и сейчас со стороны Орской улицы.

Над западными воротами Гостиного двора возвы­шалась сохранившаяся до наших дней башня. В то время на ней находились городские часы. К югу от Гостиного двора, на месте теперешнего Ленинского сквера, была расположена пыльная центральная пло­щадь города, так называемая — плац-парадная. Здесь происходили разводы караулов и парады. На этой площади в начале 30-х годов выстроили каменный ма­неж Неплюевского военного училища, впоследствии приспособленный под театр, существующий с неболь­шими изменениями до сих пор.

Возле каждых ворот помещалась каменная корде­гардии (караульное помещение) и питейный дом.

При наличии 4 учебных заведений, одной больни­цы и одной аптеки город «украшали» 6 церквей, ме­четь, лютеранская кирха, винный подвал и 6 питей­ных домов.

Благоустройство 

Если не считать 56 казенных зданий, остальные 1473 здания, занятые обывательскими жилищами, представ­ляли из себя почти исключительно деревянные, одно­этажные, реже двухэтажные домишки в 2—3 окна и даже землянки. Состояние жилищ многих оренбургских обывателей было настолько жалко, что власти время от времени сносили их.

В 1827 году оренбургский полицмейстер в рапор­те военному губернатору характеризовал состояние го­родских построек и приводил ряд примеров ветхих построек:

Изба науличная хотя без подпор и под­ставок, но весьма наклонившаяся в надворную сторону и поддерживается только надворным столбом, с дав­них лет строенная и делает’улице безобразие, изба подвергается падению так, что наружная стена давно бы вывалилась, если бы не поддерживали подпоры» и далее докладывал и принятых им мерах: «Градская полиция через чиновников своих несколько раз под­тверждала жителям г. Оренбурга тем, которые имеют дома ветхие и назначенные к сломке, чтобы они во избежание могущего произойти вреда от чрезвычай­ной в оных ветхости в нынешнее летнее время вышли из них и заблаговременно приготовили бы себе к зи­ме жилище, для чего от полиции у них опечатаны пе­чи, но они живут и готовят у других. 

Столпянский. «Город Оренбург», стр. 231—232.

Башня над воротами Гостиного двора с ул. Девятого Января, существует с XVIII столетия

Башня над воротами Гостиного двора с ул. Девятого Января, существует с XVIII столетия

Через десять лет подобная история повторилась, при чем со стороны начальства были приняты более энергичные меры.

В 1837 году губернатор Перовский, ожидая приез­да в город наследника престола Александра, чтобы по­казать свои заботы о городе, решил отделаться от полуразвалившихся хибарок и землянок и приказал сло­мать их, а жителей выселить за крепостной вал с выдачей от казны пособии в 50 рублей.

У нежелающих выселяться полиция выламывала рамы в окнах и печи.

В Форштадте и Голубиной слободе здания носили тот же характер. Здесь не разрешалось возводить не только каменное дома, но даже и постройки на камен­ном фундаменте, чтобы они не могли сослужить для неприятеля роль укреплений при осаде крепости. Исключение составлял каменный Георгиевский собор в Форштадте, который был использован Пугачевым при осаде Оренбурга для установки своей батареи.

Благоустройством город не отличался. Улиц моще­ных не было, пыль носилась по ним тучами. Ученый путешественник немец Базинер, посетивший Оренбург через 9 лет после Пушкина — в 1842 году, говорит, что здесь приходится страдать меньше от грязи, чем от пыли, которая всюду проникает. Впрочем и грязи бы­ло достаточно. Базарная площадь ранней весной и поздней осенью была, по свидетельству того же Базинера, недоступной для носящих европейскую обувь.

Один из современников в своих воспоминаниях рисует Оренбург 30-х годов:

«Ни улицы, ни дворы не мелись, не чистились; по городу беспрепятственно прогуливались гуси, коровы, свиньи; полиция состояла из полицмейстера и нескольких инвалидов, городское хо­зяйство велось по домашнему, без отчета и учета».

Воспоминания «деда Ц…», Тургайская газета 1896 год, №1, 2, 4, 8

В 1834 году губернатор указал полиции на нечи­стоту оренбургских улиц даже в центре города. По­лицмейстер объяснил это бессилием полиции, так как дома в центре принадлежат «высшему сословию», до­мовладельцы дворников, с которых полиция могла бы требовать чистоту улиц, не имеют, а «к самим владель­цам домов ие всегда полицейские служители могут иметь свободный доступ».

Общественных садов в Оренбурге тогда совершен­но не имелось и при частных домах на весь город на­считывалось только 4 сада и 7 огородов. Правда, часть Зауральной рощи была разбита в виде английского парка со многими беседками, мостиками и даже деко­ративным замком с подъемным мостом в конце одной из аллей, да загородный губернаторский дом окружал огромный сад. Но эти сады в счет идти не могли, они не были доступны для широких слоев населения. В За­уральной роще устраивались гулянья и празднества высшего общества Оренбурга. Для прочей же публи­ки местом прогулки служил городской вал, откуда открывались неплохие виды на степные дали, подго­родние хутора и военные лагери. О прогулках на валу существовало даже стихотворение доморощенного поэта того времени:

Солнце скрылось за горами
Виден месяца восход,
Свитый мрачными тенями
Тихий вечер настает
В крепостных стенах спокойно.
Шум дневной уж умолкал
И вот чинно, плавно, стройно
Выступают все на вал.

Уличное освещение почти отсутствовало. Только на главной улице — Губернской — стояло 16 керосиновых «фонарей. На их содержание употреблялась штрафная сумма, получаемая с владельцев задержанного полицией на улицах бродячего скота.

Примечание «Бердской слободы»: Главный полицмейстер города 16 мая 1834 года в рапорте губернатору сообщал:

«В отношении словесного приказа Вашего Превосходительства, по соображению местных цен уличным фонарям, представляя при сем благоусмотрению Вашему, сделанное мною исчисление для заведения и содержания в течение 7 зимних месяцев, то есть с 1-го октября по 1-е мая, одного фонаря, честь имею присовокупить, что полиции не назначено никакой особой суммы на освещение города. По разрешению же предместника Вашего Превосходительства, генерал-адъютанта графа Сухтелена, сделаны 4 фонаря, из коих 2 находятся при квартире Вашего Превосходительства и 2 при полиции. Содержатся они на штрафную сумму, собираемую с бродячего по городу скота, которой было в сборе в прежние годы от 80 до 120 рублей. Ныне всех фонарей в заведывании полиции 16, но на какую сумму они построены, из дел полиции ничего не видно». 

Источник: Улицы первых фонарей

Водопровод оренбург­ский один из старейших в России, и в 30-х годах XIX столетия он уже существовал, но пользы от него жители видели немного. Выстроен он по проекту «сочиненному в 1828 году инженером генерал-майором Бик­булатовым». Вода поднималась из Урала насосом при помощи двух машин, приводившихся в движение лошадьми на высоту 22 сажен, в резервуар, из него по деревянным подземным трубам шла в бассейн на Плац-парадной площади у гауптвахты (где теперь Ленин­ский сквер).

В бассейне вода била фонтаном на высо­ту пяти с половиной аршин. При помощи 5 кранов она разбиралась населением, а излишек по деревянным же трубам шел отсюда дальше на 245 сажен на Базарную площадь, находившуюся к западу от Гостиного двора, во второй бассейн «для народного продовольствия». Но им не пользовались, так как мальчишки и продавцы квасом загрязняли его разными нечистотами.

Деревянные трубы часто лопались и заливали улицы, поэтому приводился в действие только но праздникам. В обычные же дни жители по старинке возили воду из Урала или брали из колодцев.

Имелись тогда и какие-то городские, торговые бани, находившиеся в аренде у мещанина Суздальцева. Выглядели они так непривлекательно, что в 1832 г. гу­бернатор граф принужден был предложить городской думе «принять меры к улучшению состоя­ния сих бань или устройству новых, более приличных».

На базарной площади помещалась единственная гостиница, претендовавшая, видимо, на первоклас­сность, поскольку она доступна была только для чинов­ников и купечества,

«какового класса люди весьма в небольшом числе — писал ее содержатель в городскую думу в 30-х годах — входят единственно для игры на биллиарде, а употребление напитков есть весьма на незначительную сумму, напротиву же нисшего класса людям бытность в гостинице строго воспрещается».

Об удобствах ее мы можем судить по описанию немца Базинера, который ночевал в лучшей оренбургской гостинице 10 лет спустя. Вывеску гостиницы украшал толстый дымящийся самовар, но закусить после дол­гого путешествия Базинер в ней ничего не нашел. В комнатах, предоставленных путешественнику, было страшно грязно. Продырявленный диван, на котором он должен был спать, оказался так переполнен клопа­ми, что Базинер бежал с него и продремал всю ночь, сидя на стуле.

Учебные и «богоугодные» заведения

Мы не имеем сведений о грамотности жителей Оренбурга того времени, но судя по тому, что даже в 1897 году, в Оренбурге насчитывалось 58 проц. негра­мотных, в 30-х годах «низшие сословия» должны бы­ли быть почти поголовно неграмотными. Оренбург, в это время, располагал четырьмя учебными заведения­ми, в которых в 1833 году в общей сложности обуча­лось 267 человек. Это были: Неплюевское военное учи­лище, девичье училище при нем, уездное училище и приходское училище.

Неплюевское военное училище существовало с 1825 года и являлось наиболее оснащенным, как в смысле преподавательского состава, так и учебных по­собий. На 70 воспитанников в нем имелось 12 препода­вателей.

Директором состоял инженер-капитан Артю­хов, близкий знакомый, чуть ли не друг, Пушкина. Но тому времени училище располагало приличной библио­текой в 508 томов для чтения, 613 учебных книг и 11 атласов. Учебные пособия состояли из микроскопа, термометра, барометра, двух камер-обскур, глобусов, нескольких математических инструментов и карт.

Училище делилось на два отделения — европейское и во­сточное. Задачей училища была подготовка офицеров, главным образом для казачьих частей, а также пере­водчиков и чиновников для пограничных учреждений. Перед восточным отделением, в котором обучались «азиатцы» — башкиры, казахи, мещеряки, стояли и бо­лее обширные политические задачи — содействие об­русению коренных национальностей края. Преподава­ние для «азиатцев» велось так, чтобы «о русской исто­рии дать понятие такое, которое могло бы утвердить их во мнении о величии Российской державы и о не­обходимости повиноваться ей».

На общей христиан­ской молитве, читавшейся утром, вечером, перед и по­сле обеда, заставляли присутствовать не только рус­ских, но и «азиатцев» — магометан. На европейском отделении преподавались: христианский закон греко­российского исповедания, языки — русский, француз­ский, немецкий; история, география, математика, фи­зика, артиллерия, фортификация, а также рисование и фехтование.

На восточном отделении, наравне с христианским законом, преподавался магометанский, а вместо запад­но-европейских языков — восточные: татарский, араб­ский и персидский. Кроме того в программу этого от­деления не входили физика, артиллерия и фортифика­ция, то-есть науки, необходимые для военной специаль­ности. Последнее вызывалось тем обстоятельством, что по мнению начальства «башкирцев нежелательно обра­зовывать особенно для военного состояния» и что «вредно усовершенствовать их в утонченных познаниях европейской учености». Русские власти опасались дать военные знания представителям угнетенных националь­ностей.

Училище это комплектовалось исключительно детьми привилегированных сословий — дворянства, офицеров, чиновников. Правда, в виде исключения по­падали в него и дети низших сословий — мещан, куп­цов, казаков. На восточное же отделение воспитанни­ки вербовались в принудительном порядке из числа «почетных ордынцев», то-есть казахской знати. А «по­четные ордынцы» сваливали эту обязанность на «за­худалых» из своей среды.

Всюду проникавшая сословность и здесь ярко ска­зывалась. Хотя все воспитанники проходили одну про­грамму, выпускались они из училища с разными пра­вами. Дети дворян и чиновников получали право на офицерский чин или соответствующий чин граждан­ской службы, дети русских казаков выпускались уряд­никами (прим. младший комсостав казачьих частей), а казахи, кончившие училище, всего навсего избавлялись от телесного наказания, привилегия, присвоенная в николаевской России только «благородному» сословию.

Девичье училище было организовано при Неплюевском училище в 1832 году по примеру существовав­шего тогда в Петербурге училища для солдатских до­черей полков лейб-гвардии. Из 50 учениц девичьего училища 30 были дочерьми военных, остальные 20 могли быть «всякого звания». Здесь программа ограничи­валась преподаванием закона божия, арифметики, чте­ния и письма на русском языке и рукоделия: шитье белья, вышивание, вязание. Последнему придавалось особое значение. В рукоделии видели источник прак­тических знаний для девиц, необходимых как в семье, так и для добывания средств к жизни. На практике же оказывалось, что девицы «низшего сословия» не находили применения своим знаниям в области рукоделия и шли на черную работу или занимались мелкой торгов­лей. Это и понятно — люди среднего Достатка обслуживали шитьем и т. п. себя сами, а более видное чи­новничество и офицерство имели для этой надобности крепостных.

В худших условиях находились уездное и приход­ское училища, рассчитанные на более широкие слои населения.

В уездном училище обучалось в 1833 году 33 уче­ника, педагогический персонал состоял из смотрителя, законоучителя (священника) и двух учителей. Учащи­еся проходили: закон божий, священную историю, «российскую» грамматику, чистописание, правописание, латинский и немецкий языки, «всеобщую географию совокупно с начальными правилами математической географии», географию российского государства, все­общую историю, русскую историю, начальные правила геометрии и физики и рисование.

На содержание училища из государственного каз­начейства отпускалось в год всего 350 рублей да из Оренбургского приказа общественного призрения— 500 руб. Этих средств было далеко недостаточно и во­енный губернатор «убеждаясь чрезвычайно бедным положением» уездного училища в 1831 году выдал смот­рителю училища шнуровую книгу для сбора пожерт­вований.

Смотритель передал книгу уездному предво­дителю дворянства для производства сбора среди дво­рян, да, видимо, забыл о ее существовании. Лишь в 1835 году выяснилось, что в делопроизводстве уездного предводителя никаких следов этой книги не имеется, она затерялась бесследно.

Здание училища еще в 1828 году было признано пришедшим в такую ветхость, что явилась необходимость строить новое. Средств на постройку нового здания не нашлось и только в 1835 году куплен был у полковника Мансурова дом (угол улиц им. Горького и Советской — старое помещение современной школы № 6).

В 1831 году началась переписка об отделении от уездного училища особого приходского училища. Смотритель уездного училища просил военного губер­натора графа Сухтелена:

«Ветхость уездного училищ­ного дома и тесное в оном помещение, чувствуемое более от учеников, должных поступить в будущее при­ходское училище, дает смелость беспокоить особу Ва­шего сиятельства, дабы изволили приказать Думе здешнего общества попещись об открытии сего полезного заведения, в коем дети бедных жителей имеют великую необходимость».

Здание школы №6. Построено в начале 30-х годов XIX века. В 1835 г. сюда переехало уездное училище. Фото В. Елагина

Здание школы №6. Построено в начале 30-х годов XIX века. В 1835 г. сюда переехало уездное училище. Фото В. Елагина

18 февраля 1832 года оренбургское приходское училище было открыто. На содержание его учредили 1/2% сбор с оценочной стоимости домов. Мещанин Жильцов собрал с домовладельцев и купцов 185 руб­лей 60 копеек, а сборщик с отставных солдат и разночинцев, имевших в Оренбурге дома, отставной солдат Спиридонов, в сентябре 1831 года отозвался, что по случаю уборки сена и хлеба сейчас заняться этим некогда.

Положение не улучшилось и через 2 года после этого. Штатный смотритель училища Быков в сентябре 1833 года доносил губернатору, что приходское учили­ще с мая,

«не получая должного содержания, терпит во всем недостаток, именно: за квартиру Дума не пла­тит (прим. училище помещалось в частном доме) чиновники без жалованья другу треть слу­жат (прим. год в то время в сметном отношении делился на трети, соответствующие нынешним кварталам) сторож без платы не желает быть при учи­лище; дров купить не на что; в канцелярских надоб­ностях и во всех вообще нуждах имеет крайность».

А между тем это было самое крупное по числу уча­щихся учебное заведение.

В 1833 году 114 человек детей обучалось в нем:

  1. закону божию по краткому катехизису и священ­ной истории,
  2. чтению по книгам церковной и граж­данской печати и чтению рукописей,
  3. чисто писанию 
  4. четырем первым действиям арифметики.

Еще более на низком уровне, чем народное про­свещение, находилась дело здравоохранения. Полагал­ся один лекарь на целый уезд, причем к его обязан­ности относилось

«пользование в городской больнице воинских чипов и другого состояния людей, свиде­тельство мертвых тел в уезде, пресечение болезни на скоте, ибо во всей губернии один только ветеринар­ный врач».

Городовая больница 30-х годов в Оренбур­ге имела 4 койки и получала от городской думы на содержание 300 рублей в год. Присутствие врача в горо­де почти не чувствовалось, поскольку ему приходилось обслуживать огромную территорию всего уезда. В экстренных случаях некоторую лечебную помощь оказывал населению имевшийся в Оренбурге военный госпиталь. Частных врачей совсем не было и, как пра­вило, население при болезнях пользовалось домашни­ми народными средствами и услугами знахарей и ба­бок, а больше полагалось «на волю божию». Впрочем и начальство охрану народного здоровья также возла­гало на бога. В отчете оренбургского гражданского губернатора за 1833 год в отношении состояния лечеб­ной помощи населению читаем:

«Благодаря бога в те­чение настоящего года повальных болезней на людей не существовало и потому особых мер предпринимае­мо не было».

И все же в сравнении с другими городами губернии Оренбург в этом отношении был в более благо­приятных условиях. Здесь, например, находилась одна из двух имевшихся в губернии аптек (прим. другая была в г. Уфе).

Помимо больницы к «богоугодным заведениям» относилась еще богадельня для неимущих и безродных стариков. Она содержалась на средства, пожерт­вованные «человеколюбивыми» купцами, уделившими от своих огромных барышей на спасение души не­большую долю. В этой богадельне в 1829 году жило 7 мужчин и 18 женщин, а сотни состояли кандидатами и тщетно, в большинстве случаев до смерти, дожида­лись своей очереди, промышляя нищенством.

Городское хозяйство

Приведенное выше свидетельство «деда Ц» о ведении оренбургского городского хозяйства по домашнему подтверждается данными архивных документов. В городской думе хозяйничали городской голова и гласные. Городские финансы были запущены, касса пуста, доходы, предусмотренные законом, не посту­пали. Так, в 1833 году откупщик Горяйнов, плативший в казну за торговлю вином в г. Оренбурге 263.500 руб­лей, обязан был ежедневно вносить в доход думы 1% с этой суммы, но за 4 года задолжал городу 9154 руб­ля. Купец Жилкин за аренду бани был должен 3500 руб­лей, за содержателем ренсковых погребов числилось долгу 2100 рублей, за содержателем городских весов мещанином Сизовым 3130 р. 92 коп. и т. д.

Благодаря этому весь капитал городской думы вы­ражался в сумме 3924 р. 91 коп. И все же «хозяин го­рода», городской голова купец Жилкин, не постеснял­ся взять взаимообразно из этих денег 3000 рублей.

На принадлежащие городу деньги купцы делали — оборот и в то же время дума не имела средств для оп­латы учителей приходского училища.

Чтобы судить о размерах городского хозяйства, приведем несколько цифр из годового отчета «о дохо­дах городу присвоенных и о расходах оных по Орен­бургской градской думе» за 1830 год.

Доход выразился в сумме 13.317 рублей 71 коп., а расход—10.214 рублей 65 копеек. В том числе на жалование секретарю горо­дового магистрата, письмоводителю градской думы, писцам, служителям, ходокам и сторожу — 6056 руб­лей 77 коп. На отопление и освещение тюремного замка и градской полиции 1452 рубля 06 копеек. На постройку каменной бани 1158 рублей, на ремонт Го­стиного двора, магистрата и будок часовых — 59 руб­лей, на охрану городских весов и кладбища 620 руб­лей, на покупку коромысла для базарных весов 202 р. 40 к., на очистку рыночной площади 125 рублей, за из­весть на засыпку могил холерных 50 рублей, часовому мастеру за заведение башенных часов 30 рублей, остальные — 451 руб. 42 копейки «на разные пот­ребности».

Город имел 1801 десятину 561 сажень пахотной го­родской земли, которая была разделена между сосло­виями и могла распахиваться каждым желающим из жителей с платой в городскую кассу 2 рублей за де­сятину ближней земли и одного рубля за десятину дальней. Но на деле земля оказывалась в бесплатном пользовании тех, кто был посильнее. Среди таких са­мовольных захватчиков городской земли видим лиц «благородного сословия»: господин титулярный совет­ник захватил 20 десятин, подпоручик Коровин 20 де­сятин, господин коллежский асессор и кавалер Ша­пошников 7 десятин; далее идут архитектор Лысатов, учитель Гончаров, протопоп Львов и др.

Все денежные и натуральные городские повинно­сти выполняли основные податные сословия города — мещане и купцы. На градские и земские повинности каждый купец второй гильдии вносил в год 80 руб­лей, третьей гильдии — 40 рублей, сверх того за право торговли первые платили 4% с капитала, вторые- 2,5%. На мещанах лежали следующие платежи: по­душная подать — 8 рублей, земской повинности 35 копеек, на устройство больших государственных дорог — 30 копеек с человека.

Больше тяготили натуральные повинности. Купцы и мещане обязаны были выбирать из своей среды раз­личных должностных лиц в магистрат, градскую ду­му, сиротский суд; градского голову, гласных думы, городовых старост, бургомистров, ратманов и т. п.

Должностей было много, а число имеющих право быть выбранными ограничено. В 1819 году в Оренбур­ге числилось купцов 84 человека, мещан 270 человек. За вычетом женщин, подсудимых и престарелых, кандидатов на городские выборные должности оставалось мало. Редко кто из выбранных не обжаловал свою кандидатуру перед губернатором, прося освобождения. Ссылались и на болезнь, и на старость и на многосе­мейность, и на безграмотность, и на частые отлучки из города по торговым делам. Нередко бывало, когда общество купцов и мещан выбирало на городские дол­жности кого-нибудь из провинившихся перед обще­ством в виде наказания. Отсюда понятна та запущен­ность городского хозяйства, о которой говорилось выше.

Торговля со Средней Азией

С самого своего основания Оренбург был крупным пунктом по торговле с Казахстаном и Средней Азией. С 40-х годов XVIII столетия для торговли с азиатскими купцами, в 3-х верстах от города,— за рекой Уралом выстроили Меновой двор, получивший свое наимено­вание от того, что первое время на нем велась торгов­ля без денег — меновая.

Меновой двор представлял из себя четырехуголь­ный огромный двор, окруженный каменной стеной. По углам его находились бастионы для защиты от напа­дений. С юга и севера внутрь Двора вели ворота. Над северными — «Российскими» помещалась таможня, над южными — «Киргизскими» — кордегардия (караульное помещение). Изнутри к стенам примыкали 122 жилых помещения, 220 лавок и 48 амбаров с навесами. В цент­ре Менового двора помещался так называемый «ази­атский дворик» — четырехугольник из лавок с выхо­дом наружу. С севера и юга во дворик вели ворота. Над южными находилась церковь, а к ней примыкали изнутри дворика пакгауз и двое весов.

С июля по ноябрь сюда пригоняли из казахских степей гурты скота, а из Средней Азии прибывали караваны, привозившие ковры, шелк, каракуль, хлопок, бумажную пряжу, сушеные фрукты и т. п. Из России в обмен на эти товары шли сукна, бумажные ткани, меха, кож. товары, краски, чай, сахар, хлеб, бакалея, металлические изделия, за исключением оружия. Ору­жие ввозить в полупокоренную степь строжайше зап­рещалось. Восстания казахов русские власти боялись настолько, что в 1833 году губернатор Перовский пред­ложил комендантам крепостей Оренбургской линии, во избежание продажи казахам боеприпасов, следить, что­бы промышленники, отправлявшиеся в степь за солью брали с собой не более 20 патронов ружье и 10 патронов на пистолет, а по возвращении отчитывались в их расходе.

На снимке: торговые лавки в Гостином дворе, существо­вавшие с XVIII столетия, когда вся торговля была сосредото­чена внутри двора. Сейчас там магазины и универмаги Горторга. Фото В. Елагина

На снимке: торговые лавки в Гостином дворе, существо­вавшие с XVIII столетия, когда вся торговля была сосредото­чена внутри двора. Сейчас там магазины и универмаги Горторга. Фото В. Елагина

В далекое путешествие через казахскую степь мел­кие караваны пускаться не рисковали. Обычно отправ­лялись караваны в несколько сот верблюдов. Так, не­задолго до приезда Пушкина в Оренбург, 15 июня 1833 года, сюда прибыл караван в 496 верблюдов, до­ставивший 213 мест бумажной пряжи, 24 места хлопка, 9 мест сушеных фруктов и 486 мест разных товаров. Вслед ему шел караван в 700 верблюдов. Прибытие ка­равана в 250 верблюдов 25 октября 1833 года описы­вает в своем письме гостившая в это время в Оренбурге некая Е.З. Воронина.

Зимой, когда торговля стихала, центр ее перено­сился с Менового двора в город, на Гостиный двор. Последний по своему устройству мало чем отличался от Менового. Его также окружала с 4-х сторон высо­кая каменная стена с воротами в каждой стороне. К стенам изнутри примыкали лавки. Остатки этих лавок с навесами сохранились в юго-западной части двора до наших дней. Гостиный двор в то время делился на две части. В северной торговали азиатские купцы—хи­винцы и бухарцы, в южной — русские.

С запада к Гостиному двору примыкала базарная площадь. Здесь было несколько рядов лавок с желе­зом, посудой, бакалеей, кожами. Помимо лавок на ба­заре располагались столы менял, продавцов овощей; прямо на земле торговали своими кошмами и кожами башкиры и казахи.

Уже упоминавшегося нами немецкого путешественника Базинера поразила пестрота многонациональ­ной базарной толпы тогдашнего Оренбурга. Он упо­минает русских, поляков, немцев-колонистов, казахов, башкир, татар, бухарцев, хивинцев, калмыков и даже французов и итальянцев из числа застрявших здесь пленных наполеоновской армии.

Торг велся преимущественно заграничный, с куп­цами средне-азиатскими и казахскими и потому кон­тингент торгового люда был не обширен. Так, в 1829 го­ду торговлей занималось 83 человека, один дворянин, 41 купец, 29 мещан, 11 крестьян казенных и 1 крестья­нин помещичий. И это несмотря на ряд льгот, предо­ставленных оренбургским купцам от правительства в целях усиления коммерческой связи со средне-азиат­скими ханствами, а вслед за ней и политического вли­яния. Общий оборот внешней торговли через Орен­бург достигал крупной по тому времени суммы — свы­ше 5 миллионов рублей. В этой торговле Оренбург играл роль узлового пункта, через который шли ази­атские товары внутрь России, а продукция россий­ская в степи и далее на юг.

Медлительность почтовой связи сильно тормозила развитие торговли. Поэтому в 1833 году была учреж­дена экстра-почта, между Петербургом и Оренбургом

«для ускорения служебных сношений Оренбургского края со столицей и для споспешествования коммерче­ским оборотам по азиатской торговле, столь важное для России».

Торговля со Средней Азией не была частным де­лом купцов. За ее развитием зорко следила и местная администрация и правительство. В Средней Азии ви­дели надежный и обширный рынок для сбыта русских товаров. До 30-х годов в «Журнале мануфактуры и торговли» все статьи были проникнуты оптимизмом от­носительно перспектив развития торговой связи со Средней Азией. Этот журнал писал, что средне-азиат­ские рынки должны быть «как бы привилегией для русских мануфактурных изделий, дарованной географическим положением и политическими отношения­ми» (прим. Е.Н. Кушева, Среднеазиатский вопрос и русская буржуазия в 40-е годы XIX века, Исторический сборник 3, стр. 134).

Но в 30-х годах стали поступать тревожные известия. В 1833 году оренбургскому военному губер­натору, побывавшие в Бухаре и Хиве купцы доноси­ли, что на рынках этих ханств появились английские товары, проникшие через Индию, Персию и Турцию. Такие известия вызвали оживленную переписку с ми­нистерством иностранных дел и послужили одной из причин учреждения экстра-почты. С организацией ее верста пути проходилась в 5 минут, что позволяло в неделю доставить в Петербург срочное донесение. Кро­ме того Перовский организовал так называемую «ле­тучку», обслуживать которую обязаны были башкиры: через каждые 25 верст, на определенных пунктах, сто­яли конные башкиры, которые доставляли во весь опор почтовые сумки от одного пункта до другого, чем достигалась по тому времени большая скорость в движении почты.

Состав населения

Как административно-военный и торговый центр Оренбург имел и соответствующий состав населения. На 5 тысяч человек гражданского населения, числив­шегося в нем по отчету губернатора за 1833 год, в Оренбурге стояло свыше 2-х тысяч войска. Да и в число 5-ти тысяч входило много людей, являвших­ся или полувоенными всю свою жизнь, как казаки, или оказавшимися в Оренбурге в результате военной службы, как отставные солдаты.

Ярко выраженная сословность пронизывала все по­ры оренбургской жизни, как и всей николаевской Рос­сии. Верхи оренбургского общества состояли из офи­церов и чиновников многочисленных военных и граж­данских учреждений и воинских частей, они же в боль­шинстве были и местными помещиками, дальше шли: податные сословия: купцы, мещане, отставные солдаты и казаки.

Примечание «Бердской слободы»: Срок действительной военной службы в то время был 25-ти летним. По окончании ее отставной солдат, потерявший все связи с родными и приобревший их на месте службы, ча­сто оставался здесь доживать свой век.

Каждое сословие даже селилось в осо­бом районе. Солдаты инженерных и артиллерийских частей жили в районе между улиц Володарского, 8-го Марта, Орской и Советской; гарнизонных солдат сели­ли между Советской, им. Горького, Бурзянцева и Ура­лом; казачьи офицеры и чиновники жили между Со­ветской, Горсоветской, 8-го Марта и им. Горького; для «азиатцев» отведен был район между Горсоветской, Советской, им. Горького и 9-го Января, в центре этого района стояла мечеть. Здесь до сих пор видим Та­тарский переулок, до революции был Мечетный, ныне Нацмен, а в казачье-офицерском районе не так давно можно было видеть Атаманский переулок.

Для рядо­вых казаков 30-х годов существовала своеобразная черта оседлости. Они могли жить только в Форштадте. В случае обнаружения поселившихся в городе каза­ков их выселяли. Голубиная слободка в большинстве населена была отставными солдатами. На жизнь в го­роде по законам того времени имели право лишь оп­ределенные (городские) сословия, несшие и платившие городские повинности. Город был для дворян, офице­ров, чиновников, купцов и мещан. Прочий люд селил­ся за крепостным валом — в предместьях.

«Высшее» общество Оренбурга, с которым ненадол­го пришлось А.С. Пушкину встретиться, состояло из кучки крупных чиновников, генералов и офицеров, во главе с военным губернатором. Оренбургским военным губернатором с весны 1833 года был Василий Алексе­евич Перовский, побочный сын графа Алексея Разу­мовского, личный адъютант Николая I и друг В.А. Жу­ковского. Через своего брата-литераnора Перовский был близко знаком по Петербургу с А.С. Пушкиным.

Владимир Иванович Даль

Владимир Иванович Даль

Вслед за Перовским в Оренбург на службу при­был друг А. С. Пушкина Владимир Иванович Даль из­вестный лексикограф и литератор, писавший под псев­донимом «Казак Луганский».

Среди ссыльных поляков, в большом числе жив­ших в это время в Оренбурге, находился польский писатель Фома Зан, товарищ и друг известного поль­ского поэта Адама Мицкевича, сосланный сюда за организацию тайных обществ «филоматов» и «филоретов», имевших целью подготовку восстания в Поль­ше. Эти лица составляли исключение.

В массе же своей и представители «высшего» орен­бургского общества не блистали большой культурой. Время проводили в ежедневных визитах, званых обе­дах друг у друга и балах. Иногда устраивались гу­лянья в губернаторском саду, в Зауральной роще, из­редка общество развлекал заезжий фокусник.

На такой отдаленной окраине и трудно было ожи­дать большой культурной жизни. Почта получалась и отправлялась из Оренбурга один раз в неделю, театра не было, библиотеки тоже, первая газета в крае стала выходить с 1838 года и то издавалась она не в Орен­бурге, а в Уфе. Хотя нужно оговориться, что предше­ственник Перовского, губернатор граф Сухтелен, в 1832 году пытался издавать местную, газету, один номер ее был даже выпущен, но за отсутствием культурных сил дело этим и кончилось. Полиграфическая же база для газеты была в виде учрежденной незадолго перед тем при Неплюевском военном училище военно-походной типографии. При ней было восточное отделение, рас­полагавшее арабским шрифтом. Работа этой типогра­фии ограничивалась выполнением заказов различных учреждений по напечатанию бланков, циркуляров и т. п.

Из культурных учреждений необходимо отметить организованный, при Неплюевском же училище в начале 30-х годов «Музеум». Над его организацией мно­го поработали В.И. Даль и Ф. Зан. Последний был и директором музея. Один из лучших учеников приход­ского училища Масленников был послан в Казань для обучения искусству препарировать животных и приго­товлять для музея чучела.

В 1833 году это была типичная кунсткамера — сбо­рище различных диковин и далеко не только оренбург­ских: огромный череп «допотопного» зверя, манекены этнографических типов жителей края — калмыков, ка­захов, мордвин и даже сибирского шамана, чучела животных и птиц, раковины, образцы минералов и тут же портрет англичанина-альбиноса с розовыми глаза­ми и абсолютно белыми волосами, проезжавшего в 1831 году куда-то через Оренбург.

Как пограничный с Азией, город Оренбург был пунктом, где окончательно формировались научные экспедиции, изредка направлявшиеся для исследования степей Казахстана, Урала и Сибири.

В 1832 году через Оренбург проехал кандидат Дерптского университета доктор астрономии Федоров для производства астрономических наблюдений в районе Орской и Троицкой крепостей. В 1832—34 годах производил изучения фло­ры Оренбургского края профессор Лессинг из Берли­на. Для сопровождения его вглубь казахской степи из Орской крепости отряжена была охрана в 117 человек. В 1834 году снаряжался в Оренбург для производства «геогностических» исследований титулярный, советник Гельмерсон, следовавший в район Калывано-воскресенских заводов.

Картины, нарисованные гениальным пером Н.В. Гоголя в его комедии «Ревизор», полностью могут быть перенесены на оренбургскую почву. Тупость бездельничанье и взяточничество чиновников, алчность и грабеж купцов, бесправие низших слоев населений видим на каждом шагу и в Оренбурге.

Оренбургский гражданский губернатор в своем отчете по обозрению губернии в 1833 году так характеризует оренбургское чиновничество:

«польза общественная для них менее важна, нежели их собственная; усердие их возбуж­дается тогда только, когда они предусматривают лич­ные выгоды по странным их понятиям, и таким обра­зом утратили доверие населения поступками, не соот­ветствующими их долгу».

Из того же отчета губерна­тора видно, что в учреждениях был страшный хаос, дела тянулись годами, неисполненные бумаги свалива­лись кучами; в 1833 году «под сукном» в одном из уч­реждений с 1828 пода оказалось 456 бумаг.

Эксплуатация коренных национальностей

Вся эта свора чинуш, помещиков и офицерства жила и наживалась не только на эксплуатации и побо­рах русского крестьянства. В оренбургских условиях поле деятельности их было шире. Их алчные аппети­ты удовлетворялись еще в большей степени за счет по­коренных народов — башкир и казахов. Огромные про­странства захваченных у башкир и казахов (?) (прим. «Бердской слободы»: в оригинальном тексте употребилось слово «казаков») земель цар­ское правительство объявило казенными, «пустопорож­ними» и щедро раздавало офицерам и чиновникам, «потрудившимся» над насаждением русского владыче­ства в крае. Так образовывались оренбургские поме­щики, которым «жаловались» тысячи десятин земли. В 30-х годах прошлого столетия сам коллежский со­ветник Жуковский получил 2 тысячи десятин, генерал-лейтенант Жемчужников 5 тысяч и т. д.

На новые земли помещики переселяли крестьян из своих имений во внутренних российских губерниях.

Формально с 30-х годов XVIII века казахский на­род находился в русском подданстве, но фактически еще и через 100 лет, т.е. в описываемую нами эпоху, это было далеко не так. Раскинувшись по огромной территории тысячеверстной степи, казахские племена, лишь в районах близких к линиям русских крепостей, тянувшихся по рекам Урал, Илек, Тобол, и т.п., чувст­вовали на себе непосредственную тяжесть русского владычества.

Наличие глубокого тыла в виде более отдаленных казахских районов и еще более далеких единоверных казахам средне-азиатских ханств застав­ляло русское правительство вести более осторожную политику по отношению к казахам, чем оно проводи­ло по отношению к другим покоренным народам. Но положение казахов далеко не было легким. Крепост­ное право ввести для них русское правительство не могло, но дало широкую возможность закрепощать отдельных представителей этого народа.

Разорение казахов признавалось и официальными органами. В указе Сенату 1808 года говорится:

«Кирги­зы из подданных наших, по близости к Оренбургской линии и по всей границе от Каспийского моря до Сибири кочующие, пришли по разным случаям в столь бедственное состояние, что, не находя средств к про­питанию, многие из них покушаются даже на продажу детей своих в рабство хивинцам».

Но в рабах нужда­лись русские помещики и чиновники малолюдного Оренбургского края и царским указом было разреше­но всем русским «свободного состояния» покупать и выменивать у казахов детей с обязательством по до­стижения ими 25-летнего возраста освободить их.

Оренбургские офицеры и чиновники широко пользо­вались этим правом. Каждому владельцу выдавался из Пограничной Комиссии документ на право иметь из воспитании такого-то мальчика или девочку. Причем как правило, все дети вскоре же крестились, чем до­стигалось окончательное обрусение их. Жизнь этих «воспитанников» ничем не отличалась от жизни кре­постных. В случае бегства oт своих «воспитателей», их ловили и, как беглых крепостных, доставляли хо­зяевам. Проводилась и торговля этими детьми под ви­дом «передачи».

Башкирский народ, обескровленный жестокими по­давлениями многочисленных восстаний, происходив­ших на протяжении нескольких столетий, зажатый в кольцо русских крепостей, к этому времени был более «замирен», чем казахи. Эксплуатация башкир проводи­лась, так сказать, в законодательном порядке. Мы не ошибемся, если скажем, что город Оренбург не толь­ко в первые годы своего существования при построении крепости, но и на протяжении последующего сто­летия с лишним строился и благоустраивался даровой рабской силой башкир.

Башкиры несли казачью службу на своих конях, со своим снаряжением, но по­мимо того из них составлялись рабочие команды по рубке леса и сплавке его по рекам Сакмаре, Ик и дру­гим, в Оренбург — на стройку и отопление города, те же башкиры работали на казенных кирпичных заводах у горы Маяк, строили казенные здания, употреблялись на земляные работы и т.д. и все это бесплатно в по­рядке повинности. По меткому выражению одного из современников, башкиры являлись неграми Оренбург­ского края.

Оренбургская тюрьма и ссылка

Земельные просторы привлекали в Оренбургский край не только помещиков.

Социальный и политический гнет гнал на восточ­ные окраины массы эксплуатируемого населения. Сюда переселялись в организованном порядке государствен­ные крестьяне, сюда бежала в одиночку масса поме­щичьих крестьян. Крaй был наполнен беглыми. Бежали из местных воинских частей солдаты, бежали баш­киры и мещеряки из рабочих команд. Бегство — это был выход, доступный всей массе эксплуатируемых. Местная администрация уделяла много внима­ния ловле беглых и бродяг, выявлению их личности и возвращению на места.

Оренбургский тюремный замок заполняли преиму­щественно беглые солдаты, рекруты, башкиры, меще­ряки, помещичьи крестьяне, бродяги и в меньшей мере задержанные за уголовные преступления. Еще боль­ше беглых солдат содержалось в военной тюрьме, при комендантском управлении — ордонанс-гаузе, населе­ние которого временами доходило до жуткой цифры — 931 чел. Теснота, отсутствие вентиляции, сырость, плохие питание и одежда создавали нечеловеческие условия для обитателей оренбургских тюрем. В особенности тяжела была участь казахов, содержащихся в особом «азиатском» отделении. Как иноверцы, они не получали от оренбургских жителей «доброхотных даяний», на помощь родственников, кочевавших в глу­бине степей, рассчитывать также не приходилось, а ра­боты они не получали, как объясняло начальство «по несклонности киргизских арестантов к ремеслам и ра­ботам».

Через оренбургский тюремный замок прошли в свое время крестьяне и казаки, участники восстания Пугачева, башкиры после подавления их «бунтов», от­дельные декабристы, из числа которых некоторые жи­ли в Оренбургском крае еще в 50-х годах. 1830 год дал новое «пополнение» — участников польского вос­стания. Ссыльных поляков в Оренбурге было много, начиная с философа Зана, ксендза Зеленко и графа Красовского, кончая мелкой шляхтой, рядовыми пов­станческих войск.

Одни из них жили под надзором по­лиции, другие сданы были в солдаты в местные батальоны, третьи служили на государственной службе и впоследствии превратились в местных помещиков, как например Циолковский. Но не мало поляков поплати­лось жизнью в ссылке. Сохранились сведения о судьбе одного из повстанцев — Левандовского, который от­казался выйти на перекличку зимой во двор, так как был бос. Когда же караульный офицер все же потре­бовал этого, Левандовский осмелился доказывать офицеру бессмысленность такого требования и за то был по приказанию губернатора Перовского пропущен сквозь строй, получив 3000 ударов розгами, Отчего вскоре скончался.

За свое короткое пребывание в Оренбурге А.С. Пушкин, как сообщает со слов жены В.И. Даля Е.З. , в своем письме, через несколько дней после его отъезда, «бывал только у нужных ему по де­лу людей или у прежних знакомых». Прежними знако­мыми были Перовский, и Даль, кто подразу­мевается под нужными людьми, остается неизвестным.

Сам город, несмотря на краткость своего пребы­вания здесь, Пушкин осмотрел довольно подробно, во первых, потому, что пересек его почти весь, направля­ясь к Артюхову в Неплюевское училище, во вторых, потому, что специально ездил с Далем по городу, а также в станицу Берды осматривать места, связанные с именем Пугачева.

Полученные от этого знакомства с Оренбургом и его окрестностями впечатления помогли ему воспро­извести картину пугачевского восстания и в его «Ис­тории Пугачева» и в романе «» с большой полнотой и исторической точностью.

© 2018, Лукьянов Сергей

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *