Привольем дышит воздух здесь

Пере­пе­чат­ка ста­тьи Вла­ди­ми­ра Мус­са­ли­ти­на, опуб­ли­ко­ван­ной в декабрь­ском номе­ре (№1286) жур­на­ла «Сме­на».

В Орен­бург луч­ше все­го доби­рать­ся поез­дом, под­сту­па­ясь к нему неспеш­но. Толь­ко тогда ты пой­мешь, почув­ству­ешь, ощу­тишь свое­об­ра­зие, непо­хо­жесть этих земель. Толь­ко тогда уви­дишь и Кол­ту­бан­ку, и Бузу­лук­ский бор, и те при­ме­ты пред­сте­пья, и степь саму, лег­ко и, каза­лось бы, без вся­ко­го види­мо­го пере­хо­да выте­ка­ю­щую из него. Толь­ко тогда – по свет­лу, в самый ран­ний предут­рен­ний час, когда никто и ничто не меша­ет тебе, про­чув­ству­ешь ты то, что и дол­жен чув­ство­вать, пере­се­кая эти про­сто­ры Рос­сии, ощу­щая без­мер­ность степ­но­го про­стран­ства, шалея от бью­ще­го в упор в откры­тые вагон­ные окна упру­го­го вет­ра, ловя харак­тер­ные запа­хи зре­лой авгу­стов­ской сте­пи, запа­хи дон­ни­ка, чебре­ца, иван-чая и иные, усколь­за­ю­щие, зна­ко­мые преж­де, но сей­час непро­сти­тель­но забы­тые. Ты бы, может, и вспом­нил их, если бы не этот все­про­ни­ка­ю­щий, все­про­ни­зы­ва­ю­щий запах степ­ной полы­ни, настой­чи­во пере­би­ва­ю­щий все дру­гие.

Вгля­ды­ва­ясь в вагон­ное окно, я ждал появ­ле­ния Вол­ги.

Дале­ко, дале­ко Степь за Вол­гу ушла,

В той сте­пи широ­ко Буй­на воля жила.

Поче­му-то все­гда этот раз­доль­ный напев при­хо­дит под стук колес, когда, пере­ва­лив через желез­но­до­рож­ный мост у Куй­бы­ше­ва, поезд, как мне вся­кий раз кажет­ся, слов­но бы уско­ря­ет свой бег на восток, навстре­чу солн­цу. В орен­бург­ских сте­пях оно вста­ет на два часа рань­ше, чем над Сред­не­рус­ской рав­ни­ной.

И час и два мож­но про­сто­ять у вагон­но­го окна, и не наску­чит вгля­ды­вать­ся в эту зем­лю, начав­шу­ю­ся за Вол­гой, зем­лю, кажу­щу­ю­ся осо­бой, пото­му, как уже зна­ешь ты, свя­за­на она со мно­ги­ми стра­ни­ца­ми исто­рии госу­дар­ства Рос­сий­ско­го, со мно­ги­ми име­на­ми слав­ны­ми.

Два с лиш­ним века тому гуля­ла здесь буй­ная воля Еме­лья­на Пуга­че­ва, а веком поз­же по трак­ту, как бы на встре­чу Еме­лья­но­ву вой­ску, катил на пере­клад­ных Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин. А спу­стя пол­сто­ле­тия в эти сте­пи под Бузу­лук при­ез­жал лечить­ся кумы­сом Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой, кото­рый имел к тому же наме­ре­ние купить в этих кра­ях име­ние. «Для покуп­ки здесь име­ния осо­бен­но соблаз­ня­ет про­сто­та и чест­ность, наив­ность и ум здеш­не­го наро­да, – писал он Софье Андре­евне. – Заман­чи­во тоже здо­ро­вый кли­мат и про­сто­та хозяй­ствен­ных при­е­мов».

Про­быв в 1871 году в этих кра­ях шесть недель, он уже успел и при­вя­зать­ся к ним и хотел, что­бы Софья Андре­ев­на уви­де­ла эту зем­лю его гла­за­ми. «Пого­да здесь такая, о какой мы в Туле не име­ем поня­тия. Жар при­ят­ный, и дождь, гро­зы, кото­рые нико­гда не сде­ла­ют гря­зи боль­ше, чем на пол­ча­са…» И, пред­ви­дя воз­мож­ные воз­ра­же­ния и желая убе­дить супру­гу, в дру­гом уже пись­ме из этих мест добав­лял: «Все будет, как Бог даст. Толь­ко поня­тие твое о сте­пи лож­ное. Жить без дере­ва за 100 верст в Туле ужас­но, но здесь дру­гое дело: и воз­дух, и тра­вы, и сухость, и теп­ло дела­ют то, что полю­бишь степь. Ты пред­ставь себе, что в 5 недель мы не виде­ли гря­зи, не чув­ство­ва­ли сыро­сти и холо­ду».

Степь орен­бург­ская кра­си­ва в любое вре­мя года: и зимой, когда ломит гла­за бес­край­няя белиз­на сне­гов, и вес­ной, когда кача­ют­ся на вет­ру весе­лые огни­стые или отда­ю­щие в жел­тиз­ну тюль­па­ны. Но все же кра­со­та орен­бург­ской сте­пи, пожа­луй, нико­гда так щед­ро и пол­но не рас­кры­ва­ет­ся, как летом, на уре­зе его, бли­же к осе­ни. Имен­но в эту пору по-насто­я­ще­му смо­жешь ощу­тить и понять всю непо­вто­ри­мую пре­лесть этих мест, почув­ство­вать ту мощ­ную жиз­нен­ную силу, что зало­же­на в пла­стах этой зем­ли.

В Орен­бург мы при­е­ха­ли око­ло деся­ти утра. Пер­вый же попав­ший­ся на гла­за тер­мо­метр пока­зы­вал плюс трид­цать в тени. И неволь­но поду­ма­лось: како­во же сей­час на ком­байне? Кон­ди­ци­о­не­ры там, даже на усо­вер­шен­ство­ван­ной «Ниве», пока не преду­смот­ре­ны. И нуж­но выдер­жать и эту духо­ту и кол­кие, обжи­га­ю­щие тело остья…

Торо­пить­ся мне в пер­вый день было неку­да, и, при­няв холод­ный душ в гости­ни­це, я отпра­вил­ся не спе­ша по горо­ду. Еще в пер­вый свой при­езд сюда, десять лет назад, уди­вил­ся я про­сто­те пла­ни­ров­ки Орен­бур­га, осо­бен­но ста­рой его части. То была про­сто­та и раци­о­наль­ность горо­да-кре­по­сти, место для кото­ро­го пер­вый губер­на­тор Орен­бур­га Неплю­ев облю­бо­вал на высо­ком бере­гу Яика, где сто­я­ла Берд­ская кре­пость, осно­ван­ная в 1736 году. Вот как было доло­же­но о том импе­ра­три­це: «Изо всех по Яику мест луч­ше тут хле­бо­па­ше­ство усмот­ре­но и пахот­ной зем­ли, сен­ных поко­сов, рыб­ных озер, одним сло­вом, все­го того при вели­ком горо­де к доволь­ству и житель­ству люд­ско­му на все­гдаш­нее вре­мя нуж­но, тут… на про­да­жу хле­ба доволь­но при­во­зят и недо­ро­гою ценою про­да­ют».

Копию это­го доку­мен­та, поло­жив­ше­го нача­ло стро­и­тель­ству в 1743 году горо­да-кре­по­сти Орен­бур­га, как и сам план горо­да, состав­лен­ный неким Ригель­ма­ном несколь­ко поз­же, в 1760 году, уви­дел я вновь в Орен­бург­ском област­ном кра­е­вед­че­ском музее. Несмот­ря на буд­нич­ный день, в музее было доволь­но, люд­но. Шум­ны­ми стай­ка­ми пере­бе­га­ли от экс­по­на­та к экс­по­на­ту школь­ни­ки, неспеш­но дви­га­лись по залам взрос­лые, с любо­пыт­ством вгля­ды­ва­ясь в сви­де­тель­ства минув­ших веков, вслу­ши­ва­ясь в сло­ва экс­кур­со­во­да:

– Орен­бург нужен был цар­ско­му пра­ви­тель­ству как база для раз­ви­тия тор­гов­ли с Баш­ки­ри­ей, Казах­ста­ном, сред­не­ази­ат­ски­ми наро­да­ми и Инди­ей. Для веде­ния тор­гов­ли в цен­тре горо­да был воз­ве­ден Гости­ный двор. В лет­нее вре­мя Яик затруд­нял про­езд сред­не­ази­ат­ских куп­цов в город, и пото­му за рекой постро­и­ли Мено­вым двор, став­ший погра­нич­ным рын­ком, где рус­ские и сред­не­ази­ат­ские куп­цы обме­ни­ва­лись това­ра­ми. С ран­ней вес­ны до осен­них холо­дов дви­га­лись к воро­там Мено­во­го дво­ра кара­ва­ны вер­блю­дов, навью­чен­ных восточ­ны­ми това­ра­ми. Тут мож­но было встре­тить куп­цов из Хивы, Буха­ры, Хорез­ма, Самар­кан­да. Часты­ми гостя­ми Мено­во­го дво­ра были ниже­го­род­ские, киев­ские, мос­ков­ские, ростов­ские тор­го­вые люди.

Спо­кой­ным, хоро­шо постав­лен­ным голо­сом экс­кур­со­вод – моло­дой, по-спор­тив­но­му под­тя­ну­тый муж­чи­на – про­дол­жал свой рас­сказ о том, как рос моло­дой город, став­ший вско­ре цен­тром огром­ной губер­нии, гра­ни­цы кото­рой про­сти­ра­лись от Вол­ги до Ирты­ша, от Уфы до Кас­пий­ско­го моря, как наби­ра­ли силу желе­зо­де­ла­тель­ные и меде­пла­виль­ные заво­ды.

Копии с рисун­ка путе­ше­ствен­ни­ка

П. П. Сви­ньи­на «Добы­ча соли в Илец­кой Защи­те» и кар­ти­на худож­ни­ка Г. К. Савиц­ко­го «При­вод кре­стьян на ураль­ский завод», муляж ошей­ни­ка, пред­на­зна­чав­ше­го­ся для каторж­но­го работ­ни­ка, соле­руб­ные топо­ры, дубо­вые коло­туш­ки, топо­ры, кли­нья, ломы, брус с желез­ным нако­неч­ни­ком – все это, во мно­же­стве пред­став­лен­ное в зале музея, дава­ло понять, насколь­ко тягост­на и горь­ка была пла­ни­да завод­ско­го кре­стья­ни­на, работ­но­го чело­ве­ка.

И глаз неволь­но отыс­ки­вал лук, стре­лы, пики, топо­ры, кисте­ни, гаси­ло, с кото­ры­ми «буй­на воля» вско­ре нача­ла гулять в этих кра­ях. В углу на дере­вян­ном лафе­те, око­ван­ном желе­зом, сто­я­ла мед­ная пуш­ка повстан­цев. На казен­ной части в окру­же­нии зна­мен вид­не­лась бук­ва «П», кото­рую исто­ри­ки истол­ко­ва­ли как ини­ци­ал вождя вос­ста­ния, кре­стьян­ско­го царя Пет­ра Ш – Еме­лья­на Пуга­че­ва.

Под сте­на­ми Орен­бур­га дер­жал оса­ду Еме­льян Пуга­чев, раз­ме­стив свою став­ку в Берд­ской сло­бо­де. В Бер­дах же сто­ял и дом каза­ка Сит­ни­ко­ва, име­ну­е­мый «Госу­да­ре­вым двор­цом» и «Золо­той пала­той», посколь­ку был обит внут­ри золо­той бума­гой. Сюда, в стан повстан­че­ской армии, насчи­ты­ва­ю­щей 20 тысяч чело­век, орен­бург­ским губер­на­то­ром был подо­слан 3 октяб­ря 1773 года каторж­ник Афа­на­сий Соко­лов по про­зви­щу Хло­пу­ша. Губер­на­тор обе­щал Хло­пу­ше, взя­то­му из остро­га, сво­бо­ду и боль­шое воз­на­граж­де­ние, если он уго­во­рит повстан­цев поки­нуть Пуга­че­ва, а само­го его живым или мерт­вым доста­вит в Орен­бург. Про Хло­пу­шу мы все зна­ем. Он перей­дет на сто­ро­ну Пуга­че­ва и ста­нет его вер­ным сорат­ни­ком, как и Сала­ват Юла­ев, кото­рый в нача­ле нояб­ря того же 1773 года при­ве­дет в пуга­чев­скую армию двух­ты­сяч­ный отряд баш­кир.

Под сте­на­ми Орен­бур­га даст Пуга­чев свой пер­вый бой, под Тати­ще­вой кре­по­стью 22 мар­та 1774 года будет послед­нее его сра­же­ние в орен­бург­ских сте­пях.

Желая вытра­вить из памя­ти наро­да пуга­чев­ский бунт, Ека­те­ри­на пове­ле­ла пере­име­но­вать Яик в реку Урал. И реку пере­име­но­ва­ли. С памя­тью же люд­ской импе­ра­три­ца совла­дать была не в силах.

…Пол­днев­ный зной замет­но спал, когда я вышел из кра­е­вед­че­ско­го музея. Уви­ден­ное там проч­но дер­жа­ло в пле­ну вооб­ра­же­ние, и каж­дый сто­я­щий здесь, на Совет­ской ули­це, ста­рый дом, закры­тый зеле­нью дере­вьев, казал­ся испол­нен­ным зна­чи­мо­сти и тай­ны. Вот в этом доме под № 32 побы­вал Пуш­кин, совер­шив­ший осе­нью 1833 года путе­ше­ствие в Орен­бург­ский край для сбо­ра мате­ри­а­ла о Пуга­чев­ском вос­ста­нии. Вме­сте с В. Далем, жив­шим тогда в Орен­бур­ге, он отпра­вит­ся в Бер­ды – быв­шую пуга­чев­скую сто­ли­цу, что­бы побе­се­до­вать со ста­рой казач­кой Ири­ной Афа­на­сьев­ной Бун­то­вой, кото­рая виде­ла и пом­ни­ла то, что вол­но­ва­ло поэта. В пись­ме к жене он напи­шет: «Я посе­тил места, где про­изо­шли глав­ные собы­тия эпо­хи, мною опи­сан­ной, пове­ряя мерт­вые доку­мен­ты сло­ва­ми еще живых, но уже пре­ста­ре­лых оче­вид­цев, и вновь пове­ряя их дрях­ле­ю­щую память исто­ри­че­скою кри­ти­кой».

В том же доме № 32 четырь­мя года­ми поз­же слу­чит­ся быть и дру­го­му рус­ско­му поэту – Васи­лию Андре­еви­чу Жуков­ско­му. А под­няв­шись вверх по той же Совет­ской ули­це, мож­но уви­деть и дру­гой дом, № 3, свя­зан­ный с име­на­ми Т. Г. Шев­чен­ко и Н. Г. Чер­ны­шев­ско­го. Не столь древ­няя ста­ри­на Орен­бур­га хра­нит в себе мно­го тако­го, что будит и вол­ну­ет душу. Сколь­ко пре­крас­ных имен свя­за­но с этим горо­дом: А. Н. Пле­ще­ев, С. Т. Акса­ков, А. А. Аля­бьев, Н. М. Прже­валь­ский…

А построй­ки Орен­бур­га! Чего сто­ит, напри­мер, один Кара­ван-сарай, высо­кий мина­рет кото­ро­го, сво­и­ми очер­та­ни­я­ми напо­ми­на­ю­щий раке­ту, виден, пожа­луй, из любо­го кон­ца горо­да. Постро­ен­ный в 1846 году по про­ек­ту ака­де­ми­ка архи­тек­ту­ры А. П. Брюл­ло­ва, он дол­гое вре­мя, как и все кара­ван-сараи, слу­жил гости­ни­цей для при­ез­жих куп­цов, раз­ных име­ни­тых людей. В Кара­ван-сарае, при квар­ти­ре гене­рал-губер­на­то­ра Н. А. Кры­жа­нов­ско­го, были обшир­ные покои для гостей. Пред­по­ла­га­ют, что в них оста­нав­ли­вал­ся в свой при­езд в Орен­бург в 1876 году Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой. Гене­рал был ста­рым при­я­те­лем писа­те­ля, его сева­сто­поль­ским сослу­жив­цем. И с ним, как вспо­ми­на­ет один из исто­ри­ков, Л. Н. Тол­стой очень при­ят­но про­вел вре­мя в вос­по­ми­на­ни­ях дав­но пере­жи­то­го. Встре­ча эта не про­шла для гене­ра­ла бес­след­но: счи­та­ют, что после бесед с Л. Н. Тол­стым, вос­по­ми­на­ний о сева­сто­поль­ской стра­де, риск­нул себя испы­тать в лите­ра­ту­ре и сам Кры­жа­нов­ский. Уйдя в отстав­ку, 68-лет­ний автор пред­ло­жил «Рус­ской ста­рине» очер­ки «Сева­сто­поль и его защит­ни­ки в 1855 году» и «Сева­сто­поль в ночь с 27 на 28 авгу­ста 1855 года», кото­рые и были напе­ча­та­ны в 1886 году. Что-то вынес для себя из этих бесед с дав­ним при­я­те­лем и Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой. В 1878 году он писал: «У меня дав­но бро­дит в голо­ве план сочи­не­ния, местом дей­ствия кото­ро­го дол­жен быть Орен­бург­ский край, а вре­мя Перов­ско­го». Судь­ба Васи­лия Алек­се­е­ви­ча Перов­ско­го, участ­ни­ка Оте­че­ствен­ной и Турец­кой войн, круп­но­го воен­но­го и госу­дар­ствен­но­го дея­те­ля, управ­ля­ю­ще­го Орен­бург­ским кра­ем, зани­ма­ла писа­те­ля. Он читал «Запис­ки В. А. Перов­ско­го о пре­бы­ва­нии его в пле­ну в 1812 – 1814 гг.». И эти запис­ки помог­ли ему, когда он писал «Вой­ну и мир».

Л. Н. Тол­стой не застал В. А. Перов­ско­го в живых, пото­му важен был вся­кий рас­сказ об инте­ре­со­вав­шей его лич­но­сти, кото­рая долж­на была стать про­то­ти­пом глав­но­го героя заду­ман­но­го писа­те­лем про­из­ве­де­ния. Иссле­до­ва­те­ли твор­че­ства Л. Н. Тол­сто­го счи­та­ют, что судь­ба Перов­ско­го мог­ла лечь в осно­ву рома­на о декаб­ри­стах. Мог он, по-види­мо­му, стать и про­то­ти­пом глав­но­го героя заду­ман­ной пове­сти «Князь Федор Щети­нин».

Поезд­ка в Орен­бург была необ­хо­ди­ма Л.Н.Толстому и для того, что­бы ощу­тить, почув­ство­вать само­быт­ность это­го раз­но­язы­ко­го горо­да, рас­по­ло­жен­но­го на сты­ке Евро­пы и Азии. И, конеч­но же, в памя­ти вели­ко­го писа­те­ля не мог­ли не отпе­ча­тать­ся мно­го­кра­соч­ность и мно­го­ли­кость Мено­во­го дво­ра, дело­вой шум и гомон орен­бург­ских база­ров и мно­го­чис­лен­ных тор­го­вых лавок. Надо думать, запом­нил­ся ему и этот, лег­ко ухо­дя­щий ввысь мина­рет Кара­ван-сарая и голос каза­ха-воз­ни­цы, настой­чи­во выкри­ки­ва­ю­ще­го с мосто­вой в вечер­ней тиши: «Бел глин, бел глин». Эти запря­жен­ные вер­блю­да­ми повоз­ки, раз­во­зя­щие по дво­рам белую гли­ну для побел­ки домов, были неотъ­ем­ле­мой частью горо­да, как, к при­ме­ру, нынеш­ний трол­лей­бус, шеле­стя­щий шина­ми по горя­че­му асфаль­ту Пар­ко­во­го про­спек­та.

Инте­рес­на и само­быт­на исто­рия Орен­бур­га, но перед днем сего­дняш­ним блед­не­ет она. Нема­ло при­ме­ча­тель­но­го откро­ет для себя в этом горо­де каж­дый, при­е­хав­ший сюда сей­час. Ну, напри­мер, то, что в Орен­бур­ге мно­го сту­ден­че­ства. Тут и поли­тех­ни­че­ский вуз и сель­ско­хо­зяй­ствен­ный… Толь­ко на одной Совет­ской сра­зу два инсти­ту­та – меди­цин­ский и педа­го­ги­че­ский, а повы­ше их, на бере­гу Ура­ла, – одно из ста­рей­ших учеб­ных заве­де­ний Воен­но-Воз­душ­ных Сил стра­ны – Орен­бург­ское выс­шее воен­ное авиа­ци­он­ное Крас­но­зна­мен­ное учи­ли­ще лет­чи­ков име­ни И. С. Пол­би­на.

260 Геро­ев Совет­ско­го Сою­за, девять удо­сто­е­ны это­го зва­ния два­жды – вот что такое Орен­бург­ское лет­ное. Пер­вый кос­мо­навт Юрий Гага­рин – тоже его выпуск­ник.

На учеб­ном аэро­дро­ме, вда­ли от горо­да, я видел, как учат­ся летать кур­сан­ты орен­бург­ской «лет­ки». Видел, как уве­рен­но захо­дят на посад­ку тяже­лые маши­ны. Гово­рил с кур­сан­том, стар­ши­ной зве­на, два­дца­ти­лет­ним Сер­ге­ем Спи­ри­ным после его оче­ред­но­го само­сто­я­тель­но­го поле­та. Сер­гей мял в руках шле­мо­фон, не отры­вая глаз от поса­доч­ной поло­сы, где с неболь­шим интер­ва­лом одна за дру­гой захо­ди­ли на посад­ку маши­ны его това­ри­щей по учи­ли­щу, ярко бле­сте­ли на солн­це фюзе­ля­жи и боль­шие, вклю­чен­ные, несмот­ря на день, про­жек­то­ры. Почув­ство­вав мое удив­ле­ние, Сер­гей пояс­нил: «Это что­бы отпуг­нуть пти­чек». Он так и ска­зал: «Пти­чек» – и улыб­нул­ся. Улыб­ка вооб­ще не схо­ди­ла с его лица. То ли он радо­вал­ся успеш­но­му выпол­не­нию зада­ния, то ли тому, что сего­дня будет вече­рять со сво­и­ми. Как я узнал, отец и мать Сер­гея живут здесь непо­да­ле­ку, в селе. Мать – нянеч­ка в дет­ском саду, отец – меха­ни­за­тор, сей­час на ком­байне. Сер­гей толь­ко что свер­ху видел отцов­ский ком­байн, может быть, и отец его заме­тил.

В Орен­бур­ге 256 сол­неч­ных дней в году, как утвер­жда­ют синоп­ти­ки, гораз­до боль­ше, чем в Кры­му. Такая сол­неч­ная пого­да хоро­ша и для совер­шен­ство­ва­ния мастер­ства лет­чи­ков и для тех, кто зани­ма­ет­ся хле­бо­роб­ством.

Сто­ял август, его вто­рая поло­ви­на. Над сте­пью дро­жа­ло маре­во. Пол­днев­ный жар зем­ли сли­вал­ся с горя­чим дыха­ни­ем ком­бай­нов, мед­лен­но дви­га­ю­щих­ся навстре­чу густым жел­тым вал­кам хле­бов, и каза­лось, тем­но-крас­ные кожу­хи ком­бай­нов вот-вот рас­пла­вят­ся в этой авгу­стов­ской духо­те.

Был самый раз­гар жат­вы. Область жила стра­дой. В Орен­бур­ге, на пло­ща­ди перед Домом Сове­тов, уста­нов­лен «экран стра­ды». Каж­дый день появ­ля­ют­ся на нем циф­ры убран­ных гек­та­ров, намо­ло­чен­ных цент­не­ров. И каж­дый день орен­бурж­цы рев­ност­но сле­дят за «экра­ном» на пло­ща­ди, за газет­ной стра­ни­цей, жад­но ловя вести с полей, раду­ясь и пере­жи­вая за успе­хи хле­бо­ро­бов.

Вся­кий всту­пив­ший в эти дни на орен­бург­скую зем­лю неволь­но ста­но­вит­ся сви­де­те­лем, а то и участ­ни­ком боль­шой бит­вы за хлеб. Срав­не­ние это, пущен­ное, види­мо, в ход кем-либо из фрон­то­вых газет­чи­ков, очень вер­но пере­да­ет харак­тер того, что про­ис­хо­дит в орен­бург­ских сте­пях. Пред­ставь­те себе огром­ное поле в пять мил­ли­о­нов гек­та­ров, оку­тан­ные обла­ка­ми пыли десят­ки тысяч жаток, ком­бай­нов, авто­ма­шин, рокот кото­рых не смол­ка­ет даже ночью.

Будучи в гостях у орен­бурж­цев, кос­мо­навт Борис Волы­нов рас­ска­зы­вал, что, про­ле­тая в авгу­сте 1976 года над-орен­бург­ски­ми сте­пя­ми, он вме­сте с Вита­ли­ем Жоло­бо­вым был изум­лен тыся­ча­ми зага­доч­ных, вол­шеб­ных огней. Такая она, ноч­ная орен­бург­ская степь, в горя­чую страд­ную пору.

Тес­но в эти дни на пыль­ных про­сел­ках и отпо­ли­ро­ван­ных до блес­ка авто­мо­биль­ны­ми шина­ми боль­ша­ках, по кото­рым ход­ко идут тяже­ло гру­жен­ные трал­ле­ры с зер­ном. Идет хлеб, идет орен­бург­ская пше­ни­ца, снис­кав­шая проч­ную сла­ву на миро­вом рын­ке. Еще в 1862 году на Лон­дон­ской меж­ду­на­род­ной выстав­ке она была при­зна­на пре­вос­ход­ной и удо­сто­е­на золо­той меда­ли. Не нашлось у нее кон­ку­рен­тов и на Все­мир­ной выстав­ке в Пари­же в 1867 году и на Все­мир­ной выстав­ке в Москве в 1882 году. Каче­ство зер­на, как извест­но, опре­де­ля­ет­ся сте­пе­нью содер­жа­ния в нем бел­ка. Миро­вой стан­дарт по бел­ку в пше­ни­цах уста­нов­лен 12,5 про­цен­та Кана­да – круп­ней­ший в мире постав­щик хле­ба – идет на уровне стан­дар­та. В зерне Арген­ти­ны и Фран­ции 14 про­цен­тов бел­ка. В орен­бург­ской же твер­дой – 18 – 20 про­цен­тов!

Ну, н.коль дело дошло до срав­не­ния, сто­ит при­ве­сти и такое: твер­дых и силь­ных пше­ниц, тех, что состав­ля­ют кра­су и гор­дость Орен­бур­жья, здесь высе­и­ва­ют боль­ше, чем Запад­ная Гер­ма­ния,

Англия, Ирлан­дия, Бель­гия, Нидер­лан­ды, Шве­ция, Фин­лян­дия, Дания, Нор­ве­гия, Австрия и Швей­ца­рия, вме­сте взя­тые.

Два орде­на Лени­на на зна­ме­ни Орен­бург­ской обла­сти. Так высо­ко оце­ни­ла Роди­на подвиг хле­бо­ро­бов.

Бога­та и щед­ра хлеб­ная нива Орен­бур­жья. За .эту пяти­лет­ку хле­бо­ро­бы обла­сти сда­ли госу­дар­ству свы­ше 19 мил­ли­о­нов тонн зер­на. В этом году, весь­ма слож­ном по погод­ным усло­ви­ям, сда­но 2 мил­ли­о­на 800 тысяч тонн.

Как извест­но, хлеб сам по себе не рас­тет. Одно­му зем­ле­дель­цу извест­но, каких тру­дов сто­ит хоро­ший уро­жай. Сколь­ко хло­пот и тре­вог при­дет­ся испы­тать ему, пока не нальет­ся колос, пока не зашу­мят, не захо­дят под вет­ром набрав­шие силу хле­ба, все­ляя в душу одно­му ему извест­ную радость, кото­рую он и не все­гда-то решит­ся выска­зать вслух. И его суе­ве­рие понят­но. Вырас­тить хоро­ший хлеб – поло­ви­на дела, ибо с дет­ских лет, от отца-мате­ри, от дере­вен­ских ста­ри­ков усво­ил он исти­ну: не тот хлеб, что в полях, а тот, что в закро­мах. И то, что дру­гим пред­став­ля­ет­ся на пер­вый взгляд неве­ро­ят­ным, немыс­ли­мым – про­ве­сти три­на­дцать, четыр­на­дцать часов кря­ду в духо­те и жаре за штур­ва­лом ком­бай­на, – ему кажет­ся есте­ствен­ным, нор­маль­ным.

– А как же ина­че, – ска­жет мой дав­ний зна­ко­мый ком­бай­нер, зве­нье­вой, ком­му­нист Нико­лай Бегеба, к кото­ро­му я сно­ва заехал в сов­хоз «Чебень­ков­ский» в самую важ­ную для него, хле­бо­ро­ба, пору, – ведь это же хлеб!

И мне вспом­нил­ся его дав­ний рас­сказ в первую нашу встре­чу о том, как писал он в шко­ле сочи­не­ние и сло­во «хлеб» напи­сал с боль­шой бук­вы. И учи­тель не посчи­тал это за ошиб­ку. Дав­но это было, Нико­лай Бегеба уже сам стал отцом, уже у само­го сын-школь­ник, но, мне дума­ет­ся, он и поныне пишет хлеб с боль­шой бук­вы. Тако­во к нему отно­ше­ние у Нико­лая Бегебы, кото­рый рабо­та­ет в убо­роч­но-транс­порт­ном отря­де Героя Соци­а­ли­сти­че­ско­го Тру­да, лау­ре­а­та Госу­дар­ствен­ной пре­мии СССР Алек­сандра Михай­ло­ви­ча Юди­на. Да и как рабо­та­ет! Два года назад на сво­ем поле Нико­лай Бегеба уста­но­вил свое­об­раз­ный рекорд, кото­рый пока что никто в Орен­бург­ском рай­оне не побил. За 23 часа непре­рыв­ной рабо­ты из бун­ке­ров двух ком­бай­нов его зве­на было выда­но 3210 цент­не­ров зер­на. А все­го в ту памят­ную стра­ду зве­но Нико­лая Бегебы намо­ло­ти­ло 15 тысяч цент­не­ров и, закон­чив жат­ву в сво­ем хозяй­стве, выеха­ло на помощь в Тюль­ган­ский рай­он, ибо поле сосе­да, как при­ня­то счи­тать здесь, не чужое. Для мно­гих орен­бург­ских ком­бай­не­ров поля сосе­дей ста­ли сво­и­ми. И пород­ни­ла меж­ду собой незна­ко­мых людей зем­ля, общая забо­та об уро­жае, о хле­бе насущ­ном. Каж­дую стра­ду при­ез­жа­ет Герой Соци­а­ли­сти­че­ско­го Тру­да, лау­ре­ат Госу­дар­ствен­ной пре­мии СССР, член Цен­траль­ной реви­зи­он­ной комис­сии КПСС, ком­бай­нер кол­хо­за «Рас­свет» Сак­мар­ско­го рай­о­на Васи­лий Мака­ро­вич Чер­дин­цев в дале­кий целин­ный сов­хоз «Куль­мин­ский» к сво­е­му дав­не­му дру­гу Миха­и­лу Куль­ко­ву, кава­ле­ру двух орде­нов Лени­на, бри­га­ди­ру ком­со­моль­ско-моло­деж­ной бри­га­ды, кото­рая и рож­да­лась и скла­ды­ва­лась в друж­ный, лад­ный кол­лек­тив на его гла­зах. Как и бри­га­ди­ра сво­е­го, ребя­та из ком­со­моль­ско-моло­деж­ной бри­га­ды ува­жа­ют Чер­дин­це­ва за про­сто­ту, откры­тость души, доб­рый, весе­лый нрав.

Закон­чив стра­ду, вся бри­га­да непре­мен­но сой­дет­ся в доме Куль­ко­ва, что­бы отпразд­но­вать оче­ред­ную жат­ву. И будут тут пес­ни и будут пляс­ки до утра. И будет пере­хо­дить из рук в руки от Куль­ко­ва к Чер­дин­це­ву гар­мош­ка, раз­за­до­ри­вая, при­зы­вая здесь, на весе­лье, как и там, в поле, к сопер­ни­че­ству.

Васи­лий Мака­ро­вич Чер­дин­цев… Но есть и дру­гой Чер­дин­цев – Гри­го­рий Васи­лье­вич. Тоже ком­бай­нер. Член ЦК ВЛКСМ, орде­но­но­сец, лау­ре­ат пре­мии Ленин­ско­го ком­со­мо­ла. О нем, сыне, достой­ном отца, в эту мину­ту по доро­ге на Пере­во­лоцк рас­ска­зы­ва­ло радио. Авто­мо­биль­ный при­ем­ник потрес­ки­вал, но раз­ря­ды эти вос­при­ни­ма­лись не как поме­хи в эфи­ре, а как даю­щий себя знать накал стра­ды.

По радио гово­ри­ли, что нынеш­няя стра­да для Гри­го­рия Чер­дин­це­ва в сво­ем роде осо­бая. Рабо­чие «Рост­сель­ма­ша» вру­чи­ли ему имен­ную «Ниву». И на этой «Ниве» он уже сумел добить­ся высо­ких пока­за­те­лей.

Отец и сын. Чер­дин­це­вы. Но есть еще Басо­вы, Меш­ко­вы, Юди­ны… Нема­ло слав­ных дина­стий в Орен­бур­жье, судь­ба кото­рых без­раз­дель­но свя­за­на с хлеб­ной нивой. У орен­бург­ской стра­ды моло­дое лицо. Толь­ко за послед­ние три года в сель­ское хозяй­ство обла­сти при­шли рабо­тать почти 14 тысяч выпуск­ни­ков сред­них школ. Я встре­чал их за штур­ва­лом ком­бай­на, за баран­кой гру­зо­ви­ка, на току. А вооб­ще на стра­де было заня­то более вось­ми­де­ся­ти тысяч пар­ней и дев­чат.

Хлеб-соль – извест­ный сим­вол рус­ско­го госте­при­им­ства. И хле­бом изве­стен Орен­бург стране и солью сво­ей, что добы­ва­ет­ся в семи­де­ся­ти с неболь­шим кило­мет­рах от област­но­го цен­тра, в Соль-Илец­ке. В 1745 году в Петер­бург было отправ­ле­но несколь­ко сор­тов илец­кой камен­ной соли для лабо­ра­тор­но­го иссле­до­ва­ния. Про­из­во­дил все­сто­рон­ний физи­ко-хими­че­ский ана­лиз этой соли М.В. Ломо­но­сов. Вот что он писал в отче­те: «Илец­кая нату­раль­ная соль всех про­чих солей твер­же и, будучи истол­че­на, полу­ча­ет очень белый цвет и с воз­ду­ха в себя влаж­но­сти отнюдь не при­ни­ма­ет. Она име­ет силь­ную алко­ли­че­скую мате­рию, кото­рая есть осно­ва­ние и твер­дость мате­рии соли. Для таких свой­ство надоб­но сию соль в твер­до­сти, силе и спо­ризне пред­по­честь про­чим солям».

При­хо­ди­лось ли вам бывать на соля­ном руд­ни­ке, спу­стив­шись на глу­би­ну 250 – 280 мет­ров, бро­дить под высо­ки­ми ска­зоч­ны­ми сво­да­ми бело­снеж­но­го двор­ца, видеть в лучах про­жек­то­ров зага­доч­ное сия­ние сви­са­ю­щих с потол­ка или как бы вырас­та­ю­щих из зем­ли ста­лак­ти­тов и ста­лаг­ми­тов? Зага­доч­но, кра­си­во и немно­го жут­ко­ва­то в этом под­зем­ном двор­це. Жут­ко­ва­то – а вдруг ока­жешь­ся неволь­ным плен­ни­ком это­го ска­зоч­но­го двор­ца, но и любо­пыт­но: а что там даль­ше, за тем длин­ным кори­до­ром, под тем­не­ю­щи­ми впе­ре­ди сво­да­ми?

И это ощу­ще­ние вол­шеб­ства и таин­ства еще какое-то вре­мя не поки­да­ет вас и на поверх­но­сти, сре­ди птиц, дере­вьев, люд­ских голо­сов. Да и может ли быть ина­че, если вы в эту мину­ту сто­и­те на бере­гу озе­ра Раз­вал! Един­ствен­но­го в мире. Не сво­ей дли­ной, шири­ной, глу­би­ной выде­ля­ет­ся оно сре­ди дру­гих. В мире есть и боль­ше и глуб­же. И все же дру­го­го тако­го озе­ра в мире нет. Озе­ро на поверх­но­сти нико­гда не замер­за­ет бла­го­да­ря боль­шо­му содер­жа­нию в воде соли. Если летом тем­пе­ра­ту­ра воды на поверх­но­сти 18 гра­ду­сов, то на дне – 12 гра­ду­сов ниже нуля. Там веч­ная мерз­ло­та. В озе­ре нет ни рас­те­ний, ни рыб. Но его вода при­но­сит доб­рую поль­зу боль­ным людям: соле­ная вода озе­ра (рапа) обла­да­ет лечеб­ны­ми свой­ства­ми. Вот и сей­час поплав­ка­ми (пол­ту­ло­ви­ща над водой – глуб­же при всем жела­нии не погру­зишь­ся) вид­не­ют­ся десят­ки людей, ищу­щих исце­ле­ния в водах Раз­ва­ла. На курор­те Соль-Иле-ка еже­год­но лечат­ся око­ло 800 чело­век.

Соло­на вода Раз­ва­ла, соло­на зем­ля Соль-Илец­ка… И так же соло­ны были сле­зы тех каторж­ных, колод­ных людей и при­пи­сан­ных к соля­но­му про­мыс­лу соле­ру­бов, что за копей­ки рабо­та­ли в Илец­кой Защи­те. Как сви­де­тель­ству­ют исто­ри­че­ские доку­мен­ты, поло­же­ние илец­ких каторж­ни­ков было гораз­до тяже­лее, чем каторж­ни­ков Сиби­ри. Послед­ние по исте­че­нии опре­де­лен­но­го сро­ка мог­ли пере­хо­дить в госу­дар­ствен­ные посе­ляне, цехо­вые и мещане, ссыль­ные же рабо­чие на Илец­кой Защи­те долж­ны были оста­вать­ся там всю жизнь, пере­да­вая кан­да­лы по наслед­ству детям сво­им. «От сего столь явно­го пре­иму­ще­ства сибир­ских посе­лен­цев перед ссыль­но-рабо­чи­ми Илец­кой Защи­ты, про­ис­хо­дит то, что сии послед­ние совер­ша­ют неод­но­крат­но побе­ги и пре­ступ­ле­ния, дабы быть сослан­ны­ми в Сибирь», – кон­ста­ти­ро­вал на сво­ем засе­да­нии каби­нет мини­стров 22 июля 1837 года.

Соле­ный тракт, слез­ный тракт… По нему шли сюда, на веч­ную катор­гу, позва­ни­вая кан­да­ла­ми, «нена­деж­ные» и неугод­ные. Труд­но пове­рить, что это было все­го пол­то­ра века назад. Вооб­ще было…

Не вери­лось, что на этих сол­неч­ных без­мер­ных про­сто­рах, слов­но бы даро­ван­ных чело­ве­ку на веч­ную радость и сча­стье, он, чело­век, не мог най­ти сво­ей доли. Но это же было! И фото 70‑х годов про­шло­го века из архи­ва Илец­ко­го Гос­со­ле­руд­ни­ка сохра­ни­ло вид тюрем­но­го зам­ка, воз­не­сен­но­го на вер­ши­ну Гип­со­вой горы. Замок этот мрач­но и угрю­мо зиял сво­и­ми воро­та­ми, слов­но без­дон­ным про­ва­лом, власт­вуя над всей окру­гой…

Уди­ви­тель­но бога­та зем­ля Орен­бур­жья. Есть тут мед­ные, нике­ле­вые, желез­ные руды, нефть, добы­ва­ет­ся асбест… А четыр­на­дцать лет назад гео­ло­га­ми здесь же, в орен­бург­ских сте­пях, было обна­ру­же­но бога­тое место­рож­де­ние газа. По самым скром­ным под­сче­там запа­сов его вполне хва­тит на трид­цать лет. Жем­чу­жи­ной в газо­вом оже­ре­лье место­рож­де­ний стра­ны назвал его один из наших круп­ных уче­ных. По мас­шта­бам работ, их зна­че­нию для народ­но­го хозяй­ства орен­бург­ский газо­вый ком­плекс сто­ит в одном ряду с таки­ми гиган­та­ми, как Кам­ский авто­мо­биль­ный завод.

К Орен­бург­ско­му газо­пе­ре­ра­ба­ты­ва­ю­ще­му заво­ду из горо­да едешь по широ­ко­му, как взлет­ная поло­са, про­спек­ту бра­тьев Коро­сте­ле­вых. Ощу­ще­ние взлет­ной поло­сы уси­ли­ва­ет­ся за горо­дом, за мостом через Сак­ма­ру, где буй­ству­ет мощ­ная зелень пой­мы, сли­ва­ю­ща­я­ся от быст­рой езды в сплош­ную зеле­ную лен­ту. Откры­тие Орен­бург­ско­го газо­во­го вала дало поис­ти­не взлет всей про­мыш­лен­но­сти обла­сти. 45 мил­ли­ар­дов кубо­мет­ров газа в год еже­год­но пере­ра­ба­ты­ва­ет завод в Холод­ных Клю­чах.

– Какие уж тут холод­ные – горя­чие клю­чи! – ска­зал с улыб­кой один из дав­них моих зна­ко­мых, Антон Федо­ро­вич Заха­ров, глав­ный инже­нер тре­ста «Орен­бург­газ­строй».

И мне вспом­ни­лось недав­нее про­шлое, когда начи­на­лась эта боль­шая и труд­ная строй­ка, объ­яв­лен­ная с пер­вых же дней Все­со­юз­ной удар­ной ком­со­моль­ской. Как непро­сто все было, и как настой­чи­во шли люди к побе­де! А сей­час вот сто­ят в сте­пи на семи вет­рах огром­ные кор­пу­са мощ­но­го про­из­вод­ства, а рядом, на сле­ду­ю­щем взгор­ке, стро­ят­ся новые – гели­е­во­го заво­да, про­ект­ная мощ­ность кото­ро­го тоже весь­ма вну­ши­тель­на. Доста­точ­но ска­зать, что с вво­дом его в строй про­из­вод­ство гелия в стране зна­чи­тель­но уве­ли­чит­ся.

Гово­ря о богат­ствах зем­ли орен­бург­ской, никак нель­зя не вспом­нить зна­ме­ни­тую орскую яшму – уди­ви­тель­ный по кра­со­те камень, кото­ро­му люди издрев­ле при­пи­сы­ва­ли чудо­дей­ствен­ные свой­ства: най­дешь яшму – обре­тешь сча­стье, а уж если набе­решь­ся тер­пе­ния и огра­нишь, отшли­фу­ешь да и ста­нешь нераз­луч­но носить при себе – забу­дешь про хво­ри и беды.

А добы­ва­ют «весе­лый камень с Ори» в семи кило­мет­рах от Орска, на горе Пол­ков­ник. «Возь­ми кусо­чек кам­ня, опу­сти в воду, и ты уви­дишь, что камень этот дей­стви­тель­но заме­ча­тель­ный. Все цве­та ты оты­щешь в нем, кро­ме одно­го – сине­го, – писал об орской яшме А.Е. Фер­сман. – И какие цве­та, какой при­чуд­ли­вый рису­нок – неза­бы­ва­е­мый и непе­ре­да­ва­е­мый, то рез­кий в сво­их кри­ча­щих тонах, то мяг­кий, пере­ли­ва­ю­щий­ся без тени и гра­фи­ки. То какие-то таин­ствен­ные кры­лья неве­до­мых птиц, сня­тых со ска­зоч­ных кар­тин Вру­бе­ля, – это были мощ­ные, сме­лые маз­ки при­ро­ды на целых мет­рах ска­зоч­но­го кам­ня, писав­шей свои узо­ры в заме­ча­тель­ной гар­мо­нии кра­сок».

Яшма – кра­си­вый отде­лоч­ный камень. И если вам удаст­ся побы­вать в Орском дра­ма­ти­че­ском теат­ре име­ни Пуш­ки­на, вы убе­ди­тесь в этом.

Но яшма хоро­ша не толь­ко для отдел­ки. Она и пре­крас­ное укра­ше­ние для жен­щин – брош­ки, брас­ле­ты, коль­ца, куло­ны из яшмы не зале­жи­ва­ют­ся на при­лав­ках. И неволь­но поду­ма­ешь: сколь­ко полез­ных, нуж­ных людям вещей мож­но сотво­рить из это­го кам­ня! Еще в пет­ров­ские вре­ме­на из яшмы дела­ли и «чере­нья кор­тиш­ные, охот­ни­чьи, сабель­ные, нож­ные и вилоч­ные, таба­кер­ки и дру­гие мел­кие изде­лия».

Раз­ве мень­ше сно­ров­ки и талан­та у наших юве­ли­ров? Имен­но юве­ли­ров. Изде­лия из «весе­ло­го кам­ня с Ори» были высо­ко оце­не­ны на меж­ду­на­род­ных выстав­ках. И сей­час Все­со­юз­ный трест «Цвет­ные кам­ни» постав­ля­ет орскую яшму в три­на­дцать зару­беж­ных стран.

Кра­са зем­ли в кра­со­те дел чело­ве­че­ских. И как тут не вспом­нить об орен­бург­ском пухо­вом плат­ке! О неве­со­мых, пря­мо-таки воз­душ­ных пау­тин­ках, ажур­ных палан­ти­нах, теп­лых, мяг­ких шалях. Вяжут плат­ки, разу­ме­ет­ся, не толь­ко в Орен­бур­жье, вяжут их под Воро­не­жем, в Став­ро­по­лье, даже в Под­мос­ко­вье… Очень даже непло­хо вяжут. И все же, не в оби­ду всем масте­рам будет ска­за­но, таких плат­ков, как в Орен­бур­жье, нигде не сыс­кать. Ибо нигде нет тако­го тон­ко­го, мяг­ко­го пуха, кото­рый выче­сы­ва­ют лишь с коз, что бро­дят в «орен­бург­ской гор­ной стране» – Губер­ле. Спе­ци­а­ли­сты счи­та­ют, что имен­но тут, в тра­вах, воз­ду­хе, солн­це Губер­лин­ских гор, и сокры­та тай­на орен­бург­ско­го пухо­во­го плат­ка. Но это все­го лишь поло­ви­на раз­гад­ки, дру­гая же – и, пожа­луй, самая глав­ная – в непре­взой­ден­ном мастер­стве вязаль­щиц, вызы­вав­шем посто­ян­ное вос­хи­ще­ние как сооте­че­ствен­ни­ков, так и замор­ских гостей. Да и как не изу­мить­ся, если пухо­вый пла­ток раз­ме­ром око­ло вось­ми квад­рат­ных мет­ров про­хо­дит сквозь обру­чаль­ное коль­цо!

Такие вот тут были масте­ра, име­на кото­рых, к сожа­ле­нию, исто­рия не сохра­ни­ла. Зато мы можем назвать совре­мен­ных искус­ниц, кото­рые в мастер­стве сво­ем не усту­па­ют без­вест­ным пра­ро­ди­тель­ни­цам: масте­ра-худож­ни­ка пер­во­го клас­са Скоп­це­ву, масте­ров выс­ше­го клас­са Муха­ме­то­ву и Абду­ли­ну. Все они с Жел­тин­ско­го пухо­вя­заль­но­го про­из­вод­ства. Пре­крас­ных масте­ров встре­тишь и в дру­гих местах. Тут необ­хо­ди­мо пояс­нить, что ком­би­нат орен­бург­ских пухо­вых плат­ков объ­еди­ня­ет 22 пухо­вя­заль­ных про­из­вод­ства. Рас­по­ло­же­ны они в 13 рай­о­нах и 116 селах и посел­ках обла­сти. И дру­гие циф­ры хочет­ся при­ве­сти попут­но. Про­из­во­ди­тель­ность ком­би­на­та – 85 тысяч пухо­вых плат­ков в год, семь тысяч из них – ажур­ных. Плат­ки ком­би­на­та толь­ко пер­вой и выс­шей кате­го­рии. Деся­ти арти­ку­лам при­сво­ен госу­дар­ствен­ный Знак каче­ства.

Поми­мо ком­би­на­та, есть в Орен­бур­ге на ули­це Рас­ко­вой еще и фаб­ри­ка пухо­вых плат­ков. И рабо­та­ет там ком­со­моль­ско-моло­деж­ная бри­га­да Вален­ти­ны Кар­ха­ле­вой, депу­та­та Вер­хов­но­го Сове­та СССР девя­то­го и нынеш­не­го, деся­то­го созы­ва. Знаю я эту бри­га­ду дав­но, и пото­му мне инте­рес­но было узнать, как живут нын­че дев­ча­та. Мно­гое мог­ло изме­нить­ся в жиз­ни каж­дой: вышла замуж, появи­лись дру­гие инте­ре­сы – и про­щай, бри­га­да. Смот­ришь – от кол­лек­ти­ва оста­лось одно лишь назва­ние.

Но я, к сча­стью, ошиб­ся. Зна­ко­мые все лица. Без тру­да узнал Тама­ру Щан­ки­ну, Гали­ну Сач­ко­ву, заме­сти­те­ля бри­га­ди­ра Тама­ру Огур­цо­ву, Машу Ела­ни­ну, Тама­ру Пуща­е­ву – тех, кто и преж­де состав­лял костяк ком­со­моль­ско-моло­деж­ной, тех, кто и сей­час явля­ет­ся надеж­ной осно­вой бри­га­ды, кото­рая теперь к тому же ста­ла еще и бри­га­дой ком­му­ни­сти­че­ско­го тру­да. Ново­стей в бри­га­де хоть отбав­ляй.

– Толь­ко за пол­го­да пять ново­рож­ден­ных в бри­га­де, – сме­ет­ся Валя Кар­ха­ле­ва. – У Ким Оли, Габ­за­ли­ло­вой Зои, Андрей­чен­ко Вали… На фаб­ри­ке шутят: и как, мол, вам все это сра­зу уда­ет­ся. План-то свой наша бри­га­да все вре­мя выпол­ня­ет и пере­вы­пол­ня­ет…

Утром мне пред­сто­я­ло выле­тать в Моск­ву. И вече­ром, как и зага­дал рань­ше, я пошел на набе­реж­ную Ура­ла. Тут было люд­но. В несколь­ких местах игра­ли гита­ры, слы­ша­лись пес­ни. То были негром­кие пес­ни. Те, кото­рые поют перед раз­лу­кой. На одной из ска­ме­ек сиде­ли ребя­та. Зеле­ные «поплав­ки» на лац­ка­нах пиджа­ков гово­ри­ли о при­над­леж­но­сти их к сель­хоз­ин­сти­ту­ту.

Гита­рист извлек послед­ний аккорд из сво­ей гита­ры и слег­ка при­шлеп­нул ее пятер­ней.

– Ну что, брат­цы, тро­ну­лись! До поез­да остал­ся час.

Пар­ни нехо­тя вста­ли и напра­ви­лись к трол­лей­бус­ной оста­нов­ке, но неожи­дан­но с пол­до­ро­ги вер­ну­лись.

«Чего это вдруг?» – поду­мал я, видя, как они начи­на­ют спус­кать­ся по лест­ни­це к Ура­лу. Я после­до­вал за ребя­та­ми.

Над рекой в пол­ную силу све­ти­ла луна. Золо­тым недвиж­ным стол­бом сто­ял в воде у моста ее след. Я видел, как корот­ко и силь­но взмах­ну­ли руки пар­ней, и тут же в раз­ных местах послы­шал­ся чуть слыш­ный всплеск. Мне все ста­ло ясно. Я тоже спу­стил­ся к воде. Достал из кар­ма­на медь и бро­сил в реку, подаль­ше от бере­га. Мне тоже хоте­лось еще не раз вер­нуть­ся в Орен­бург.

Ска­чать номер: