Как поэта за антихриста приняли

Они оста­но­ви­лись посре­ди тени­сто­го орен­бург­ско­го скве­ра и никак не могут наго­во­рить­ся. Пуш­кин в цилин­дре, левой рукой опи­ра­ет­ся на трость, а боль­шой палец пра­вой непро­из­воль­но засу­нул под верх­нюю пуго­ви­цу длин­но­го эле­гант­но­го сюр­ту­ка. Его собе­сед­ник Вла­ди­мир Даль, в буду­щем автор Тол­ко­во­го сло­ва­ря живо­го вели­ко­рус­ско­го язы­ка, а в дни, когда Алек­сандр Сер­ге­е­вич посе­тил Орен­бург для сбо­ра фак­тов к сво­ей «Исто­рии Пуга­че­ва», чинов­ник для осо­бых пору­че­ний при воен­ном губер­на­то­ре Орен­бург­ско­го края, как и поло­же­но, обла­чен в виц­мун­дир с твер­дым сто­я­чим ворот­ни­ком. Этот пар­ный памят­ник, создан­ный скуль­пто­ром Н. Пети­ной, появил­ся в цен­тре ста­рин­но­го горо­да на реке Урал, на гра­ни­це меж­ду Евро­пой и Ази­ей, еще в кон­це про­шло­го века в честь 200-летия со дня рож­де­ния вели­чай­ше­го поэта Рос­сии и сей­час уже вос­при­ни­ма­ет­ся мест­ны­ми жите­ля­ми как сим­вол Орен­бур­га.

…В ОРЕНБУРГ Пуш­кин, «неждан­ный и неча­ян­ный», по выра­же­нию В.И. Даля, въе­хал в запы­лен­ной дорож­ной коляс­ке после меся­ца пути утром 18 сен­тяб­ря (по ста­ро­му сти­лю) 1833 года и нашел себе госте­при­им­ный кров на даче гене­рал-губер­на­то­ра Васи­лия Алек­се­е­ви­ча Перов­ско­го, сво­е­го дав­не­го зна­ком­ца еще по Петер­бур­гу. Дом этот, кста­ти, дошел до наших дней, хоть и в пере­стро­ен­ном виде — сей­час здесь раз­ме­ща­ет­ся 2‑я город­ская боль­ни­ца. Сопро­вож­дать гостя во вре­мя его озна­ком­ле­ния с горо­дом Перов­ский пору­чил Вла­ди­ми­ру Ива­но­ви­чу Далю, кото­рый, меж­ду про­чим, годом рань­ше тоже имел удо­воль­ствие встре­чать­ся с Пуш­ки­ным в горо­де на Неве, а за вре­мя служ­бы в Орен­бур­ге успел осно­ва­тель­но изу­чить исто­рию и этно­гра­фию это­го степ­но­го края. Так что Пуш­кин и Даль с пер­вых же минут обще­ния нашли, что назы­ва­ет­ся, общий язык.

Что­бы пред­ста­вить, каким уви­дел Орен­бург Алек­сандр Сер­ге­е­вич, доста­точ­но про­ци­ти­ро­вать вос­по­ми­на­ния чинов­ни­ка К.А. Буха, при­е­хав­ше­го сюда на служ­бу имен­но в 1833 году: «Наруж­ная физио­но­мия Орен­бур­га была бед­на и непри­вле­ка­тель­на, неболь­шая куч­ка дере­вян­ных одно­этаж­ных домов в тес­ных сте­нах зем­ля­но­го вала сто­я­ла, как в песоч­ни­це, нани­зы­вая пря­мо­ли­ней­ные пес­ча­ные ули­цы; прав­да, кара­ван-сарай посре­ди само­го горо­да со сну­ю­щи­ми к нему и из него баш­кир­ца­ми, кир­ги­за­ми, хивин­ца­ми, бухар­ца­ми в пест­рой одеж­де, вер­блю­ды, навью­чен­ные или запря­жен­ные в арбы, при­да­ва­ли ему полу­а­зи­ат­ский харак­тер…»

Вла­ди­мир Даль тоже оста­вил подроб­ней­шие вос­по­ми­на­ния, из кото­рых мы узна­ем, чем были запол­не­ны два пуш­кин­ских дня в Орен­бур­ге. Он сооб­ща­ет, что ездил с Пуш­ки­ным "в исто­ри­че­скую Бер­дин­скую ста­ни­цу, тол­ко­вал, сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га Пуга­че­вым; ука­зы­вал на Геор­ги­ев­скую коло­коль­ню в пред­ме­стии, куда Пуга­чев под­нял было пуш­ку, что­бы обстре­ли­вать город, на остат­ки зем­ля­ных работ меж­ду Орских и Сак­мар­ских ворот, при­пи­сы­ва­е­мых пре­да­ни­ем Пуга­че­ву, на заураль­скую рощу, отку­да вор пытал­ся ворвать­ся в кре­пость, откры­тую с этой сто­ро­ны; гово­рил о неза­дол­го умер­шем здесь свя­щен­ни­ке, кото­ро­го отец высек за то, что маль­чик бегал на ули­цу соби­рать пята­ки, кои­ми Пугач сде­лал несколь­ко выстре­лов в город вме­сто кар­те­чи, о так назы­ва­е­мом сек­ре­та­ре Пуга­че­ва Сычу­го­ве, в то вре­мя еще живом, и о бер­дин­ских ста­ру­хах, кото­рые пом­нят еще «золо­тые» пала­ты Пуга­ча, то есть оби­тую мед­ною лату­нью избу".

Как отме­ча­ет Даль, «Пуш­кин слу­шал все это, — изви­ни­те, если не умею ина­че выра­зить­ся, — с боль­шим жаром и хохо­тал oт души сле­ду­ю­ще­му анек­до­ту: Пугач, ворвав­шись в Бер­ды, где испу­ган­ный народ собрал­ся в церк­ви и на папер­ти, вошел так­же в цер­ковь. Народ рас­сту­пил­ся в стра­хе, кла­нял­ся, падал ниц. При­няв важ­ный вид, Пугач про­шел пря­мо в алтарь, сел на цер­ков­ный пре­стол и ска­зал вслух: »Как я дав­но не сидел на пре­сто­ле!« В мужиц­ком неве­же­стве сво­ем вооб­ра­жал, что пре­стол цер­ков­ный есть цар­ское седа­ли­ще. Пуш­кин назвал его за это сви­ньей…»

В Бер­дах, рас­ска­зы­ва­ет Даль, «…мы отыс­ка­ли ста­ру­ху (Бун­то­ву), кото­рая зна­ла, виде­ла и пом­ни­ла Пуга­че­ва. Пуш­кин раз­го­ва­ри­вал с нею целое утро; ему ука­за­ли, где сто­я­ла изба, обра­щен­ная в золо­той дво­рец, где раз­бой­ник каз­нил несколь­ко вер­ных дол­гу сво­е­му сынов оте­че­ства; ука­за­ли на греб­ни, где, по пре­да­нию, лежит огром­ный клад Пуга­че­ва, засы­пан­ный зем­лей и покры­тый тру­пом чело­ве­че­ским, что­бы отвесть вся­кое подо­зре­ние и обма­нуть кла­до­ис­ка­те­лей, кото­рые, дорыв­шись до тру­па, долж­ны поду­мать, что это — про­стая моги­ла. Ста­ру­ха спе­ла так­же несколь­ко песен, отно­сив­ших­ся к тому же пред­ме­ту, и Пуш­кин дал ей на про­ща­нье чер­во­нец».

Алек­сандр Сер­ге­е­вич тща­тель­но запи­сал все, о чем пове­да­ла ста­рая казач­ка. Вот, напри­мер, каким она запом­ни­ла само­го Пуга­че­ва: «Он сидел меж­ду дву­мя каза­ка­ми, из коих один дер­жал сереб­ря­ный топо­рик, а дру­гой була­ву. У Пуга­че­ва рука лежа­ла на пелене — под­хо­дя­щий кла­нял­ся в зем­лю, а потом, пере­кре­стясь, цело­вал его руку».

Рас­ска­зы Ири­ны Афа­на­сьев­ны Бун­то­вой почти пол­но­стью вошли в текст «Исто­рии Пуга­че­ва». Она, меж­ду про­чим, при­зна­ет, что Пуга­че­ва в Бер­де «все люби­ли», что здесь каза­ки само­зван­ца «нико­го не оби­жа­ли», про­ез­жая по ули­цам, Пуга­чев все­гда бро­сал наро­ду мел­кие день­ги… И, хотя Пуш­кин в «Исто­рии Пуга­че­ва» отра­зил офи­ци­аль­ную, дво­рян­ско-поме­щи­чью точ­ку зре­ния на собы­тия пуга­чев­ской вой­ны, в кон­це это­го обсто­я­тель­но­го тру­да он при­хо­дит к выво­ду, что "весь чер­ный народ был за Пуга­че­ва.

Духо­вен­ство ему доб­ро­же­ла­тель­ство­ва­ло… Одно дво­рян­ство было откры­тым обра­зом на сто­роне пра­ви­тель­ства…"

Но и Пуш­кин-худож­ник в «Капи­тан­ской доч­ке» во мно­гом опи­рал­ся на впе­чат­ле­ния того дня, когда он побы­вал в Бер­де. Так, в гла­ве «Мятеж­ная сло­бо­да» при­ве­де­но опи­са­ние пуга­чев­ско­го «двор­ца»: «Я вошел в избу, или в дво­рец, как назы­ва­ли ее мужи­ки. Она осве­ще­на была дву­мя саль­ны­ми све­ча­ми, а сте­ны окле­е­ны были золо­тою бума­гою; впро­чем, лав­ки, стол, руко­мой­ник на вере­воч­ке, поло­тен­це на гвоз­де, ухват в углу и широ­кий шесток, устав­лен­ный горш­ка­ми, — все было, как в обык­но­вен­ной избе. Пуга­чев сидел под обра­за­ми, в крас­ном каф­тане, в высо­кой шап­ке и важ­но под­бо­чась». Нетруд­но дога­дать­ся, что обста­нов­ку этой избы Пуш­кин видел соб­ствен­ны­ми гла­за­ми.

Сей­час, конеч­но, пуга­чев­ско­го «двор­ца» уже нет. На его месте — мемо­ри­аль­ная сте­на с над­пи­сью, сооб­ща­ю­щей, что здесь сто­ял дом, в кото­ром с нояб­ря 1773 года по март 1774 года жил вождь кре­стьян­ско­го вос­ста­ния Еме­льян Пуга­чев. Тут же сто­ит пуш­ка пуга­чев­ских вре­мен… А вот еще одно сви­де­тель­ство о пре­бы­ва­нии Пуш­ки­на в Орен­бур­ге и в Берд­ской сло­бо­де, остав­лен­ное куп­цом Н.А. Кай­да­ло­вым, род­ствен­ни­ком сот­ни­ка Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска И.В. Гре­бень­щи­ко­ва. Сви­де­тель­ство это осо­бен­но цен­но для нас опи­са­ни­ем внеш­но­сти поэта, его мане­ры дер­жать себя: "Он сред­не­го роста, смуг­лый, лицо круг­ло­ва­тое с неболь­ши­ми бакен­бар­да­ми, воло­сы на голо­ве чер­ные, кур­ча­вые, недол­гие, гла­за живые, губы доволь­но тол­сты. Одет был в сюр­тук, плот­но застег­ну­тый на все пуго­ви­цы; свер­ху шинель сукон­ная с бар­хат­ным ворот­ни­ком и обшла­га­ми, на голо­ве измя­тая пояр­ко­вая шля­па. На руках: левой на боль­шом, а пра­вой на ука­за­тель­ном паль­цах по перст­ню. Ног­ти на паль­цах длин­ные лопат­ка­ми. В фигу­ре и мане­рах было что-то чрез­вы­чай­но ори­ги­наль­ное.

По вхо­де в ком­на­ту Пуш­кин сел к сто­лу, вынул запис­ную книж­ку и каран­даш и начал рас­спра­ши­вать ста­ри­ков и ста­рух, и их рас­ска­зы запи­сы­вал в книж­ку. Одна ста­руш­ка, совре­мен­ни­ца Пуга­че­ва, мно­го ему рас­ска­зы­ва­ла и спе­ла или про­го­во­ри­ла пес­ню, сло­жен­ную про Пуга­че­ва, кото­рую Пуш­кин и про­сил повто­рить. Нако­нец, рас­спро­сы кон­чи­лись. Он встал, побла­го­да­рил Гре­бень­щи­ко­ва и ста­ри ков, кото­рым раз­дал несколь­ко сереб­ря­ных монет, и отпра­вил­ся в Орен­бург.

Он суе­вер­ным ста­ри­кам, а осо­бен­но ста­ру­хам, не понра­вил­ся и про­из­вел на них непри­ят­ное впе­чат­ле­ние тем, что, вошед­ши в ком­на­ту, не снял шля­пы и не пере­кре­стил­ся на ико­ны и имел боль­шие ног­ти; за это его про­зва­ли «анти­хри­стом»; даже неко­то­рые не хоте­ли при­нять от него день­ги (кото­рые были свет­лень­кие и новень­кие), назы­вая их анти­хри­сто­вы­ми и думая, что они фаль­ши­вые".

Исто­рия про «анти­хри­ста», став­шая извест­ной Пуш­ки­ну и очень насме­шив­шая его, отра­зи­лась и в вос­по­ми­на­ни­ях В. Даля: «Мы уеха­ли в город, но чер­во­нец наде­лал боль­шую сума­то­ху. Бабы и ста­ри­ки не мог­ли понять, на что было чужо­му, при­ез­же­му чело­ве­ку рас­спра­ши­вать с таким жаром о раз­бой­ни­ке и само­зван­це, с име­нем кото­ро­го было свя­за­но в том краю столь­ко страш­ных вос­по­ми­на­ний, но еще менее пости­га­ли они, за что было отдать чер­во­нец. Дело пока­за­лось им подо­зри­тель­ным: что­бы-де после не отве­чать за такие раз­го­во­ры, что­бы опять не дожить до како­го гре­ха да напа­сти. И каза­ки на дру­гой же день сна­ря­ди­ли под­во­ду в Орен­бург, при­вез­ли ста­ру­ху и роко­вой чер­во­нец и донес­ли: »Вче­ра-де при­ез­жал какой-то чужой гос­по­дин, при­ме­та­ми: собой неве­лик, волос чер­ный, куд­ря­вый, лицом смуг­лый, и под­би­вал под «пуга­чев­щи­ну» и дарил золо­том; дол­жен быть анти­христ, пото­му что вме­сто ног­тей на паль­цах ког­ти".

Вече­ром, после поезд­ки в Бер­ды, Пуш­кин и Даль посе­ти­ли Неплю­ев­ское воен­ное учи­ли­ще, гото­вив­шее каза­чьих офи­це­ров (зда­ние это тоже сохра­ни­лось), где вку­си­ли от госте­при­им­ства его дирек­то­ра Кон­стан­ти­на Демья­но­ви­ча Артю­хо­ва.

«В Орен­бур­ге Пуш­ки­ну захо­те­лось схо­дить в баню, — пишет В. Даль. — Я свел его в пре­крас­ную баню к инже­нер-капи­та­ну Артю­хо­ву, доб­рей­ше­му, умно­му, весе­ло­му и чрез­вы­чай­но забав­но­му собе­сед­ни­ку. В пред­бан­ни­ке рас­пи­са­ны были кар­ти­ны охо­ты, люби­мой заба­вы хозя­и­на. Пуш­кин тешил­ся эти­ми кар­ти­на­ми, когда весе­лый хозя­ин, круг­ло­ли­цый, голу­бо­гла­зый, в золо­тых кудрях, вошел, упра­ши­вая Пуш­ки­на ради пер­во­го зна­ком­ства отку­шать пива или меду. Пуш­кин ста­рал­ся быть крайне любез­ным со сво­им хозя­и­ном и, гля­дя на рас­пис­ной пред­бан­ник, завел речь об охо­те. »Вы охо­ти­тесь, стре­ля­е­те?« — »Как же‑с, поне­множ­ку­за­ни­ма­ем­ся и этим; не одно­му дол­го­но­со­му дове­лось успо­ко­ить­ся в нашей сум­ке«. — »Что же вы стре­ля­е­те, уток?« — »Уто-ок‑с?« — спро­сил тот, вытя­нув­шись и бро­сив какой-то состра­да­тель­ный взгляд. — »Что же? раз­ве вы уток не стре­ля­е­те?« — »Помилуйте‑с, кто будет стре­лять эту падаль! Это какая-то гад­кая ста­ру­ха, валя­ет­ся в гря­зи — уда­ришь ее по загрив­ку, она сва­лит­ся боком, как топор с пол­ки, бьет­ся, валя­ет­ся в гря­зи, кувыр­ка­ет­ся… тьфу!« — »Так что вы стре­ля­е­те?« — »Нет‑с, не уток. Вот как вый­дешь в чистую рощи­цу, как запу­стишь сво­е­го Фин­га­ла, — а он нюх-нюх напра­во — нюх нале­во, — и стой­ку: вытя­нул­ся, как на пру­жине, — оде­ре­ве­нел, ока­ме­нел! Пиль, Фин­гал! Как свеч­ка заго­рел­ся, взвил­ся…« — »Кто, кто?« — пере­бил Пуш­кин с вели­чай­шим вни­ма­ни­ем и уча­сти­ем. — »Кто‑с? Разу­ме­ет­ся кто: слу­ка, вальд­шнеп. Тут царап его по сара­фа­ну… А он, — про­дол­жал Артю­хов, рас­ки­нув руки врозь, как на кре­сте, — а он толь­ко рас­ки­нет кры­лья, голов­ку набок — замрет на воз­ду­хе, уми­рая, как Брут!« Пуш­кин рас­хо­хо­тал­ся и, при­слав ему через год на память »Исто­рию Пуга­чев­ско­го бун­та«, напи­сал: »Тому офи­це­ру, кото­рый срав­ни­ва­ет вальд­шне­па с Вал­лен­штей­ном или Кеса­рем".

Весть о при­ез­де Пуш­ки­на раз­нес­лась по Орен­бур­гу стре­ми­тель­но. Сохра­ни­лось одно очень любо­пыт­ное пись­мо неко­ей Евге­нии Воро­ни­ной к сво­ей подру­ге, дати­ро­ван­ное 20 нояб­ря I833 года, в кото­ром эта про­вин­ци­аль­ная барыш­ня рас­ска­зы­ва­ет, как две ее зна­ко­мые деви­цы, узнав от мадам Даль, что Пуш­кин будет вече­ром в гостях у ее мужа и что они будут вдво­ем сидеть в каби­не­те Даля, забра­лись в сад, влез­ли на дере­во, кото­рое рос­ло у окна каби­не­та, и из вет­вей его жад­но смот­ре­ли на Пуш­ки­на, вос­тор­жен­но сле­ди­ли за все­ми его дви­же­ни­я­ми, виде­ли, как он от души хохо­тал, но раз­го­во­ра, увы, не было слыш­но, так как рамы в эту осен­нюю пору были уже двой­ные.

…Пуш­кин выехал из Орен­бур­га в сто­ро­ну Ураль­ска утром 20 сен­тяб­ря. Смот­рел на бес­ко­неч­ную рав­ни­ну, на паря­щую в небе­сах хищ­ную пти­цу, на тем­ные тучи, гро­зив­шие про­лить­ся дождем, и с улыб­кой вспо­ми­нал послед­ние мину­ты сво­е­го пре­бы­ва­ния в сто­ли­це степ­но­го края.

Алек­сандр Сер­ге­е­вич в обще­стве Васи­лия Перов­ско­го уже допи­вал чашеч­ку обжи­га­ю­ще­го кофе, когда вошел лакей с пись­мом на под­но­се. Гене­рал-губер­на­тор Перов­ский вскрыл депе­шу и аж схва­тил­ся за бок от сме­ха.

- Вы толь­ко послу­шай­те, что вооб­ра­зил мой ниже­го­род­ский кол­ле­га Бутур­лин: «У нас недав­но про­ез­жал Пуш­кин. Я, зная, кто он, облас­кал его, но, дол­жен при­знать­ся, никак не верю, что­бы он разъ­ез­жал за доку­мен­та­ми о пуга­чев­ском бун­те. Долж­но быть, ему дано тай­ное пору­че­ние соби­рать све­де­ния о неис­прав­но­стях…» И вот уже захо­хо­та­ли они оба. Ведь любо­му, кто хоть одна­жды путе­ше­ство­вал, хоро­шо извест­но, что в Рос­сии не нуж­но ниче­го спе­ци­аль­но соби­рать — «неис­прав­но­сти» вид­ны, как гово­рит­ся, нево­ору­жен­ным гла­зом:

Теперь у нас доро­ги пло­хи, Мосты забы­тые гни­ют, На стан­ци­ях кло­пы да бло­хи Заснуть мину­ты не дают;

Трак­ти­ров нет. В избе холод­ной
Теперь у нас доро­ги пло­хи,
Мосты забы­тые гни­ют,
На стан­ци­ях кло­пы да бло­хи
Заснуть мину­ты не дают;
Трак­ти­ров нет. В избе холод­ной
Высо­ко­пар­ный и голод­ный
Для виду прейс­ку­рант висит
И тщет­ный драз­нит аппе­тит,
Меж тем как сель­ские цик­ло­пы
Перед мед­ли­тель­ным огнем
Рос­сий­ским лечат молот­ком
Изде­лье лег­кое Евро­пы,
Бла­го­слов­ляя колеи
И рвы оте­че­ской зем­ли.

Муси­ен­ко Нико­лай

Источ­ник: Газе­та «Прав­да», №59 (30556) 6 – 7 июня 2017 года