Русское золото

Вос­тор­жен­ное отно­ше­ние Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча Пуш­ки­на к рус­ской народ­ной сказ­ке извест­но любо­му сред­не­го усер­дия школь­ни­ку. Одна­ко нуж­но иметь в виду, что Пуш­кин отно­сил­ся к сказ­кам и очень серьез­но: он соби­рал их, раз­мыш­лял над ними, сочи­нял свои сказ­ки, при­да­вая новую огран­ку при­мель­кав­ше­му­ся ска­зоч­но­му сюже­ту. При­е­хав к нам в Орен­бург в сен­тяб­ре 1833 года и встре­тив­шись тут с Вла­ди­ми­ром Ива­но­ви­чем Далем, он тут же и заго­во­рил о них: «Сказ­ка сказ­кой, — пере­да­ет сло­ва Пуш­ки­на Даль, — а язык наш сам по себе, и ему нигде нель­зя дать это­го рус­ско­го раз­до­лья, как в сказ­ке. А как это сде­лать, — надо бы сде­лать, что­бы выучить­ся гово­рить по-рус­ски и не в сказ­ке… А что за рос­кошь, что за смысл, какой толк в каж­дой пого­вор­ке нашей! Что за золо­то! А не дает­ся в руки, нет!» Пуш­ки­ну нуж­ны были живые вос­по­ми­на­ния о Пуга­че­ве, но и сказ­ки как-то не выхо­ди­ли из голо­вы и пут­ни­ки рас­ска­зы­ва­ли их друг дру­гу. Даль, пуб­ли­куя в 1836 году в «Биб­лио­те­ке для чте­ния» сказ­ку «О Геор­гие храб­ром и о вол­ке», сопро­вож­да­ет ее при­ме­ча­ни­ем: «Сказ­ка эта рас­ска­за­на мне А.С. Пуш­ки­ным, когда он был в Орен­бур­ге и мы вме­сте поеха­ли в Берд­скую ста­ни­цу…»

Алек­сандр Сер­ге­е­вич, надо пола­гать, рас­ска­зал ему о зло­клю­че­ни­ях вол­ка живо и крат­ко, сказ­ка-то сама по себе коро­тень­кая, но Вла­ди­мир Ива­но­вич пре­вра­тил ее в некий поли­гон по выяв­ле­нию воз­мож­но­стей рус­ско­го язы­ка. «Серый волк, по тогдаш­не­му бирюк, обмо­гав­шись нато­щак голо­ду­хою, никак сут­ки-трои в чая­ньи фир­ма­на, раз­ре­ша­ю­ще­го и ему,грешному, ско­ром­ный стол, побрел нако­нец на мир­скую сход­ку, где, как про­слы­шал он мель­ком от бежав­шей мимо его лого­ва лисы, Геор­гий храб­рый пра­вил суд и ряд, и чинил рас­пра­ву на мало­го и на вели­ко­го… — Совсем кур­сак про­пал, — вор­чал он про себя, — а поашать нече­го». Вот таким густым заме­сом, осна­стив речь вол­ка татар­ски­ми сло­ва­ми, пере­да­ет Даль эту нехит­рую исто­рию. Это, впро­чем, очень понят­но при его увле­чен­но­сти сти­хи­ей народ­но­го язы­ка. Сказ­ка про­ста. Волк при­хо­дит к Геор­гию храб­ро­му с прось­бой назна­чить ему закон­ное про­пи­та­ние. Геор­гий посы­ла­ет его сна­ча­ла к быку, потом к лоша­ди, затем и к людям, но вез­де волк полу­ча­ет то по зубам, то по бокам — и, отча­яв­шись най­ти «прав­ду» закон­ным путем, реша­ет добы­вать про­пи­та­ние вол­чьим раз­бо­ем. Вот теперь инте­рес­но — поче­му имен­но эта сказ­ка сиде­ла в голо­ве Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча во вре­мя поезд­ки к нам, в пору самой горя­чей рабо­ты над Пуга­че­вым и «Капи­тан­ской доч­кой»? Дело, кажет­ся, в том, что в ней отчет­ли­во зву­чит оправ­да­ние раз­боя. «Пол­но (рас­суж­да­ет волк в сказ­ке Даля), пой пес­ни свои про честь да про совесть кому зна­ешь, водил ты меня, да уж боль­ше не про­ве­дешь — Серый нико­го над собою знать не хочет,всякую веру поте­рял в началь­ствен­ную рас­пра­ву, а живет запис­ным вором и мошен­ни­ком… — про­кли­нал я вас, кля­ни­те же и вы меня»…

Мож­но пред­ста­вить, что имен­но эту сказ­ку рас­ска­зы­ва­ет Пуга­чев Гри­не­ву по доро­ге в Бело­гор­скую кре­пость. Ею оправ­ды­ва­ет он под­ня­тый им бунт и свое само­зван­ство: «Вы были неспра­вед­ли­вы ко мне, неспра­вед­лив и я к вам!» И ведь рас­ска­жи он эту сказ­ку Гри­не­ву, при­шлось бы тому при­знать (пусть не в пол­ной мере, но при­знать) право­ту Пуга­че­ва. Ее ведь и при­зна­ва­ли, напри­мер, Дер­жа­вин, отыс­ки­вая при­чи­ны воз­му­ще­ния каза­ков. Но отно­ше­ния вче­раш­не­го маль­чи­ка Гри­не­ва, дво­рян­ско­го недо­рос­ля — и хит­ро­ум­но­го, про­шед­ше­го огни и воды, и мед­ные тру­бы дон­ско­го каза­ка Еме­лья­но­ва, лежат в ином, я бы ска­зал, боже­ствен­ном плане, где люди, вро­де бы, отчи­ты­ва­ясь друг перед дру­гом, на самом деле перед Богом дер­жат отчет. А за гор­ды­ню и само­на­де­ян­ность, за неис­чис­ли­мые беды и реки кро­ви — перед Ним оправ­да­ния нет. Вот поче­му в уста Пуга­че­ва вкла­ды­ва­ет­ся дру­гая сказ­ка, кал­мыц­кая — об орле и вороне. Она корот­ка, даже афо­ри­стич­на, она вооб­ще-то боль­ше прит­ча, неже­ли сказ­ка: ворон живет три­ста лет, пита­ясь пада­лью; жизнь орла корот­ка, но он пита­ет­ся горя­чей кро­вью сво­их жертв. По сжа­то­сти и силе она, пожа­луй, ярче сказ­ки о Геор­гие и вол­ке-прав­до­ис­ка­те­ле, но это сказ­ка наро­дов сте­пи, дол­гие века жив­ших раз­бой­ни­чи­ми набе­га­ми на сосед­ние пле­ме­на, в осо­бен­но­сти осед­лые.

И насколь­ко она силь­на, настоль­ко неожи­дан­но силь­но опро­ки­ды­ва­ет ее дво­рян­ский недо­росль, рус­ский маль­чик Гри­нев.

«Како­ва кал­мыц­кая сказ­ка?» — спра­ши­ва­ет его Пуга­чев.

«Затей­ли­ва, — отве­ча­ет недо­росль. — Но жить убий­ством и раз­бо­ем, зна­чит по мне кле­вать мерт­ве­чи­ну». И еще это зна­чит, что зако­ны мира живот­но­го, как и зако­ны живу­ще­го раз­бо­ем язы­че­ско­го пле­ме­ни, не могут быть пере­не­се­ны в обще­ство, в какой-то мере про­све­тив­шее себя исти­на­ми хри­сти­ан­ства. Пуга­чев, к сло­ву, не нахо­дит, что воз­ра­зить Гри­не­ву. Он — удив­лен­но мол­чит.

Вполне воз­мож­но, что сказ­ка о вол­ке и Геор­гие храб­ром была одной из заго­тов­лен­ных для Пуга­че­ва «Капи­тан­ской доч­ки», но — отстав­ле­на и пода­ре­на Далю. Отве­тил ли Вла­ди­мир Ива­но­вич сказ­кой на сказ­ку? Навер­ное. И это мог­ла быть дра­го­цен­ная наша «Сказ­ка о рыба­ке и рыб­ке». Когда Алек­сандр Сер­ге­е­вич в 1835 году в той же «Биб­лио­те­ке для чте­ния» напе­ча­тал ее, то ото­слал Далю экзем­пляр с дар­ствен­ной при­пис­кой «Твоя от тво­их». Сюжет о вол­шеб­ной рыб­ке, испол­ня­ю­щей жела­ния, был рас­про­стра­нен сре­ди запад­но-евро­пей­ских наро­дов, имев­ших выход к морю. К тако­вым отно­сят­ся и дат­чане, а Даль — дат­ча­нин, он мог услы­шать эту сказ­ку от сво­ей матуш­ки. Он так­же мог про­честь ее в сбор­ни­ке бра­тьев Гримм, так как в 1816 году они осу­ще­стви­ли его пере­из­да­ние на дат­ском язы­ке.

Разу­ме­ет­ся, напи­сан­ная в Бол­ди­но сра­зу же по при­ез­де из Орен­бур­га «Сказ­ка о рыба­ке и рыб­ке» даже и не пах­нет Запа­дом. Под его пером она совер­шен­но обру­се­ла и оброд­ни­лась, пре­дель­но отчет­ли­во про­сту­пил ее фило­соф­ский смысл. Как еще один при­е­мыш, она была вве­де­на в семью рус­ских ска­зок навеч­но.

Пуш­кин не про­сто хоро­шо знал и любил сказ­ку. Род­ная сказ­ка была для него и рулем, и вет­ри­лом в бур­ном море дей­стви­тель­но­сти, и мери­лом, пожа­луй, тех «новых цен­но­стей», кото­рые это море под­бра­сы­ва­ло. Она убе­рег­ла его все-таки от кос­мо­по­ли­тиз­ма и бого­бор­че­ства и обес­пе­чи­ла глу­бин­ную и про­стран­ную, кров­ную связь с отчиз­ной.

Автор: Вла­ди­мир Одно­ра­лов, писа­тель
Источ­ник: Вечер­ний Орен­бург, № 12 от 17 мар­та 1999 г.