Воспоминания Даля о посещении Пушкиным Бердской станицы

Пуш­кин при­был неждан­ный и неча­ян­ный и оста­но­вил­ся в заго­род­ном доме у воен­но­го губер­на­то­ра Васи­лия Алек­се­е­ви­ча Перов­ско­го, на дру­гой день пере­вез я его отту­да, ездил с ним в исто­ри­че­скую Бер­дин­скую ста­ни­цу, тол­ко­вал, сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га Пуга­че­вым. Пуш­кин слу­шал все это с боль­шим жаром и хохо­тал от души сле­ду­ю­ще­му анек­до­ту: Пугач, ворвав­шись в Бер­ды, где испу­ган­ный народ собрал­ся в церк­ви и на папер­ти, вошел так­же в цер­ковь. Народ рас­сту­пал­ся в стра­хе, кла­нял­ся, падал ниц. При­няв важ­ный вид, Пугач про­шел пря­мо в алтарь, сел на цер­ков­ный пре­стол и ска­зал вслух: «Как я дав­но не сидел на пре­сто­ле!» В мужиц­ком неве­же­стве сво­ем он вооб­ра­жал, что пре­стол цер­ков­ный есть цар­ское седа­ли­ще. Пуш­кин назвал его за это сви­ньей и мно­го хохо­тал.

Мы поеха­ли в Бер­ды, быв­шую сто­ли­цу Пуга­ча, кото­рый сидел там — как мы сей­час виде­ли — на пре­сто­ле. По пути в Бер­ды Пуш­кин рас­ска­зы­вал мне, чем он занят теперь, что еще наме­рен и наде­ет­ся сде­лать. Он усерд­но убеж­дал меня напи­сать роман и повто­рял: — «Я на вашем месте сей­час бы напи­сал роман, сей­час; вы не пове­ри­те, как мне хочет­ся напи­сать роман, но нет, не могу: у меня нача­то их три, — нач­ну пре­крас­но, а там недо­ста­ет тер­пе­ния, не сла­жу». Сло­ва эти вполне согла­су­ют­ся с пыл­ким духом поэта и дум­ным твор­че­ским дол­го­тер­пе­ни­ем худож­ни­ка; эти два ред­кие каче­ства соеди­ня­лись в Пуш­кине, как две край­но­сти, кото­рые допол­ня­ют друг дру­га и состав­ля­ют одно целое. Он носил­ся во сне и наяву целые годы с каким-нибудь созда­ни­ем, и когда оно дозре­ва­ло в нем, явля­лось перед духом его уже создан­ным вполне, то изли­ва­лось пла­мен­ным пото­ком в сло­ва и речь: металл мгно­вен­но сты­нет в воз­ду­хе, и созда­ние гото­во. Пуш­кин потом вос­пла­ме­нил­ся в пол­ном смыс­ле сло­ва, кос­нув­шись Пет­ра Вели­ко­го, и гово­рил, что непре­мен­но, кро­ме дее­пи­са­ния об нем, создаст и худо­же­ствен­ное в память его про­из­ве­де­ние…

- Я еще не мог досе­ле постичь и обнять вдруг умом это­го испо­ли­на: он слиш­ком огро­мен для нас бли­зо­ру­ких, и мы сто­им еще к нему близ­ко, — надо ото­дви­нуть­ся на два века, — но пости­гаю его чув­ством; чем более его изу­чаю, тем более изум­ле­ние и подо­бо­стра­стие лиша­ют меня средств мыс­лить и судить сво­бод­но. Не надоб­но торо­пить­ся; надоб­но осво­ить­ся с пред­ме­том и посто­ян­но им зани­мать­ся; вре­мя это испра­вит. Но я сде­лаю из это­го золо­та что-нибудь. О, вы уви­ди­те: я еще мно­го сде­лаю! Ведь даром что това­ри­щи мои все посе­де­ли да опле­ши­ве­ли, а я толь­ко что пере­бе­сил­ся; вы не зна­ли меня в моло­до­сти, каков я был; я не так жил, как жить бы долж­но; бур­ный небо­склон поза­ди меня, как огля­нусь я.

В Бер­дах мы отыс­ка­ли ста­ру­ху, кото­рая зна­ла, виде­ла и пом­ни­ла Пуга­ча. Пуш­кин раз­го­ва­ри­вал с нею целое утро; ему ука­за­ли, где сто­я­ла изба, обра­щен­ная в золо­той дво­рец, где раз­бой­ник каз­нил несколь­ко вер­ных дол­гу сво­е­му сынов оте­че­ства; ука­за­ли на греб­ни, где, по пре­да­нию, лежит огром­ный клад Пуга­ча, заши­тый в руба­ху, засы­пан­ный зем­лей и покры­тый тру­пом чело­ве­че­ским, что­бы отвесть вся­кое подо­зре­ние и обма­нуть кла­до­ис­ка­те­лей, кото­рые, дорыв­шись до тру­па, долж­ны поду­мать, что это — про­стая моги­ла. Ста­ру­ха спе­ла так­же несколь­ко песен, отно­сив­ших­ся к тому же пред­ме­ту, и Пуш­кин дал ей на про­ща­ние чер­во­нец.

Мы уеха­ли в город, но чер­во­нец наде­лал боль­шую сума­то­ху. Бабы и ста­ри­ки не мог­ли понять, на что было чужо­му при­ез­же­му чело­ве­ку рас­спра­ши­вать с таким жаром о раз­бой­ни­ке и само­зван­це; но еще менее постиг­ли они, за что было отдать чер­во­нец. Дело пока­за­лось им подо­зри­тель­ным: что­бы-де после не отве­чать за такие раз­го­во­ры, что­бы опять не дожить до гре­ха да напа­сти! И каза­ки на дру­гой же день сна­ря­ди­ли под­во­ду в Орен­бург, при­вез­ли и ста­ру­ху, и роко­вой чер­во­нец и донес­ли: «Вче­ра-де при­ез­жал какой-то чужой гос­по­дин, при­ме­та­ми: собой не велик, волос чер­ный, куд­ря­вый, лицом смуг­лый, и под­би­вал под »пуга­чев­щи­ну« и дарил золо­том; дол­жен быть анти­христ, пото­му что вме­сто ног­тей на паль­цах ког­ти». Пуш­кин мно­го тому сме­ял­ся.

В. И. ДАЛЬ. Вос­по­ми­на­ния о Пуш­кине. Л. Май­ков, 416 — 419.

Источ­ник: В. Вере­са­ев. «Пуш­кин в жиз­ни». (Систе­ма­ти­че­ский свод под­лин­ных сви­де­тельств совре­мен­ни­ков). Часть III, Изда­ние чет­вер­тое, допол­нен­ное. Изда­тель­ское това­ри­ще­ство «НЕДРА», Москва — 1929, стр. 76–77.