Ключевский клад татарских монет, медведь, понимающий по-русски, и перстни купца Юрова

Как пишет Алек­сандр Исков­ский в «Орен­бург­ской неде­ле» (15, 2014), опи­ра­ясь на мате­ри­а­лы «Орен­бург­ских губерн­ских ведо­мо­стей», в 1847 году кре­стьяне обна­ру­жи­ли клад — 1572 сереб­ря­ные моне­ты и слит­ки, часть кото­рых попа­ла в музеи Петер­бур­га. В 1878 году на ста­ром клад­би­ще нашли моне­ты вре­мён Пуга­чёв­ско­го бун­та.

Автор при­во­дит забав­ный слу­чай 1849 года из тех же «Ведо­мо­стей»: баш­ки­рец в лесу заго­во­рил с мед­ве­дем по-рус­ски, обе­щая поста­вить свеч­ку Нико­лаю Чудо­твор­цу. Завер­ша­ет под­бор­ку детек­тив­ная исто­рия 1897 года о кра­же перст­ней у куп­ца Юро­ва, рас­кры­тая бла­го­да­ря бди­тель­ным горо­жа­нам. Эти архив­ные наход­ки рас­кры­ва­ют необыч­ные стра­ни­цы исто­рии Орен­бур­жья.

*****

Летом 1847 года кре­стья­нам дерев­ни Клю­чев­ки неска­зан­но повез­ло. Жили они не тужи­ли в Граф­ской воло­сти Бузу­лук­ско­го уез­да, а тут и вовсе радость при­ва­ли­ла — не всем, конеч­но, а Ива­ну Гри­бо­ву «сото­ва­ри­щи». Паха­ли они на луго­вых местах, на пра­вом бере­гу реки Ниж­ний Уран да в пяти саже­нях (око­ло 10 мет­ров) от бере­га на воз­вы­шен­ном месте наткну­лись на клад. Собра­ли они монет­ки, раз­вер­ну­ли тря­пи­цу и обо­мле­ли: два слит­ка сереб­ра по 1,5 фун­та (око­ло 600 грам­мов) и 1 572 мел­кие моне­ты сереб­ря­ные, древ­ние!

* * *

Моне­ты были неболь­шие, не более сереб­ря­но­го гри­вен­ни­ка (10 копе­ек) и не мень­ше сереб­ря­но­го же пята­ка. Фор­му име­ли непра­виль­ную, угло­ва­тую, а неко­то­рые и оваль­ную. Сто­ро­ны монет были почти стер­ты от часто­го обра­ще­ния.

Что делать с наход­кой? Сооб­ща наду­ма­ли обра­тить­ся к началь­ству. В то вре­мя в Бузу­лу­ке по делам служ­бы ока­зал­ся управ­ля­ю­щий Стро­ков­ский из Орен­бург­ской пала­ты госу­дар­ствен­ных иму­ществ. К нему кре­стьяне и при­нес­ли наход­ку. Управ­ля­ю­щий клад осмот­рел, а что с ним делать, и он не знал. Опре­де­ли­ли отпра­вить наход­ку мини­стру народ­но­го обра­зо­ва­ния. Най­ден­ный клад при­вез­ли в Орен­бург, сде­ла­ли опись, кре­стья­нам дали бума­гу, что моне­ты и слит­ки у них взя­ли, и ото­сла­ли в Санкт-Петер­бург. Высо­кое началь­ство из Мини­стер­ства про­све­ще­ния клад разо­бра­ло и отпра­ви­ло 86 монет из наход­ки в Ази­ат­ский музей Санкт-Петер­бург­ской ака­де­мии наук, еще 241 моне­ту пере­да­ло в Архео­ло­го-нумиз­ма­ти­че­ское обще­ство. Послед­ние были оце­не­ны с над­бав­кой 50 про­цен­тов в 49 руб­лей 5 копе­ек. Про­чие най­ден­ные моне­ты при­зна­ны Нумиз­ма­ти­че­ским обще­ством не име­ю­щи­ми «осо­бен­но­го досто­ин­ства», как и сереб­ря­ные слит­ки. Пото­му все это было пере­прав­ле­но на Монет­ный двор. Там сереб­ро оце­ни­ли по «пре­дель­ной цене» в 125 руб­лей 35 копе­ек, посколь­ку в нем обна­ру­же­но золо­та 22 доли и сереб­ра 5 фун­тов 52 золот­ни­ка (око­ло 2 300 грам­мов). На тот момент клад был оце­нен в 174 руб­ля 85 копе­ек сереб­ром.

Орен­бург­ской Пала­те госу­дар­ствен­ных иму­ществ было пред­пи­са­но объ­явить кре­стья­ни­ну Гри­бо­ву и его това­ри­щам об ука­зан­ной сум­ме и выяс­нить, хотят ли они полу­чить свою наход­ку обрат­но или взять за клад день­ги «рус­ской моне­той». Кре­стьяне дол­го не дума­ли и взя­ли день­ги.

О най­ден­ных кла­дах, конеч­но же, не все заяв­ля­ли вла­стям. Но слу­ча­лось, что и в цер­ковь отно­си­ли. Такое слу­чи­лось в 1878 году с казан­ским кре­стья­ни­ном Ива­ном Нико­ла­е­вым из дерев­ни Балан­ды. Жил он вре­мен­но в Орен­бур­ге и тор­го­вал на Кон­но-сен­ной пло­ща­ди. В апре­ле умер его зна­ко­мый, и това­ри­щи отпра­ви­лись на город­ское клад­би­ще рыть моги­лу. Ста­рое хри­сти­ан­ское клад­би­ще Орен­бур­га рас­по­ла­га­лось в восточ­ной части, за пре­де­ла­ми горо­да. Сей­час эта тер­ри­то­рия застро­е­на и огра­ни­че­на про­спек­том Мар­ша­ла Жуко­ва, ули­ца­ми Акса­ко­ва, Тур­ке­стан­ской, не дости­гая Иппо­дром­ной. При рытье моги­лы на глу­бине полу­ар­ши­на (сан­ти­мет­ров 35) кре­стья­нин Нико­ла­ев наткнул­ся на свер­ток. Раз­вер­ну­ли, а в нем ста­рин­ные моне­ты, 25 штук. При­нес­ли в Вос­кре­сен­скую цер­ковь (сей­час на этом месте зда­ние Обл­по­треб­со­ю­за, ули­ца Кобо­зе­ва), пока­за­ли свя­щен­ни­ку Иоан­ну Рас­сы­пин­ско­му и пожерт­во­ва­ли на новый коло­кол. Моне­ты были ста­рой чекан­ки — 1700‑х годов. Конеч­но, все гада­ли, отку­да день­ги мог­ли ока­зать­ся на клад­би­ще. Реши­ли, что во вре­ме­на Пуга­чев­ско­го бун­та, когда оса­жден­ный Орен­бург защи­щал­ся, кто-то зарыл свои сбе­ре­же­ния или награб­лен­ное. Неиз­вест­но, пошли день­ги на коло­кол или нет, теперь не так уж это и важ­но. Инте­рес­но дру­гое: сколь­ко еще кла­дов пря­чет­ся в Орен­бур­ге?

* * *

Сре­ди баш­кир в сере­дине XIX века изуст­но пере­да­ва­лась одна забав­ная и неза­тей­ли­вая исто­рия. Веро­ят­но, кто-то спе­ци­аль­но ее при­ду­мал, зани­ма­ясь мис­си­о­нер­ской дея­тель­но­стью сре­ди непра­во­слав­но­го насе­ле­ния Орен­бург­ско­го края. Так или ина­че, исто­рий­ка пре­вра­ти­лась в анек­дот, а зем­ле­мер и пуб­ли­цист Вла­ди­мир Лоси­ев­ский, напе­ча­тал ее в 1849 году под назва­ни­ем «Ума­ли­ва­ю­щий мед­ве­дя баш­ки­рец».

Как-то один баш­ки­рин Мен­зе­лин­ско­го уез­да поехал в лес нару­бить дров. Заехал поглуб­же, при­вя­зал лошадь к дере­ву и, взяв топор, стал выби­рать, что сру­бить на дро­ва, что для вил и обру­чей, про­чих хозяй­ствен­ных при­над­леж­но­стей. Вдруг видит — перед ним, в низине, в зарос­лях мали­ны поеда­ет яго­ды ста­рый, гро­мад­ный мед­ведь.

Нуж­но пояс­нить, что само­воль­ная поруб­ка леса была запре­ще­на, но, будем думать, что баш­ки­рин раз­ре­ше­ние имел… Уви­дев мед­ве­дя, лесо­руб от неожи­дан­но­сти силь­но испу­гал­ся, вздрог­нул (какие подроб­но­сти!) и, выхва­тив из-за поя­са топор, по мусуль­ман­ско­му обы­чаю при­сел на кор­точ­ки. Дру­гой рукой он ски­нул с голо­вы мала­хай и начал кла­нять­ся мед­ве­дю, кото­рый сто­ял от него в 4 ½ саже­нях (око­ло 9 мет­ров).

А мед­ведь как сто­ял на месте, уго­ща­ясь мали­ной, так и сто­ял, смот­рел лишь на баш­кир­ца, да поре­вы­вал на него. Тот же, окон­ча­тель­но стру­сив, не вста­вая с кор­то­чек, кла­нял­ся, а после заго­во­рил со зве­рем на рус­ском язы­ке! (Это вооб­ще заме­ча­тель­но, как в глу­хом лесу, баш­ки­рин неожи­дан­но заго­во­рил на нерод­ном язы­ке.) Он гово­рил ему:

«Пожа­луй­ста, бач­ка, пусти наша живой! Мы Нико­лай, Рус­ский Бог, свеч­кам ста­вить»,

а сам поти­хонь­ку на кор­точ­ках отсту­пал назад. Мед­ведь же, заме­тив рети­ра­ду, сам при­бли­жал­ся к баш­ки­ри­ну, но настоль­ко, насколь­ко тот от него ото­дви­гал­ся. Ина­че гово­ря, соблю­дал дистан­цию. Когда баш­ки­рин не дви­гал­ся, то и мед­ведь оста­нав­ли­вал­ся.

Видя это, несчаст­ный отча­ял­ся, начал путать прось­бы, стал то наде­вать мала­хай на голо­ву, то сни­мать его, при­го­ва­ри­вая:

«Пожа­луй­ста, бач­ка, пусти наша живой и не сиро­ти детей».

Но ото­дви­гать­ся от мед­ве­дя не пре­кра­щал. Что, может быть, и отвлек­ло немно­го мед­ве­дя. Тут на бли­жай­шее дере­во, у кото­ро­го сто­ял мед­ведь, при­ле­тел ворон и стал кар­кать. Мед­ведь отвер­нул­ся от баш­ки­ри­на и посмот­рел на пти­цу.

В тот самый момент, отку­да ни возь­мись, сбо­ку от мед­ве­дя выско­чил из тра­вы заяц, про­ско­чил меж­ду ног зве­ря и понес­ся прочь. Мед­ведь мед­лен­но пошел в ту сто­ро­ну, куда побе­жал заяц.

Баш­ки­рин вре­ме­ни зря не терял. Он опом­нил­ся от стра­ха и пустил­ся в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну, ста­ра­ясь не шуметь, при­го­ва­ри­вая:

«Ай, спа­си­бо, бач­ка, боль­но спа­си­бо, что наша пустил живой и кожам целой оста­вил».

Баш­ки­рин добрал­ся до сво­ей лоша­ди, сел на нее и погнал прочь из леса. Когда выбрал­ся в степь, оста­но­вил­ся, повер­нул­ся к лесу и, сняв мала­хай, ска­зал:

«Теперь наша не боит­ся тебя, бач­ка, а все ж таки спа­си­бо тебе, что пустил наша живой».

На дру­гой день баш­ки­рин поехал в бли­жай­шее рус­ское селе­ние к свя­щен­ни­ку и рас­ска­зал тому о слу­чив­шем­ся. Навер­ное, мусуль­мане обща­лись с рус­ски­ми кре­стья­на­ми, слы­ша­ли от них о чудо­твор­це Нико­лае. Пото­му и попро­сил баш­ки­рин при­нять от него 10 копе­ек медью и свеч­ку поста­вить в церк­ви у ико­ны, побла­го­да­рив таким обра­зом за свое спа­се­ние. Прось­ба баш­ки­ри­на, конеч­но же, была ува­же­на. Но вот на каком язы­ке гово­рил баш­ки­рин со свя­щен­ни­ком, неиз­вест­но. Веро­ят­но, как и с мед­ве­дем, на рус­ском…

* * *

В Орен­бур­ге все­гда мно­го воро­ва­ли на рын­ках и про­чих местах, но летом 1897 года нечи­стые на руку добра­лись до извест­но­го, бога­то­го чело­ве­ка. В июле при­став 3‑й части Орен­бур­га Яков Тка­чен­ко встал навстре­чу вошед­ше­му в его каби­нет хоро­шо оде­то­му чело­ве­ку и с види­мым удо­воль­ствие попри­вет­ство­вал его. Вошед­ший был вла­дель­цем самой боль­шой мель­ни­цы в горо­де Алек­сандр Юров, при­шед­ший по при­скорб­но­му пово­ду. Юро­ва дав­ным-дав­но нет на све­те, а зда­ние его мель­ни­цы до сих пор сто­ит в нача­ле Совет­ской ули­цы.

Юров заявил, что 25 июля у него были укра­де­ны два брил­ли­ан­то­вых перст­ня и золо­той крест. Вро­де бы он купал­ся на Ура­ле, посе­щал купаль­ни арен­да­то­ра Рен­ко и воз­вра­щал­ся через плаш­ко­ут­ный мост.

Объ­яв­ле­ние В.Х. Юро­ва о про­па­же дра­го­цен­но­стей. «Орен­бург­ские губерн­ские ведо­мо­сти», отдел неофи­ци­аль­ный, 27 июля 1897 года.

При­ме­ча­ние «Берд­ской Сло­бо­ды»: 25 руб­лей воз­на­граж­де­ния.

Доро­гой из купаль­ни у боль­шо­го моста до мель­ни­цы Юро­ва үте­ря­ны на розо­вой лен­точ­ке золо­той крест и два дам­ских брил­ли­ан­то­вых коль­ца. Нашед­ше­го про­сят доста­вить на мель­ни­цу В.Х. Юро­ва. Полу­чить 25 руб. воз­на­граж­де­ния.

«Орен­бург­ские губерн­ские ведо­мо­сти», отдел неофи­ци­аль­ный, 27 июля 1897 года.

Поли­цей­ские обыс­ка­ли купаль­ни (там были кабин­ки для посе­ти­те­лей), но ниче­го не нашли. Обе­ща­ли, что искать будут «непре­мен­но» и «тща­тель­но». А сами поду­ма­ли:

«Ну зачем в купаль­ни в перст­нях ходить? Никак с ода­лис­ка­ми купа­ние при­ни­мал, вот в рас­се­ян­но­сти от пре­лест­ниц и поте­рял, а мы ищи…».

Про­шло три дня. Юров вновь при­шел к при­ста­ву и гово­рит: мол, не в купаль­нях дра­го­цен­но­сти поте­рял, а в доме Ман­дель обо­кра­ли, что в 1‑й части горо­да, где Тор­го­во-про­мыш­лен­ный банк в то вре­мя рас­по­ла­гал­ся. В кра­же Юров запо­до­зрил швей­ца­ра. А кого же еще?

При­пом­нил он еще одно­го слу­жа­ще­го, что мимо про­хо­дил, но вот име­ни его не пом­нит. Со всем рве­ни­ем рас­сле­до­ва­ние про­дол­жи­ли. Доста­ви­ли в око­ло­ток швей­ца­ра Кирил­ла Шели­хо­ва и спра­ши­ва­ют:

«Брал, него­дяй, пер­стень? При­зна­вай­ся, а то в Сибирь пой­дешь!».

Тот поду­мал:

«При­зна­юсь — все рав­но в Сибирь сошлют, а не при­зна­юсь в том, чего не делал, — гля­дишь, и отста­нут».

Допра­ши­ва­ли швей­ца­ра дол­го, на сло­во пове­ри­ли, что не брал. Тут догад­ли­вые поли­цей­ские зада­ют глав­ный вопрос:

«А кто к тебе захо­дил? Кто у гар­де­роб­ной кру­тил­ся?»

Охнул швей­цар Шели­хов, вспом­нил шель­ме­ца-рас­сыль­но­го Миха­и­ла Васи­лье­ва, что его кон­фек­той уго­щал и рас­спра­ши­вал о бога­том гос­по­дине, оста­вив­шем свой пыль­ник в гар­де­робе. Пока рас­сыль­но­го иска­ли, тот на месте не сидел, бегал с бума­га­ми по горо­ду.

А тем вре­ме­нем к при­ста­ву 1‑й части горо­да явил­ся в пол­ном смыс­ле это­го сло­ва напу­ган­ный меща­нин Лей­ба Авгу­ше­вич и сбив­чи­во рас­ска­зал, что к нему в мага­зин при­шел зна­ко­мец, так себе, шапоч­ный, Пор­фи­рий Пуш­ков и при­нес на про­да­жу пер­стень с кам­нем. В этот самый Пор­фи­рий взвол­но­вал­ся, не дождал­ся, когда Авгу­ше­вич осво­бо­дит­ся от поку­па­те­ля, и ушел поспеш­но. Лей­ба сра­зу запо­до­зрил, что пер­стень кра­де­ный — ну отку­да у при­каз­чи­ка брил­ли­ан­то­вые вещи? Вот и при­шел в поли­цию, чтоб, не дай бог, его не обви­ни­ли в скуп­ке кра­де­но­го… Рас­сказ вооду­ше­вил при­ста­ва — в рас­сле­до­ва­нии откры­лись новые обсто­я­тель­ства!

К вече­ру нашли рас­сыль­но­го Васи­лье­ва, пря­мо дома у само­ва­ра взя­ли, сыто­го, тот даже испу­гать­ся не успел. Соба­ка-то во дво­ре не зала­я­ла, ее сосед­ский маль­чон­ка за пятак в свой двор вывел… Забри­ли Васи­лье­ва в око­ло­ток, допра­ши­ва­ли с при­стра­сти­ем, но тот в кра­же не созна­вал­ся, гово­рил, нашел, дескать, колеч­ко какое-то в кори­до­ре, а кому отдать, и не знал. В общем, попу­тал его черт про­дать най­ден­ное, а сей­час он рас­ка­и­ва­ет­ся и грех с души снять хочет. Поли­цей­ские тоже не лыком шиты, слы­ша­ли они подоб­ные бай­ки не раз и не два. К тому же за наход­ку Юро­вым обе­ща­на награ­да, вещи-то совсем не деше­вые.

Насе­ли на Пуш­ко­ва: при­зна­вай­ся, как и где тебе Васи­льев перст­ни пере­дал и отку­да он их взял. Пор­фи­рий и рас­ска­зал. Сам-то он ниче­го пло­хо­го не сде­лал. Ну попро­сил зна­ко­мец пер­сте­нек про­дать, так он его не про­дал, усо­ве­стил­ся. Что с него взять? Васи­льев к тому вре­ме­ни был готов рас­ска­зать уже все, даже то, чего не знал. Но про­явил твер­дость, в кра­же не при­знал­ся. Отдал при­ста­ву Тка­чен­ко про­кля­ту­щие перст­ни, в сенях под поло­ви­цей спря­тан­ные.

— А про крест ниче­го не знаю, хоть режь­те меня и в геен­ну огнен­ную опус­кай­те! — и боль­ше ниче­го Миха­ил не ска­зал. На том розыс­ки закон­чи­лись.

Неска­зан­но рад был Юров воз­вра­ще­нию дра­го­цен­но­стей. Отбла­го­да­рил он поли­ций­ме­сте­ра В.Е. Нев­ско­го и при­ста­ва Яко­ва Тка­чен­ко за розыск, а те уж про­си­ли его впредь в кар­ма­нах паль­то цацек не остав­лять, дабы не сму­щать насе­ле­ние и не повы­шать ста­ти­сти­ку краж в Орен­бур­ге. Все оста­лись доволь­ны друг дру­гом. А вот крест не нашли. Может, его там и не было?

По мате­ри­а­лам газе­ты «Орен­бург­ские губерн­ские ведо­мо­сти»

Автор: Алек­сандр Исков­ский
Источ­ник: «Орен­бург­ская неде­ля» № 15, 9 апре­ля 2014 г., с. 26