Мятежная слобода

А.С. Пуш­кин. «Капи­тан­ская доч­ка», гла­ва XI «Мятеж­ная сло­бо­да»

В ту пору лев был сыт, хоть с роду он сви­реп.
«Зачем пожа­ло­вать изво­лил в мой вер­теп?» —
Спро­сил он лас­ко­во.
А. Сума­ро­ков.

Я оста­вил гене­ра­ла и поспе­шил на свою квар­ти­ру. Саве­льич встре­тил меня с обык­но­вен­ным сво­им уве­ща­ни­ем. «Охо­та тебе, сударь, пере­ве­ды­вать­ся с пья­ны­ми раз­бой­ни­ка­ми! Бояр­ское ли это дело? Не ровён час: ни за что про­па­дешь. И доб­ро бы уж ходил ты на тур­ку или на шве­да, а то грех и ска­зать на кого».

Я пре­рвал его речь вопро­сом: сколь­ко у меня все­го-навсе денег? «Будет с тебя, — отве­чал он с доволь­ным видом. — Мошен­ни­ки как там ни шари­ли, а я все-таки успел ута­ить». И с этим сло­вом он вынул из кар­ма­на длин­ный вяза­ный коше­лек, пол­ный сереб­ра. «Ну, Саве­льич, — ска­зал я ему, — отдай же мне теперь поло­ви­ну; а осталь­ное возь­ми себе. Я еду в Бело­гор­скую кре­пость».

— Батюш­ка Петр Андре­ич! — ска­зал доб­рый дядь­ка дро­жа­щим голо­сом. — Побой­ся бога; как тебе пус­кать­ся в доро­гу в нынеш­нее вре­мя, когда нику­да про­ез­ду нет от раз­бой­ни­ков! Пожа­лей ты хоть сво­их роди­те­лей, коли сам себя не жале­ешь. Куда тебе ехать? Зачем? Пого­ди малень­ко: вой­ска при­дут, пере­ло­вят мошен­ни­ков; тогда поез­жай себе хоть на все четы­ре сто­ро­ны.

Но наме­ре­ние мое было твер­до при­ня­то.

— Позд­но рас­суж­дать, — отве­чал я ста­ри­ку. — Я дол­жен ехать, я не могу не ехать. Не тужи, Саве­льич: бог мило­стив; авось уви­дим­ся! Смот­ри же, не сове­стись и не ску­пись. Поку­пай, что тебе будет нуж­но, хоть втри­до­ро­га. День­ги эти я тебе дарю. Если через три дня я не воро­чусь…

— Что ты это, сударь? — пре­рвал меня Саве­льич. — Чтоб я тебя пустил одно­го! Да это­го и во сне не про­си. Коли ты уж решил­ся ехать, то я хоть пеш­ком да пой­ду за тобой, а тебя не поки­ну. Что­бы я стал без тебя сидеть за камен­ной сте­ною! Да раз­ве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отста­ну.

Я знал, что с Саве­льи­чем спо­рить было нече­го, и поз­во­лил ему при­го­тов­лять­ся в доро­гу. Через пол­ча­са я сел на сво­е­го доб­ро­го коня, а Саве­льич на тощую и хро­мую кля­чу, кото­рую даром отдал ему один из город­ских жите­лей, не имея более средств кор­мить ее. Мы при­е­ха­ли к город­ским воро­там; кара­уль­ные нас про­пу­сти­ли; мы выеха­ли из Орен­бур­га.

Начи­на­ло смер­кать­ся. Путь мой шел мимо Берд­ской сло­бо­ды, при­ста­ни­ща пуга­чев­ско­го. Пря­мая доро­га зане­се­на была сне­гом; но по всей сте­пи вид­ны были кон­ские сле­ды, еже­днев­но обнов­ля­е­мые. Я ехал круп­ной рысью. Саве­льич едва мог сле­до­вать за мною изда­ли и кри­чал мне поми­нут­но: «Поти­ше, сударь, ради бога поти­ше. Про­кля­тая кля­чон­ка моя не успе­ва­ет за тво­им дол­го­но­гим бесом. Куда спе­шишь? Доб­ро бы на пир, а то под обух, того и гля­ди… Петр Андре­ич… батюш­ка Петр Андре­ич!.. Не погу­би!.. Гос­по­ди вла­ды­ко, про­па­дет бар­ское дитя!»

Вско­ре засвер­ка­ли берд­ские огни. Мы подъ­е­ха­ли к овра­гам, есте­ствен­ным укреп­ле­ни­ям сло­бо­ды. Саве­льич от меня не отста­вал, не пре­ры­вая жалоб­ных сво­их моле­ний. Я наде­ял­ся объ­е­хать сло­бо­ду бла­го­по­луч­но, как вдруг уви­дел в сумра­ке пря­мо перед собой чело­век пять мужи­ков, воору­жен­ных дуби­на­ми: это был пере­до­вой кара­ул пуга­чев­ско­го при­ста­ни­ща. Нас окли­ка­ли. Не зная паро­ля, я хотел мол­ча про­ехать мимо их; но они меня тот­час окру­жи­ли, и один из них схва­тил лошадь мою за узду. Я выхва­тил саб­лю и уда­рил мужи­ка по голо­ве; шап­ка спас­ла его, одна­ко он заша­тал­ся и выпу­стил из рук узду. Про­чие сму­ти­лись и отбе­жа­ли; я вос­поль­зо­вал­ся этой мину­тою, при­шпо­рил лошадь и поска­кал.

Тем­но­та при­бли­жа­ю­щей­ся ночи мог­ла изба­вить меня от вся­кой опас­но­сти, как вдруг, огля­нув­шись, уви­дел я, что Саве­льи­ча со мною не было. Бед­ный ста­рик на свой хро­мой лоша­ди не мог уска­кать от раз­бой­ни­ков. Что было делать? Подо­ждав его несколь­ко минут и удо­сто­ве­рясь в том, что он задер­жан, я пово­ро­тил лошадь и отпра­вил­ся его выру­чать.

Подъ­ез­жая к овра­гу, услы­шал я изда­ли шум, кри­ки и голос мое­го Саве­льи­ча. Я поехал ско­рее и вско­ре очу­тил­ся сно­ва меж­ду кара­уль­ны­ми мужи­ка­ми, оста­но­вив­ши­ми меня несколь­ко минут тому назад. Саве­льич нахо­дил­ся меж­ду ими. Они ста­щи­ли ста­ри­ка с его кля­чи и гото­ви­лись вязать. При­бы­тие мое их обра­до­ва­ло. Они с кри­ком бро­си­лись на меня и мигом ста­щи­ли с лоша­ди. Один из них, по-види­мо­му глав­ный, объ­явил нам, что он сей­час пове­дет нас к госу­да­рю. «А наш батюш­ка, — при­ба­вил он, — волен при­ка­зать: сей­час ли вас пове­сить, али дождать­ся све­ту божия». Я не про­ти­вил­ся; Саве­льич после­до­вал мое­му при­ме­ру, и кара­уль­ные пове­ли нас с тор­же­ством.

Мы пере­бра­лись через овраг и всту­пи­ли в сло­бо­ду. Во всех избах горе­ли огни. Шум и кри­ки раз­да­ва­лись вез­де. На ули­це я встре­тил мно­же­ство наро­ду; но никто в тем­но­те нас не заме­тил и не узнал во мне орен­бург­ско­го офи­це­ра. Нас при­ве­ли пря­мо к избе, сто­яв­шей на углу пере­крест­ка. У ворот сто­я­ло несколь­ко вин­ных бочек и две пуш­ки. «Вот и дво­рец, — ска­зал один из мужи­ков, — сей­час об вас доло­жим». Он вошел в избу. Я взгля­нул на Саве­льи­ча; ста­рик кре­стил­ся, читая про себя молит­ву. Я дожи­дал­ся дол­го; нако­нец мужик воро­тил­ся и ска­зал мне: «Сту­пай: наш батюш­ка велел впу­стить офи­це­ра».

Я вошел в избу, или во дво­рец, как назы­ва­ли ее мужи­ки. Она осве­ще­на была дву­мя саль­ны­ми све­ча­ми, а сте­ны окле­е­ны были золо­тою бума­гою; впро­чем, лав­ки, стол, руко­мой­ник на вере­воч­ке, поло­тен­це на гвоз­де, ухват в углу и широ­кий шесток, устав­лен­ный горш­ка­ми, — все было как в обык­но­вен­ной избе. Пуга­чев сидел под обра­за­ми, в крас­ном каф­тане, в высо­кой шап­ке и важ­но под­бо­чась. Око­ло него сто­я­ло несколь­ко из глав­ных его това­ри­щей, с видом при­твор­но­го подо­бо­стра­стия. Вид­но было, что весть о при­бы­тии офи­це­ра из Орен­бур­га про­бу­ди­ла в бун­тов­щи­ках силь­ное любо­пыт­ство и что они при­го­то­ви­лись встре­тить меня с тор­же­ством. Пуга­чев узнал меня с пер­во­го взгля­ду. Под­дель­ная важ­ность его вдруг исчез­ла. «А, ваше бла­го­ро­дие! — ска­зал он мне с живо­стию. — Как пожи­ва­ешь? Зачем тебя бог при­нес?» Я отве­чал, что ехал по сво­е­му делу и что люди его меня оста­но­ви­ли. «А по како­му делу?» — спро­сил он меня. Я не знал, что отве­чать. Пуга­чев, пола­гая, что я не хочу объ­яс­нять­ся при сви­де­те­лях, обра­тил­ся к сво­им това­ри­щам и велел им вый­ти. Все послу­ша­лись, кро­ме двух, кото­рые не тро­ну­лись с места. «Гово­ри сме­ло при них, — ска­зал мне Пуга­чев, — от них я ниче­го не таю». Я взгля­нул наис­кось на наперс­ни­ков само­зван­ца. Один из них, тще­душ­ный и сгорб­лен­ный ста­ри­чок с седою бород­кою, не имел в себе ниче­го заме­ча­тель­но­го, кро­ме голу­бой лен­ты, наде­той через пле­чо по серо­му армя­ку. Но ввек не забу­ду его това­ри­ща. Он был высо­ко­го росту, доро­ден и широ­ко­плеч, и пока­зал­ся мне лет соро­ка пяти. Густая рыжая боро­да, серые свер­ка­ю­щие гла­за, нос без нозд­рей и крас­но­ва­тые пят­на на лбу и на щеках при­да­ва­ли его рябо­му широ­ко­му лицу выра­же­ние неизъ­яс­ни­мое. Он был в крас­ной руба­хе, в кир­гиз­ском хала­те и в казац­ких шаро­ва­рах. Пер­вый (как узнал я после) был бег­лый капрал Бело­бо­ро­дов; вто­рой — Афа­на­сий Соко­лов (про­зван­ный Хло­пу­шей), ссыль­ный пре­ступ­ник, три раза бежав­ший из сибир­ских руд­ни­ков. Несмот­ря на чув­ства, исклю­чи­тель­но меня вол­но­вав­шие, обще­ство, в кото­ром я так неча­ян­но очу­тил­ся, силь­но раз­вле­ка­ло мое вооб­ра­же­ние. Но Пуга­чев при­вел меня в себя сво­им вопро­сом: «Гово­ри: по како­му же делу выехал ты из Орен­бур­га?»

Стран­ная мысль при­шла мне в голо­ву: мне пока­за­лось, что про­ви­де­ние, вто­рич­но при­вед­шее меня к Пуга­че­ву, пода­ва­ло мне слу­чай при­ве­сти в дей­ство мое наме­ре­ние. Я решил­ся им вос­поль­зо­вать­ся и, не успев обду­мать то, на что решал­ся, отве­чал на вопрос Пуга­че­ва:

— Я ехал в Бело­гор­скую кре­пость изба­вить сиро­ту, кото­рую там оби­жа­ют.

Гла­за у Пуга­че­ва засвер­ка­ли. «Кто из моих людей сме­ет оби­жать сиро­ту? — закри­чал он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда мое­го не уйдет. Гово­ри: кто вино­ва­тый?»

— Шваб­рин вино­ва­тый, — отве­чал я. — Он дер­жит в нево­ле ту девуш­ку, кото­рую ты видел, боль­ную, у попа­дьи, и насиль­но хочет на ней женить­ся.

— Я про­учу Шваб­ри­на, — ска­зал гроз­но Пуга­чев. — Он узна­ет, како­во у меня свое­воль­ни­чать и оби­жать народ. Я его пове­шу.

— При­ка­жи сло­во мол­вить, — ска­зал Хло­пу­ша хрип­лым голо­сом. — Ты пото­ро­пил­ся назна­чить Шваб­ри­на в комен­дан­ты кре­по­сти, а теперь торо­пишь­ся его вешать. Ты уж оскор­бил каза­ков, поса­див дво­ря­ни­на им в началь­ни­ки; не пугай же дво­рян, каз­ня их по пер­во­му наго­во­ру.

— Нече­го их ни жалеть, ни жало­вать! — ска­зал ста­ри­чок в голу­бой лен­те. — Шваб­ри­на сказ­нить не беда; а не худо и гос­по­ди­на офи­це­ра допро­сить поряд­ком: зачем изво­лил пожа­ло­вать. Если он тебя госу­да­рем не при­зна­ет, так нече­го у тебя и упра­вы искать, а коли при­зна­ет, что же он до сего­дняш­не­го дня сидел в Орен­бур­ге с тво­и­ми супо­ста­та­ми? Не при­ка­жешь ли све­сти его в при­каз­ную да запа­лить там огонь­ку: мне сда­ет­ся, что его милость подо­слан к нам от орен­бург­ских коман­ди­ров.

Логи­ка ста­ро­го зло­дея пока­за­лась мне доволь­но убе­ди­тель­ною. Мороз про­бе­жал по все­му мое­му телу при мыс­ли, в чьих руках я нахо­дил­ся. Пуга­чев заме­тил мое сму­ще­ние. «Ась, ваше бла­го­ро­дие? — ска­зал он мне под­ми­ги­вая. — Фельд­мар­шал мой, кажет­ся, гово­рит дело. Как ты дума­ешь?»

Насмеш­ка Пуга­че­ва воз­вра­ти­ла мне бод­рость. Я спо­кой­но отве­чал, что я нахо­жусь в его вла­сти и что он волен посту­пать со мною, как ему будет угод­но.

— Доб­ро, — ска­зал Пуга­чев. — Теперь ска­жи, в каком состо­я­нии ваш город.

— Сла­ва богу, — отве­чал я, — все бла­го­по­луч­но.

— Бла­го­по­луч­но? — повто­рил Пуга­чев. — А народ мрет с голо­ду!

Само­зва­нец гово­рил прав­ду; но я по дол­гу при­ся­ги стал уве­рять, что все это пустые слу­хи и что в Орен­бур­ге доволь­но вся­ких запа­сов.

— Ты видишь, — под­хва­тил ста­ри­чок, — что он тебя в гла­за обма­ны­ва­ет. Все бег­ле­цы соглас­но пока­зы­ва­ют, что в Орен­бур­ге голод и мор, что там едят мерт­ве­чи­ну, и то за честь; а его милость уве­ря­ет, что все­го вдо­воль. Коли ты Шваб­ри­на хочешь пове­сить, то уж на той же висе­ли­це повесь и это­го молод­ца, чтоб нико­му не было завид­но.

Сло­ва про­кля­то­го ста­ри­ка, каза­лось, поко­ле­ба­ли Пуга­че­ва. К сча­стию, Хло­пу­ша стал про­ти­во­ре­чить сво­е­му това­ри­щу.

— Пол­но, Нау­мыч, — ска­зал он ему. — Тебе бы все душить да резать. Что ты за бога­тырь? Погля­деть, так в чем душа дер­жит­ся. Сам в моги­лу смот­ришь, а дру­гих губишь. Раз­ве мало кро­ви на тво­ей сове­сти?

— Да ты что за угод­ник? — воз­ра­зил Бело­бо­ро­дов. — У тебя-то отку­да жалость взя­лась?

— Конеч­но, — отве­чал Хло­пу­ша, — и я гре­шен, и эта рука (тут он сжал свой кост­ли­вый кулак и, засу­ча рука­ва, открыл кос­ма­тую руку), и эта рука повин­на в про­ли­той хри­сти­ан­ской кро­ви. Но я губил супро­тив­ни­ка, а не гостя; на воль­ном пере­пу­тье, да в тем­ном лесу, не дома, сидя за печью; кисте­нем и обу­хом, а не бабьим наго­во­ром.

Ста­рик отво­ро­тил­ся и про­вор­чал сло­ва: «Рва­ные нозд­ри!»…

— Что ты там шеп­чешь, ста­рый хрыч? — закри­чал Хло­пу­ша. — Я тебе дам рва­ные нозд­ри; пого­ди, при­дет и твое вре­мя; бог даст, и ты щип­цов поню­ха­ешь… А пока­мест смот­ри, чтоб я тебе боро­диш­ки не вырвал!

— Гос­по­да ена­ра­лы! — про­воз­гла­сил важ­но Пуга­чев. — Пол­но вам ссо­рить­ся. Не беда, если б и все орен­бург­ские соба­ки дры­га­ли нога­ми под одной пере­кла­ди­ной: беда, если наши кобе­ли меж собою пере­гры­зут­ся. Ну, поми­ри­тесь.

Хло­пу­ша и Бело­бо­ро­дов не ска­за­ли ни сло­ва и мрач­но смот­ре­ли друг на дру­га. Я уви­дел необ­хо­ди­мость пере­ме­нить раз­го­вор, кото­рый мог кон­чить­ся для меня очень невы­год­ным обра­зом, и, обра­тясь к Пуга­че­ву, ска­зал ему с весе­лым видом: «Ах! я было и забыл бла­го­да­рить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя я не добрал­ся бы до горо­да и замерз бы на доро­ге».

Улов­ка моя уда­лась. Пуга­чев раз­ве­се­лил­ся. «Долг пла­те­жом кра­сен, — ска­зал он, мигая и при­щу­ри­ва­ясь. — Рас­ска­жи-ка мне теперь, какое тебе дело до той девуш­ки, кото­рую Шваб­рин оби­жа­ет? Уж не зазно­ба ли серд­цу моло­дец­ко­му? а?»

— Она неве­ста моя, — отве­чал я Пуга­че­ву, видя бла­го­при­ят­ную пере­ме­ну пого­ды и не нахо­дя нуж­ды скры­вать исти­ну.

— Твоя неве­ста! — закри­чал Пуга­чев. — Что ж ты преж­де не ска­зал? Да мы тебя женим и на сва­дьбе тво­ей попи­ру­ем! — Потом, обра­ща­ясь к Бело­бо­ро­до­ву: — Слу­шай, фельд­мар­шал! Мы с его бла­го­ро­ди­ем ста­рые при­я­те­ли; сядем-ка да поужи­на­ем; утро вече­ра муд­ре­нее. Зав­тра посмот­рим, что с ним сде­ла­ем.

Я рад был отка­зать­ся от пред­ла­га­е­мой чести, но делать было нече­го. Две моло­дые казач­ки, доче­ри хозя­и­на избы, накры­ли стол белой ска­тер­тью, при­нес­ли хле­ба, ухи и несколь­ко што­фов с вином и пивом, и я вто­рич­но очу­тил­ся за одною тра­пе­зою с Пуга­че­вым и с его страш­ны­ми това­ри­ща­ми.

Оргия, коей я был неволь­ным сви­де­те­лем, про­дол­жа­лась до глу­бо­кой ночи. Нако­нец хмель начал одо­ле­вать собе­сед­ни­ков. Пуга­чев задре­мал, сидя на сво­ем месте; това­ри­щи его вста­ли и дали мне знак оста­вить его. Я вышел вме­сте с ними. По рас­по­ря­же­нию Хло­пу­ши, кара­уль­ный отвел меня в при­каз­ную избу, где я нашел и Саве­льи­ча и где меня оста­ви­ли с ним вза­пер­ти. Дядь­ка был в таком изум­ле­нии при виде все­го, что про­ис­хо­ди­ло, что не сде­лал мне ника­ко­го вопро­са. Он улег­ся в тем­но­те и дол­го взды­хал и охал; нако­нец захра­пел, а я пре­дал­ся раз­мыш­ле­ни­ям, кото­рые во всю ночь ни на одну мину­ту не дали мне задре­мать.

Поут­ру при­шли меня звать от име­ни Пуга­че­ва. Я пошел к нему. У ворот его сто­я­ла кибит­ка, запря­жен­ная трой­кою татар­ских лоша­дей. Народ тол­пил­ся на ули­це. В сенях встре­тил я Пуга­че­ва: он был одет по-дорож­но­му, в шубе и в кир­гиз­ской шап­ке. Вче­раш­ние собе­сед­ни­ки окру­жа­ли его, при­няв на себя вид подо­бо­стра­стия, кото­рый силь­но про­ти­ву­ре­чил все­му, чему я был сви­де­те­лем нака­нуне. Пуга­чев весе­ло со мною поздо­ро­вал­ся и велел мне садить­ся с ним в кибит­ку.

Мы усе­лись. «В Бело­гор­скую кре­пость!» — ска­зал Пуга­чев широ­ко­пле­че­му тата­ри­ну, стоя пра­вя­ще­му трой­кою. Серд­це мое силь­но заби­лось. Лоша­ди тро­ну­лись, коло­коль­чик загре­мел, кибит­ка поле­те­ла…

«Стой! стой!» — раз­дал­ся голос, слиш­ком мне зна­ко­мый, — и я уви­дел Саве­льи­ча, бежав­ше­го нам навстре­чу. Пуга­чев велел оста­но­вить­ся. «Батюш­ка, Петр Андре­ич! — кри­чал дядь­ка. — Не покинь меня на ста­ро­сти лет посре­ди этих мошен…» — «А, ста­рый хрыч! — ска­зал ему Пуга­чев. — Опять бог дал сви­деть­ся. Ну, садись на облу­чок».

— Спа­си­бо, госу­дарь, спа­си­бо, отец род­ной! — гово­рил Саве­льич уса­жи­ва­ясь. — Дай бог тебе сто лет здрав­ство­вать за то, что меня ста­ри­ка при­з­рил и успо­ко­ил. Век за тебя буду бога молить, а о заячьем тулу­пе и упо­ми­нать уж не ста­ну.

Этот заячий тулуп мог нако­нец не на шут­ку рас­сер­дить Пуга­че­ва. К сча­стию, само­зва­нец или не рас­слы­хал, или пре­не­брег неумест­ным наме­ком. Лоша­ди поска­ка­ли; народ на ули­це оста­нав­ли­вал­ся и кла­нял­ся в пояс. Пуга­чев кивал голо­вою на обе сто­ро­ны. Через мину­ту мы выеха­ли из сло­бо­ды и помча­лись по глад­кой доро­ге.

Лег­ко мож­но себе пред­ста­вить, что чув­ство­вал я в эту мину­ту. Через несколь­ко часов дол­жен я был уви­деть­ся с той, кото­рую почи­тал уже для меня поте­рян­ною. Я вооб­ра­жал себе мину­ту наше­го соеди­не­ния… Я думал так­же и о том чело­ве­ке, в чьих руках нахо­ди­лась моя судь­ба и кото­рый по стран­но­му сте­че­нию обсто­я­тельств таин­ствен­но был со мною свя­зан. Я вспо­ми­нал об опро­мет­чи­вой жесто­ко­сти, о кро­во­жад­ных при­выч­ках того, кто вызы­вал­ся быть изба­ви­те­лем моей любез­ной! Пуга­чев не знал, что она была дочь капи­та­на Миро­но­ва; озлоб­лен­ный Шваб­рин мог открыть ему все; Пуга­чев мог про­ве­дать исти­ну и дру­гим обра­зом… Тогда что ста­нет­ся с Марьей Ива­нов­ной? Холод про­бе­гал по мое­му телу, и воло­са ста­но­ви­лись дыбом…

Вдруг Пуга­чев пре­рвал мои раз­мыш­ле­ния, обра­тясь ко мне с вопро­сом:

— О чем, ваше бла­го­ро­дие, изво­лил заду­мать­ся?

— Как не заду­мать­ся, — отве­чал я ему. — Я офи­цер и дво­ря­нин; вче­ра еще драл­ся про­ти­ву тебя, а сего­дня еду с тобой в одной кибит­ке, и сча­стие всей моей жиз­ни зави­сит от тебя.

— Что ж? — спро­сил Пуга­чев. — Страш­но тебе?

Я отве­чал, что, быв одна­жды уже им поми­ло­ван, я наде­ял­ся не толь­ко на его поща­ду, но даже и на помощь.

— И ты прав, ей-богу прав! — ска­зал само­зва­нец. — Ты видел, что мои ребя­та смот­ре­ли на тебя косо; а ста­рик и сего­дня наста­и­вал на том, что ты шпи­он и что надоб­но тебя пытать и пове­сить; но я не согла­сил­ся, — при­ба­вил он, пони­зив голос, чтоб Саве­льич и тата­рин не мог­ли его услы­шать, — пом­ня твой ста­кан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я не такой еще кро­во­пий­ца, как гово­рит обо мне ваша бра­тья.

Я вспом­нил взя­тие Бело­гор­ской кре­по­сти; но не почел нуж­ным его оспо­ри­вать и не отве­чал ни сло­ва.

— Что гово­рят обо мне в Орен­бур­ге? — спро­сил Пуга­чев, помол­чав немно­го.

— Да, гово­рят, что с тобою сла­дить труд­но­ва­то; нече­го ска­зать: дал ты себя знать.

Лицо само­зван­ца изоб­ра­зи­ло доволь­ное само­лю­бие.

— Да! — ска­зал он с весе­лым видом. — Я воюю хоть куда. Зна­ют ли у вас в Орен­бур­ге о сра­же­нии под Юзее­вой? Сорок ена­ра­лов уби­то, четы­ре армии взя­то в полон. Как ты дума­ешь: прус­ский король мог ли бы со мною потя­гать­ся?

Хваст­ли­вость раз­бой­ни­ка пока­за­лась мне забав­на.

— Сам как ты дума­ешь? — ска­зал я ему, — упра­вил­ся ли бы ты с Фри­де­ри­ком?

— С Федор Федо­ро­ви­чем? А как же нет? С ваши­ми ена­ра­ла­ми ведь я же управ­ля­юсь; а они его бива­ли. Досе­ле ору­жие мое было счаст­ли­во. Дай срок, то ли еще будет, как пой­ду на Моск­ву.

— А ты пола­га­ешь идти на Моск­ву?

Само­зва­нец несколь­ко заду­мал­ся и ска­зал впол­го­ло­са:

— Бог весть. Ули­ца моя тес­на; воли мне мало. Ребя­та мои умни­ча­ют. Они воры. Мне долж­но дер­жать ухо вост­ро; при пер­вой неуда­че они свою шею выку­пят моею голо­вою.

— То-то! — ска­зал я Пуга­че­ву. — Не луч­ше ли тебе отстать от них само­му, забла­го­вре­мен­но, да при­бег­нуть к мило­сер­дию госу­да­ры­ни?

Пуга­чев горь­ко усмех­нул­ся.

— Нет, — отве­чал он, — позд­но мне каять­ся. Для меня не будет поми­ло­ва­ния. Буду про­дол­жать как начал. Как знать? Авось и удаст­ся! Гриш­ка Отре­пьев ведь поцар­ство­вал же над Моск­вою.

— А зна­ешь ты, чем он кон­чил? Его выбро­си­ли из окна, заре­за­ли, сожгли, заря­ди­ли его пеп­лом пуш­ку и выпа­ли­ли!

— Слу­шай, — ска­зал Пуга­чев с каким-то диким вдох­но­ве­ни­ем. — Рас­ска­жу тебе сказ­ку, кото­рую в ребя­че­стве мне рас­ска­зы­ва­ла ста­рая кал­мыч­ка. Одна­жды орел спра­ши­вал у воро­на: ска­жи, ворон-пти­ца, отче­го живешь ты на белом све­те три­ста лет, а я все­го-навсе толь­ко трид­цать три года? — Отто­го, батюш­ка, отве­чал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я пита­юсь мерт­ве­чи­ной. Орел поду­мал: давай попро­бу­ем и мы питать­ся тем же. Хоро­шо. Поле­те­ли орел да ворон. Вот зави­де­ли палую лошадь; спу­сти­лись и сели. Ворон стал кле­вать да похва­ли­вать. Орел клю­нул раз, клю­нул дру­гой, мах­нул кры­лом и ска­зал воро­ну: нет, брат ворон; чем три­ста лет питать­ся пада­лью, луч­ше раз напить­ся живой кро­вью, а там что бог даст! — Како­ва кал­мыц­кая сказ­ка?

— Затей­ли­ва, — отве­чал я ему. — Но жить убий­ством и раз­бо­ем зна­чит по мне кле­вать мерт­ве­чи­ну.

Пуга­чев посмот­рел на меня с удив­ле­ни­ем и ниче­го не отве­чал. Оба мы замол­ча­ли, погру­зясь каж­дый в свои раз­мыш­ле­ния. Тата­рин затя­нул уны­лую пес­ню; Саве­льич, дрем­ля, качал­ся на облуч­ке. Кибит­ка лете­ла по глад­ко­му зим­не­му пути… Вдруг уви­дел я дере­вуш­ку на кру­том бере­гу Яика, с часто­ко­лом и с коло­коль­ней — и через чет­верть часа въе­ха­ли мы в Бело­гор­скую кре­пость.

Источ­ник: А. С. Пуш­кин. «Капи­тан­ская доч­ка», Собра­ние сочи­не­ний в шести томах. Том 4. Биб­лио­те­ка «Ого­нек», М., «Прав­да», 1969.