Казачьи сказки: Оборотень

В одной ста­ни­це жил кол­дун по про­зви­щу Жог­ша. Насто­я­ще­го его име­ни никто из ста­нич­ни­ков и не при­пом­нил бы сра­зу. Жог­ша да Жог­ша. Народ его поба­и­вал­ся, он как бы этим доволь­ный был. Дей­стви­тель­ную Жог­ша не слу­жил. Нашли у него какой-то в теле изъ­ян и дали ему отступ­ную. Жил он один, ни с кем не знал­ся. Потом взял к себе пле­мян­ни­ка вскорм­лен­ни­ком, на вос­пи­та­ние как бы.

Пле­мян­ник его теле­са­ми был здо­ров, да ин-да умом слег­ка недо­воль­ный. Веч­но ему от ребят­ни на оре­хи доста­ва­лось из-за его туго­умия. Жало­вал­ся пле­мян­ник дяде на оби­ды, доно­сил ему о про­дел­ках ребят­ни. За что обзы­ва­ли его «дев­кой губо­шле­пой». Для каза­чон­ка позор­ней сло­ва не при­ду­ма­ешь.

В каче­стве иллю­стра­ции к сказ­ке «Обо­ро­тень» исполь­зу­ет­ся мульт­фильм «Каза­чья быль», создан­ный сту­ди­ей «ДОМ» (г. Бердск, Ново­си­бир­ская область) в 2011 году. Мульт­фильм стал побе­ди­те­лем 8‑го Все­рос­сий­ско­го мастер-класс-фести­ва­ля дет­ско­го муль­ти­пли­ка­ци­он­но­го кино ЖАР-ПТИЦА, про­хо­див­ше­го в ДОЛ «Дзер­жи­нец» (г. Ново­си­бирск). Руко­во­ди­тель Студии«ДОМ» — Ген­на­дий Дома­шон­кин.

А вер­хо­во­дил над ребят­ней Минь­ка, пер­вый выдум­щик и пер­вый зачин­щик ребя­чьих про­каз. Не было ему в этом рав­ных. Прой­дет ли про­ка­за даром или взъе­дет ему на шею, ему кубытъ все рав­но. Одно знал твер­до Минь­ка: про­ка­за долж­на быть достой­на каза­ка, что­бы не про­пасть ему в общем мне­нии.

Мать Минь­ки взды­ха­ла горест­но.

— У всех дети как дети, а мой сынок запо­ло­шен­ный,

— Опять заял­ды­чи­ла, — доса­до­вал отец, — ты на сво­их дочек воз­люб­лен­ных посмот­ри.

Защи­щал отец Минь­ку, но если про­ка­за выхо­ди­ла нару­жу, спус­ку не давал, в стро­го­сти его дер­жал.

Вот одна­жды игра­ли каза­ча­та в прят­ки. Забе­жал Минь­ка в забро­шен­ный сарай, зако­пал­ся в ста­рую соло­му. «Тута, — дума­ет, — ни за что не най­дут, обы­щут­ся». Вдруг видит, коро­ва в сарай вошла, а за ней Жог­ша. Встал он напро­тив коро­вы. Уста­вил­ся на нее зен­ка­ми. Та зас­ми­ре­ла, голо­ву опу­сти­ла, даже хво­стом пере­ста­ла махать. И моло­ко у нее из выме­ни само-собой потек­ло пря­мо наземь. Ото­ро­пел Минь­ка. Испу­гал­ся. Вон каки­ми дела­ми Жог­ша зани­ма­ет­ся. А коро­ва-то сосед­ская, видать, от ста­да отби­лась. Сосед­ка была вдо­вая, у нее детей мал мала мень­ше. Зачем-то ей пако­стить! Взя­ло Минь­ку за живое. «Ну, — дума­ет, — ведь­мак киев­ский, пого­ди, удру­жу я тебе козью мор­ду».

Вспом­нил он, как Жог­ша нищих пого­рель­цев кис­лым моло­ком уго­стил. Дал моло­ка не мешоч­но­го, а кадоч­но­го, при­горк­ло­го, тако­го, что доб­рые люди и побед­нее сами не едят, а упо­треб­ля­ют для выдел­ки овчин. Потом у нищих от это­го уго­ще­ния живо­ты и повспу­чи­ло…

Сло­и­лась коро­ва, доволь­ная замы­ча­ла, хво­стом замо­та­ла. Выгнал ее Жог­ша из сарая и потом сам ушел.

Минь­ка из соло­мы выбрал­ся, не до игры ему. На уме толь­ко одно: что­бы такое Жог­ше

замозго­ло­вить. Идет он по ули­це задум­чи­вый. Слы­шит, окли­ка­ет его кто-то. Огля­нул­ся — Жог­ша. Зовет его к себе. Струх­нул Минь­ка, но виду не подал. Гла­за у Жог­ши тем­ные да злые. Схва­тил он Минь­ку. Ухо ему накру­тил. Рас­пух­ло оно, как варе­ник. Стер­пел это Минь­ка. Ждет, что даль­ше будет.

— Это тебе за то, что со мной не поздо­ров­кал­ся. Так отцу и пере­дай.

И отпу­стил Минь­ку. При­шел он домой. Отец спра­ши­ва­ет:

— Чо ухо отто­пы­рен­ное, лазо­ре­вым цве­том цве­тет?

— С Жог­шей не поздо­ров­кал­ся.

Мать рука­ми всплес­ну­ла: мыс­ли­мо ли дело Жог­шу в доса­ду вво­дить. Отец насу­пу­рил­ся. Взял минь­ки­но ухо да как крут­нет! Сле­зы у того из глаз так и брыз­ну­ли.

— Это, чтоб пом­нил, — гово­рит отец, — стар­ших ува­жать надо.

В те вре­ме­на стро­го­сти были боль­шие. В ста­ни­це в свы­чае было со все­ми здо­ров­кать­ся по несколь­ко раз на дню. Млад­ший стар­ше­му все­гда пер­вым дол­жен ува­же­ние ока­зы­вать, «Лад­ноть, — дума­ет Минь­ка, — одна­ко ж я все одно с Жог­шей здо­ров­кать­ся не буду».

Не задер­жа­лось у него, замозго­ло­вил он про­ка­зу. Выждал Минь­ка, когда ни Жог­ши, ни пле­мян­ни­ка дома не было, и залез к ним в погреб. Батюш­ки мои! А там все­го вдо­воль: и говя­ди­ны соле­ной, и мас­ла, и яиц, а о моло­ке и кай­ма­ке гово­рить нече­го: этим доб­ром хоть пруд пру­ди. Набро­сал Минь­ка в кад­ки да горш­ки дох­лых мышей, куз­не­чи­ков, гусе­ниц и вся­кой тва­ри. И был таков. Жог­ша, обна­ру­жив такое, чуть не дошел до конеч­но­го отча­я­ния. Побе­жал он к ата­ма­ну жало­вать­ся.

— Это Минь­ка напро­ку­дил. Его рук дело, боль­ше неко­му.

Ата­ман при­звал Минь­ку к допро­су. Тот не заро­бел, гово­рит ата­ма­ну:

— Чем на меня напрас­ли­ну наво­дить, ты б Жог­шу при­стру­нил малень­ко. Снедь, небось, пор­чен­ная была, вот и погиб­ли тва­ри ни за грош. А если б люди отве­да­ли, что тогда?

Засме­ял­ся ата­ман: ловок шель­мец, что с таким будешь делать. А Жог­шу пона­ча­лу ото­ропь взя­ла, а когда ж в себя при­шел, хотел Минь­ку за вих­ры ухва­тить, но тот не стал это­го дожи­дать­ся, увер­нул­ся:

— Ну-ка, дале с таба­ком, дай доро­гу с пиро­гом.

И на крыль­цо прав­ле­ния выско­чил. Слы­шит, кри­чит Жог­ша:

— Одра­ло бы тебя!

Засме­ял­ся Минь­ка. Лов­ко полу­чи­лось. Дома, конеч­но, отец калаш­мат­ки задаст. Зато Жог­шу про­учил.

Далее нача­лись с Минь­кой слу­чаи раз­ные выхо­дить. Попер­вам он им зна­че­ния не при­да­вал. Забе­жал к ним во двор чер­ный кочет. Зави­дел Минь­ку, стал на него кидать­ся. Ах, ты, нечи­стый дух! Пры­га­ет на пар­ниш­ку, норо­вит гла­за выкле­вать. Еле-еле отбил­ся Минь­ка, в сарай забе­жал. Гне­ва­ет­ся кочет, кле­ко­чет. От две­ри не отхо­дит. Мать из хаты вышла, Минь­ку позва­ла. Он из-за две­ри нос высу­нул: нет ли коче­та? Нету. Дух пере­вел. Мать сме­ет­ся: вида­но ли дело, что­бы Минь­ка в сарае сидел. А ему не до сме­ха. Да и стыд­но ста­ло, что коче­та испу­гал­ся.

Сколь­ко вре­ме­ни с тех пор про­шло — никто не счи­тал, сидел Минь­ка на кры­леч­ке, вдруг к его ногам клу­бок чер­ной пря­жи под­ка­тил. Инте­рес­но пар­ниш­ке, ждет, что даль­ше будет. А клу­бок кру­го­ля сде­лал да начал минь­ки­ны ноги опу­ты­вать-стя­ги­вать. Страш­но ста­ло Минь­ке, силит­ся он нит­ки разо­рвать да не тут-то было! Нит­ки, как желез­ные, стя­ну­ли обру­ча­ми ноги, ста­ли тело опо­я­сы­вать. Дух заня­ло.

Вдруг отец во двор захо­дит.

— Ты чо, рас­сел­ся, — гово­рит, — на ярман­ку пора ехать.

— Счас, — отве­ча­ет Минь­ка, а сам с духом собрать­ся не может.

Тре­тий слу­чай вышел, когда Минь­ка уже жени­хать­ся начал. Идет он как-то с поси­де­лок. Луна пол­ная, свет­ло как днем. На ули­це нико­го. Тихо, даже соба­ки не бре­шут. Вдруг из про­ул­ка кабан выско­чил, такой здо­ро­ву­щий хряк. И понес­ся на Минь­ку во весь опор. Того и гля­ди, с ног собьет.

Не рас­те­рял­ся Минь­ка, каме­ню­гу ухва­тил да как мет­нет в каба­на. Попал ему пря­мо в лоб. Оста­но­вил­ся кабан, зака­чал­ся. На перед­ние ноги упал. Выдер­нул Минь­ка кол из плет­ня и начал его обуз­ды­вать. А тот очу­хал­ся. В себя, видать, при­шел от минь­ки­ных уго­ще­ний. Заюз­жал. Минь­ка, недол­го думая, вско­чил на него вер­хом. Кабан понес­ся пулей. Дух захва­ты­ва­ет. Пону­ка­ет его Минь­ка и по бокам не забы­ва­ет ная­ри­вать.

За ста­ни­цей упал кабан без сил, носом кровь пошла. Гля­нул Минь­ка, а под ним-то не кабан, а сам Жог­ша лежит. Вот такие дела!

Взмо­лил­ся Жог­ша:

— Не бей ты меня, пожа­лей… Бро­сил пал­ку Минь­ка.

— Так это ты на меня коче­том нале­тал да пря­жей опу­ты­вал?

— Я то был…

Разо­злил­ся Минь­ка, в пору хоть опять за пал­ку взять­ся да бока кол­ду­ну пере­кро­шить.

— Отпу­сти ты меня, — про­сит Жог­ша и горь­ко пла­чет, — не буду я боль­ше нико­му вре­да делать.

— Ну, смот­ри у меня, ежли что, не спу­щу я тебе, застав­лю из пес­ка верев­ки вить.

Оста­вил Минь­ка Жог­шу и домой пошел. Мать на стук две­ри вста­ла, лам­пу зажгла. Уви­де­ла Минь­ку, рука­ми плесь.

— Ты что такой заму­са­тен­ный? Всё ли бла­го­по­луч­но?

А Минь­ка отве­ча­ет весе­ло.

— Нет, не все. Мыши кошек ста­ли есть, воро­бьи кор­шу­нов ловят, на ста­нич­ной коло­кольне кобы­ла пове­си­лась, а сосед­кин кабан Жог­шей наря­дил­ся.

Мах­ну­ла мать рукой:

— Ложись спать, меле­во!

После это­го слу­чая Минь­ка нос зако­пы­лил. Как же, само­го Жог­шу одо­лел. А Жог­ша с пол­го­да из дома не выхо­дил, хво­рый лежал. При­утих, сбил с него Минь­ка форс. Да надол­го ли? Зата­ил­ся по-все­му кол­дун до вре­ме­ни, слу­чай под­хо­дя­щий выжи­дал, как оби­ду выме­стить.

Вре­мя при­шло, понра­ви­лась Минь­ке деви­ца по име­ни Татья­на. Быва­ло, сколь­ко разов мимо нее про­хо­дил и ниче­го, не появ­ля­лось у Минь­ки на серд­це слад­ко­го щем­ле­ния. А уви­дел-раз­гля­дел он ее на игри­щах. Сто­я­ла Татья­на у дере­ва, ядре­ная да румя­ная, залю­бу­ешь­ся. Подо­шел к ней Минь­ка.

— Эх, щеч­ки, — гово­рит, — точ­но ябло­ки. Поди ж и твер­дые такие. Дай потро­гаю. Татья­на ему эту воль­ность не спу­сти­ла.

— Уйди, шабол! — гово­рит. — Куды руки тянешь? Не твое — не трожь!

— Дай срок.

Посме­ял­ся Минь­ка, одна­ко ж встре­пых­ну­лось его серд­це. Не при­вык­ший казак отсту­пать. Если с одно­го бока отлуп полу­чил, он с дру­го­го зай­дет. Добил­ся он-таки татья­ни­но­го рас­по­ло­же­ния и люб­ви до само­го кон­ца жиз­ни.

Сосва­та­ли Татья­ну за Минь­ку. К сва­дьбе при­го­то­ви­лись. Спо­хва­ти­лась мать: Жог­шу не при­гла­си­ли — дол­го ли до беды. Минь­ка мать успо­ко­ил.

— Не бес­по­кой­ся, я сам до него доне­сусь.

Обра­до­ва­лась мать, никак Минь­ка за ум взял­ся. А тот идет, посме­и­ва­ет­ся, решил Минь­ка про себя кол­ду­на на сва­дьбу не при­гла­шать. А вот изве­дать его надо, да стро­го-настро­го пре­ду­пре­дить, чтоб не бало­вал.

Зашел Минь­ка в хату к Жог­ше — нету нико­го, В кух­не­ш­ку загля­нул — нету, на базы — тож. Видит, над погре­бом двер­ца откры­та. Минь­ка туда. Так и есть. В погре­бе кол­дун.

Над кадуш­кой скло­нил­ся, нашеп­ты­ва­ет что-то. Батик его змея обви­ла, шипит в ответ. «Опять зате­ва­ет­ся ста­рый хряк, — поду­мал Минь­ка, — вновь что-то замыс­лил». Закрыл он двер­цу в погреб, в серд­цах кам­нем при­ва­лил и крик­нул:

— При­хо­ди на сва­дьбу, Жог­ша!

А в ответ руга­тель­ства да про­кля­тья.

Дома мать Минь­ку спра­ши­ва­ет:

— Ну как, при­гла­сил Жог­шу?

— При­гла­сил.

— При­дет?

— С пол­ным удо­воль­стви­ем.

Вздох­ну­ла мать с облег­че­ни­ем. Куда уж тут! Если кол­ду­на на сва­дьбу не при­гла­сить, то быть боль­шой беде.

Минь­ки­на сва­дьба весе­ло нача­лась, радост­но. Крас­ные фла­ги тре­пе­щут. Кони ржут. Кисти-лен­ты на дугах раз­ве­ва­ют­ся. Коло­коль­цы-бубен­цы зве­нят, зали­ва­ют­ся. Съез­ди­ли за неве­стой, потом в цер­ковь. Обвен­ча­лись, домой вер­ну­лись. Все чин по чину.

Нача­ли за стол садить­ся, а неве­ста ни в какую. Лихо­ма­том ревет.

— Не буду я с Минь­кой садить­ся. Он же страсть какой рябой.

Не пой­мут гости, в чем дело. Неве­сту уго­ва­ри­ва­ют. И так и сяк. Бились-бились. Вдруг слы­шат голос.

— Ты меня на сва­дьбу при­гла­шал, вот я при­шел.

Гля­ну­ли, в две­рях Жог­ша сто­ит. Руки лодоч­кой сло­жил, нашеп­ты­ва­ет что-то. Чув­ству­ет Минь­ка, ноги как буд­то в пол врос­ли.

— Смот­ри, — гово­рит Жог­ша, — какая еще комедь-поте­ха будет.

Посу­да на сто­ле ходу­ном захо­ди­ла. Гости впо­вал­ку пова­ли­лись. На рач­ках пол­за­ют. Друг на дру­га гав­чут.

Заше­ве­ли­лись воло­сы у Минь­ки, ни думал, ни гадал, с огнем, выхо­дит, шут­ко­вал. Вона какая сила у кол­ду­на.

— А зараз, — гово­рит Жог­ша, — я сине море сде­лаю.

Гости с пола повска­ки­ва­ли. Заго­ля­ют­ся, как буд­то в брод через воду идут. Кто на лав­ку заско­чил, кто на печь полез.

— И тебя я зараз под­кую, — гово­рит кол­дун.

Почув­ство­вал Минь­ка, потя­ну­ло его в раз­ные сто­ро­ны. Голо­ва загу­де­ла. И сомлел он.

Очнул­ся Минь­ка, в кро­ва­ти лежит. Тело болит, слов­но кто ножа­ми изре­зал, все в крас­ных руб­цах. Грудь давит, дых­нуть невоз­мож­но. Видит Минь­ка, мать рядом сидит, сле­зы льет, спра­ши­ва­ет:

— Где Татья­на?

— Дома. Обмо­рок ее накрыл. Еле оттряс­ли. Гово­ри­ла я тебе: не свя­зы­вай­ся с Жог­шей.

Мах­нул рукой Минь­ка, что, мол, тепе­ри­ча рас­суж­дать, встал, одел­ся и к Татьяне пошел.

А та, как его зави­де­ла, прочь со дво­ра погна­ла:

— Тер­петь тебя нена­ви­жу как!

«Знать, любовь твоя невы­со­кая была», — поду­мал Минь­ка и поплел­ся восво­я­си. И вдруг под­хо­дит к нему Жог­ша.

— Опять ты, Минь­ка, со мной не здо­ров­ка­ешь­ся, — гово­рит, — А я вот туточ­ки тебя под­жи­даю. Хочешь, хомут сни­му?

Мол­чит Минь­ка, нет сил воз­ра­жать, кол­дун, будь он три­жды нела­ден, верх над ним взял. Кив­нул толь­ко в ответ голо­вой.
— Ну, тогда при­хо­ди вечер­ком за око­ли­цу.

Как сол­ныш­ко село, при­шел Минь­ка за око­ли­цу. А там его уже Жог­ша под­жи­да­ет. Доволь­ства сво­е­го не скры­ва­ет. Забрал­ся вер­хом на Минь­ку кол­дун.

— Я‑то на тебе еще не катал­ся вер­хом. Ну-ка, неси меня в лес.

Вздох­нул Минь­ка, девать­ся неку­да, понес Жог­шу в лес. Дол­го Минь­ка по лесу кру­жил, упы­хал­ся. Луна уже взо­шла.

— Вот тута самый раз будет, — гово­рит Жог­ша и слез с пар­ня.

Огля­дел­ся Минь­ка, видит, сто­ят они на поляне у боль­шо­го пень­ка. Жог­ша выта­щил нож с мед­ной руч­кой, воткнул его в пень, пошеп­тал что-то над ним.

— Пры­гай, — гово­рит, — через нож.

Раз­бе­жал­ся Минь­ка и кувырк­нул­ся через пень. Упал в тра­ву. Чув­ству­ет; ног­ти у него вырос­ли, пре­вра­ти­лись в ког­ти, руки лапа­ми ста­ли, и все тело покры­лось мох­на­той шку­рой. Хотел Минь­ка закри­чать, и раз­дал­ся про­тяж­ный вой.

Захо­хо­тал Жог­ша.

— Быть тебе вол­ком за твою ове­чью про­сто­ту.

Выта­щил нож из пень­ка и пошел в ста­ни­цу. Хотел было Минь­ка-волк кинуть­ся на кол­ду­на да разо­рвать его в кло­чья, одна­ко ж неве­до­мая сила не пусти­ла. Завыл Минь­ка-волк, что­бы муки свои выра­зить. Из его глаз потек­ли сле­зы в три ручья.

Пого­ре­вал Минь­ка-волк, пого­ре­вал и в ста­ни­цу подал­ся. Соба­ки брех под­ня­ли, спа­су нет. Добрал­ся-таки он до сво­ей хаты. В дверь пош­кря­бал лапой.

— Мать, — гово­рит, — мать, вый­ди на час.

Услы­ха­ла она голос род­но­го сына, выско­чи­ла в чем была из хаты. А на крыль­це вол­чи­на сто­ит. Закри­ча­ла мать, позва­ла на помощь. Кинул­ся Минь­ка-волк в бега. Слы­шит отец с бер­да­ны выстре­лил. В род­но­го-то сына!

Отды­шал­ся Минь­ка-волк в лесу. «Все, — дума­ет, — нет мне воз­вра­та к преж­ней жиз­ни, про­па­дай моя голо­вуш­ка». И озлил­ся Минь­ка-волк на весь белый свет. Начал он людям доса­ждать, ско­ти­ну у них резать. Слу­хи по ста­ни­це пошли: волк-то не про­стой — обо­ро­тень. Пуля его не берет, в яму его ника­кой при­ва­дой не зама­нишь. Решил ата­ман всем миром на обо­рот­ня обла­ву устро­ить и сды­хать­ся от него таким мане­ром раз и навсе­гда.

Обло­жи­ли Минь­ку-вол­ка со всех сто­рон. Соба­ки бре­шут, рож­ки гудят, тре­щот­ки тре­щат — куда подать­ся? Кажет­ся, поги­бель неми­ну­е­мая наста­ла. Видит Минь­ка-волк, хибар­ка пере­ко­со­бо­чен­ная сто­ит, а око­ло нее ста­ру­ха в три поги­бе­ли согну­тая при­ту­ли­ла­ся. Кинул­ся к ней Минь­ка-волк, на брю­хе под­полз, о помо­щи про­сит. Пока­ча­ла голо­вой ста­ру­ха.

— Зачем людям доса­ду чинил? В чем они перед тобой вино­ва­тые?

— Спра­вед­ли­вы твои сло­ва, — отве­ча­ет Минь­ка-волк. — Тока в чем моя вина? От чего шку­ра на мне вол­чья?

— Нет тво­ей вины, — гово­рит ста­ру­ха. — Иди в хату, а я поку­да пого­ню отве­ду.

Зашел Минь­ка-волк в хибар­ку. А там про­хла­да, полу­мрак; в углу над обра­за­ми лам­пад­ка теп­лит­ся. При­ют­но ста­ло ему, хоро­шо. Вско­ро­сти и ста­руш­ка появи­лась. Спра­ши­ва­ет его, что да как с ним при­клю­чи­лось. Рас­ска­зал ей Минь­ка-волк про свою жизнь по поряд­ку.

— Стра­сти Гос­под­ни, — гово­рит ста­ру­ха. — Но как тво­ей беде помочь, ведаю. Пер­во-напер­во надоб­но нож кол­ду­на сыс­кать.

— Так нож-то у Жог­ши. — Не будет он нож при себе дер­жать. Пря­чет где-нибудь.

Вышли они во двор. Крик­ну­ла ста­ру­ха.

—Эй, вы, пти­цы небес­ные, высо­ко лета­е­те, дале­ко види­те!

Сле­те­лось тут птиц види­мо-неви­ди­мо. Сол­ныш­ко заго­ро­ди­ли. Про­сит их ста­ру­ха посмот­реть, нет ли ножа с мед­ной руч­кой на небе. Обле­те­ли пти­цы все небо и вер­ну­лись ни с чем.

Позва­ла тогда ста­ру­ха зве­рей, попро­си­ла их нож Жог­ши сыс­кать. Зве­ри под каж­дый кустик загля­ну­ли, каж­дую тра­ви­ноч­ку обню­ха­ли, каж­дую нор­ку про­лез­ли: нет ножа.

Пошли ста­руш­ка с Минь­кой-вол­ком к озе­ру. Позва­ла она рыб, попро­си­ла ува­жить ее, най­ти нож кол­ду­на. Рыбы все глу­бо­кие ому­ты про­смот­ре­ли — нет нигде ножа.

Раз­ве­ла ста­ру­ха рука­ми. Как тут быть? Пону­рил­ся Минь­ка-волк. Вдруг рак на берег выпол­за­ет, ста­рый-пре­ста­рый, в клешне нож завет­ный дер­жит. Обра­до­ва­лась ста­ру­ха, Минь­ка-волк от нетер­пе­ния лапа­ми зем­лю зарыл.

Побла­го­да­ри­ли они рака и пошли тот самый зло­счаст­ный пенек искать. Пока иска­ли, стем­не­ло, и луна взо­шла.

Воткну­ла ста­ру­ха нож в пенек, пошеп­та­ла что-то над ним и гово­рит:

— Давай пры­гай через него, тока тепе­ри­ча с обрат­ной сто­ро­ны.

Прыг­нул Минь­ка-волк, пере­ку­вырк­нул­ся, упал в тра­ву. Чув­ству­ет: ког­ти в ног­ти пре­вра­ти­лись, лапы — в руки, и вол­чья шку­ра враз слез­ла.

Обра­до­вал­ся Минь­ка, засме­ял­ся, в пляс пустил­ся. Улы­ба­ет­ся ста­руш­ке, мол, потешь­ся, что уж тут. Хоро­шее дело полу­чи­лось.

Покло­нил­ся Минь­ка ста­руш­ке в пояс, побла­го­да­рил, домой-де надо воз­вер­тать­ся.

— Да нет, — гово­рит ста­руш­ка, — еще не вре­мя тебе со мной про­щать­ся. Изму­че­на твоя душа, гре­хи не уга­ды­ва­ет. Долж­на я тебя уму-разу­му научить, чтоб от тебя людям помощь была.

Захур­бе­нил­ся было Минь­ка, но потом пораз­мыс­лил, а ить пра­ва ста­руш­ка: страш­ная сила у Жог­ши, его на дура­ка не возь­мешь.

Остал­ся, зна­чит, Минь­ка у ста­руш­ки зна­хар­ские нау­ки пости­гать. Боль­шое тер­пе­ние в этом деле про­явил.

Одна­жды ста­ру­ха ему и гово­рит:

— Вот тепе­ри­ча пора тебе воз­вер­тать­ся. Запом­ни на всю жизнь: наше дело — людям помо­гать, со злом бороть­ся. Иди, как раз на празд­ник попа­дешь.

«Что за празд­ник такой», — поду­мал Минь­ка, но спра­ши­вать застес­нял­ся.

Бла­го­сло­ви­ла его ста­руш­ка. И отпра­вил­ся Минь­ка в путь-доро­гу.

При­шел он в ста­ни­цу, а там никак сва­дьба идет. Жог­ша пле­мян­ни­ка сво­е­го на Татьяне женит. Скре­пил серд­це Минь­ка и пря­ми­ком к дому кол­ду­на напра­вил­ся.

Захо­дит в хату. Груст­ная, одна­ко, сва­дьба у кол­ду­на полу­ча­ет­ся. Гости сидят при­стру­нен­ные, весе­лых речей не гово­рят, шуток-при­ба­у­ток не слы­хать. Татья­на блед­ная за сто­лом сидит, щеки яблоч­ные опа­ли. Встал Минь­ка у две­рей и сто­ит. Под­нял Жог­ша гла­за на него, пере­дер­нул­ся, про­дра­ло, видать, его.

— Двум мед­ве­дям в одной бер­ло­ге не ужить­ся, — гово­рит кол­дун.

— Так-то, мед­ве­дям, — отве­ча­ет Минь­ка, — а мы же люди.

Итак бесе­да у гостей не кле­и­лась, а тут совсем при­утих­ла. Смот­рят все на Минь­ку, что за гость? Не уга­ды­ва­ют.

Вста­ла Татья­на из-за сто­ла, рюм­ку вод­ки Минь­ке под­нес­ла. Гла­за у нее неви­дя­щие. Эх, Жог­ша, Жог­ша, сколь ты горя сотво­рил! Выпил вод­ку Минь­ка, а пустую рюм­ку через левое пле­чо бро­сил.

Вопль раз­дал­ся стра­шен­ный. Гля­ну­ли гости, а Жог­ша к потол­ку зад­ни­цей при­лип и отле­пить­ся не может, рука­ми-нога­ми сучит.

— Отпу­сти меня, — про­сит.

— Я тебя раз отпу­стил, — гово­рит Минь­ка, — вона как все обер­ну­лось.

Упал Жог­ша с потол­ка: по-лягу­ше­чьи запры­гал, коче­том заку­ка­ре­кал, по-сви­ня­чьи захрю­кал, по-зме­и­но­му заши­пел.

Тут Татья­на как закри­чит, видать, чары кол­дов­ские с нее сошли.

— Минеч­ка, болез­ный мой, кро­ви­нуш­ка моя! Воз­вер­нул­ся!

Того и гля­ди, сей­час упа­дет. Под­хва­тил ее Минь­ка. Повска­ки­ва­ли гости. Минь­ку тор­мо­шат, обни­ма­ют. Гля­ди ты, докой заде­лал­ся! А тут все дума­ли, что запро­пал уже в даль­ней сто­роне.

Когда хва­ти­лись — нету Жог­ши, А вро­де из хаты никто не выхо­дил. Один пле­мян­ник кол­ду­на за сто­лом как опле­ван­ный сидит, губа­ми шле­па­ет, сло­ва ска­зать не может.

— Ну-ка, ищи­те то, чего в хате не было, — ско­ман­до­вал Минь­ка.

Нача­ли осмат­ри­вать хату люди: кто его зна­ет, что тут было, чего не было. Заме­тил Минь­ка под сто­лом оси­но­вый колы­шек. С пола под­нял.

— Нашел­ся-таки, — гово­рит.

Выта­щил Минь­ка нож с мед­ной руч­кой, колы­шек обстру­гал и за дверь его выбро­сил. Засто­нал кто-то во дво­ре, зао­хал. Высы­пал народ из хаты. Нету нико­го.

Минь­ка Татья­ну обни­ма­ет. А та с него глаз не сво­дит. Ластит­ся.

Гово­рит Минь­ка:

— Пой­дем­те, гости доро­гие, мою сва­дьбу доиг­ра­ем. Чай, не напрас­ну собра­ли­ся.