Форштадт моей юности

По вос­по­ми­на­ни­ям доче­ри каза­чье­го офи­це­ра Анны Боро­ди­ной

Моя жизнь про­хо­ди­ла в кон­це XIX – нача­ле XX века в погра­нич­ном горо­де-кре­по­сти Орен­бур­ге, в каза­чьей семье. Каза­ки счи­та­лись надёж­ным опло­том в погра­нич­ной охран­ной служ­бе, имен­но поэто­му ими засе­ля­лись все кре­по­сти восточ­ной гра­ни­цы Рос­сии — от Сиби­ри до Кас­пия. С момен­та обра­зо­ва­ния Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска (ОКВ), пер­вых из каза­ков посе­ли­ли рядом с Орен­бур­гом отдель­ным пред­ме­стьем под назва­ни­ем Фор­штадт.

Пред­ме­стье рас­по­ла­га­лось над самым Ура­лом. Чистый реч­ной воз­дух под­ни­мал­ся от реки и рас­про­стра­нял­ся по все­му Фор­штад­ту.

На самом бере­гу Ура­ла сто­ял Геор­ги­ев­ский вой­ско­вой собор, а перед ним была пло­щадь, где про­хо­ди­ли пара­ды, вой­ско­вые кру­ги Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска, встре­чи высо­ко­по­став­лен­ных пер­сон. Наш дом сто­ял на пер­вой от Ура­ла ули­це — Уфим­ской.

Луч­шую мою подру­гу зва­ли Анной. Учи­лась она в ста­нич­ной шко­ле. Эта мест­ная фор­штадт­ская шко­ла рас­по­ла­га­лась по дру­гую сто­ро­ну от домов, за фор­штадт­ской пло­ща­дью, рядом с пожар­ной калан­чой (ныне конец ул. Ленин­ской). На рож­де­ствен­ских кани­ку­лах 1914 года Аня при­гла­си­ла меня на школь­ный спек­такль. Они ста­ви­ли пье­су из народ­ной жиз­ни под назва­ни­ем «Сирот­ка». В спек­так­ле игра­ли девоч­ки из их клас­са. Глав­ная роль доста­лась Ане. В поста­нов­ке участ­во­вал и хор вой­ско­вой музы­ки, где пели вос­пи­тан­ни­ки духов­ной семи­на­рии и двух воен­ных учи­лищ — име­ни И. И. Неплю­е­ва и юнкер­ско­го.

Этот спек­такль, впер­вые устро­ен­ный в ста­нич­ной шко­ле, ока­зал­ся в выс­шей сте­пе­ни удач­ным и пре­взо­шёл все ожи­да­ния. После празд­ни­ка, воз­буж­дён­ные и доволь­ные успе­хом, мы вышли на ули­цу, пере­шли пло­щадь и заме­ти­ли впе­ре­ди мед­лен­но иду­щих маль­чи­ков из хора. Уви­дев нас, они оста­но­ви­лись. Это были Борис Шише­лов с дру­гом Гри­шей Доб­ро­хо­то­вым. Борис учил­ся в Неплю­ев­ском воен­ном учи­ли­ще, а Гри­го­рий — в семи­на­рии. Самая раз­го­вор­чи­вая из нас, Таня Кача­ли­на, спро­си­ла:

«Как вам понра­вил­ся спек­такль?»

Семья каза­ков Шише­ло­вых, конец XIX – нача­ло ХХ вв.

За раз­го­во­ра­ми мы дошли до дома Шише­ло­вых, оста­но­ви­лись и ещё немно­го пооб­ща­лись. Солн­це уже нача­ло опус­кать­ся, и под его мороз­ны­ми луча­ми короч­ка хруп­ко­го сне­га с трес­ком про­ва­ли­ва­лась под каж­дым шагом, оку­ты­вая вален­ки со всех сто­рон почти до колен. Насту­па­ю­щие рож­де­ствен­ские моро­зы дава­ли знать о себе. Мои пухо­вые вареж­ки, пла­ток и шуб­ка из овчи­ны покры­лись доволь­но объ­ём­ным сло­ем пада­ю­ще­го сне­га, но домой никто не спе­шил. Таким запом­нил­ся мне этот день — 4 янва­ря 1914 года, когда я впер­вые заме­ти­ла Бори­са Шише­ло­ва.

Геор­ги­ев­ская цер­ковь в Фор­штад­те, XIX в.

Сре­ди вос­пи­тан­ни­ков дво­рян­ско­го Неплю­ев­ско­го учи­ли­ща Борис выде­лял­ся боль­ши­ми мате­ма­ти­че­ски­ми спо­соб­но­стя­ми, точ­ным испол­не­ни­ем всех зада­ний, как тео­ре­ти­че­ских, так и прак­ти­че­ских, и даром сло­ва. От дру­гих его отли­ча­ла внут­рен­няя интел­ли­гент­ность и уве­рен­ность в себе. Это все­гда меня сму­ща­ло и при­да­ва­ло чув­ство рас­те­рян­но­сти.

Вто­рой раз близ­кое обще­ние с Бори­сом состо­я­лось через несколь­ко дней на празд­ни­ке в нашем инсти­ту­те.

Наш инсти­тут был заме­ча­тель­ным. Открыл­ся он сна­ча­ла как отде­ле­ние при Неплю­ев­ском учи­ли­ще в 20‑х годах XIX века и назы­вал­ся про­сто деви­чьем учи­ли­щем. Поз­же его пере­име­но­ва­ли в Орен­бург­ский Нико­ла­ев­ский инсти­тут бла­го­род­ных девиц (в честь умер­ше­го импе­ра­то­ра Нико­лая I) под попе­чи­тель­ством его супру­ги Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны.

Физи­ко-био­ло­ги­че­ский каби­нет Нико­ла­ев­ско­го инсти­ту­та, конец XIX века

Пом­ню пер­вый день сво­е­го пре­бы­ва­ния в инсти­ту­те. При­ве­ли меня в белье­вую. Здесь пол­но­стью оде­ли во всё инсти­тут­ское. По широ­кой мра­мор­ной лест­ни­це, засте­лен­ной дорож­кой, про­ве­ли на вто­рой этаж в класс­ную ком­на­ту. В углу висе­ли ико­ны, под потол­ком кра­си­вые керо­си­но­вые лам­пы, вдоль стен сто­я­ли высо­кие книж­ные шка­фы с учеб­ны­ми при­над­леж­но­стя­ми и посо­би­я­ми. Раз­ные физи­че­ские и гео­гра­фи­че­ские при­бо­ры рас­по­ла­га­лись на сто­лах, а на высо­ких шка­фах вид­не­лись чуче­ла раз­ных птиц. Меня пора­зи­ли эти пти­цы: они буд­то живые засты­ли в раз­ных позах. Каза­лось, что они смот­рят на вхо­дя­ще­го. Как я узна­ла поз­же, меня заве­ли в физи­ко-био­ло­ги­че­ский каби­нет, здесь я впер­вые уви­де­ла и гло­бус. Учеб­ные клас­сы были обстав­ле­ны намно­го скром­нее: ико­ны, пар­ты, камин­ные израз­цо­вые печи, кото­рые созда­ва­ли домаш­ний уют. Каж­дый день начи­нал­ся с утрен­них молитв и закан­чи­вал­ся вечер­ни­ми. Осо­бен­но мы люби­ли петь в инсти­тут­ском цер­ков­ном хоре. Цер­ков­ное пение пре­по­да­вал свя­щен­ник Иоанн Соло­мин, имев­ший атте­стат от при­двор­ной капел­лы. Он зани­мал­ся управ­ле­ни­ем цер­ков­ных пев­че­ских хоров горо­да более пят­на­дца­ти лет и нико­гда не отсту­пал от пра­вил при­двор­но­го пения Бах­ме­те­ва. Мы им очень гор­ди­лись. Нема­ло­важ­ное место в нашем обра­зо­ва­нии зани­ма­ли рисо­ва­ние, музы­ка, тан­цы и руко­де­лие. В инсти­тут­ском дво­ре мы про­во­ди­ли всё вре­мя, преду­смот­рен­ное для отды­ха. Зимой здесь зали­ва­ли каток, а вес­ной и летом гото­ви­лись в инсти­тут­ском дво­ре к уро­кам.

Учеб­ная цер­ковь Нико­ла­ев­ско­го инсти­ту­та, конец XIX века

По боль­шим празд­ни­кам к нам при­гла­ша­ли юнке­ров и каде­тов, ино­гда мы ходи­ли к ним на тор­же­ства. Вот в один из таких празд­ни­ков мы опять встре­ти­лись с Бори­сом Шише­ло­вым.

Это был рож­де­ствен­ский бал 1914 года. В инсти­тут­ском акто­вом зале уста­но­ви­ли ёлку, укра­шен­ную флаж­ка­ми, све­ча­ми и сла­до­стя­ми, с потол­ка све­ши­ва­лись раз­но­цвет­ные гир­лян­ды. Назна­чен­ные дежур­ные, девоч­ки стар­ше­го клас­са, вме­сте с началь­ни­цей инсти­ту­та у вхо­да встре­ча­ли гостей — губерн­ское и вой­ско­вое началь­ство, инсти­тут­ских бла­го­тво­ри­те­лей и дру­гих при­гла­шён­ных, юнке­ров и каде­тов. Сре­ди вошед­ших каде­тов я сра­зу заме­ти­ла Бори­са. Рас­крас­нев­ши­е­ся с моро­за, в при­под­ня­том настро­е­нии, каде­ты про­шли к ёлке и оста­но­ви­лись. Вид­но их пора­до­ва­ло убран­ство зала и празд­нич­ная парад­ная атмо­сфе­ра, царив­шая вокруг.

Бал начал­ся поло­не­зом.

Все мы были в празд­нич­ной фор­ме: тём­ные фар­ту­ки и пеле­ри­ны были заме­не­ны на белые, что выгля­де­ло кра­си­во и наряд­но. Сле­ду­ю­щим тан­цем был вальс. Замет­ное ожив­ле­ние про­шло сре­ди каде­тов. Несколь­ко наи­бо­лее сме­лых отде­ли­лись от общей мас­сы и напра­ви­лись к нам. Все завол­но­ва­лись. Я виде­ла, как пер­вые пары нача­ли танец, но не успе­ла поза­ви­до­вать тан­цу­ю­щим, как услы­ша­ла зна­ко­мый голос:

«Раз­ре­ши­те при­гла­сить на тур?»

Это был Борис. Мы вышли в центр зала и нача­ли тан­це­вать. Он шёл очень мяг­ко и дер­жал меня береж­но и лег­ко. Я чув­ство­ва­ла себя пёрыш­ком, про­ле­та­ю­щим вдоль все­го зала.

Акто­вый зал инсти­ту­та бла­го­род­ных девиц, конец XIX века

В боль­шом пере­ры­ве мы про­шли в дру­гую залу, где на сто­лах лежа­ли сла­до­сти от само­го губер­на­то­ром. Тра­ди­ция при­сы­лать раз­ные гостин­цы к тор­же­ствам нача­лась с момен­та откры­тия инсти­ту­та, когда губер­нию воз­глав­лял В. А. Обру­чев. На каж­дый цер­ков­ный празд­ник он не забы­вал при­сы­лать их.

Как толь­ко стих­ли послед­ние зву­ки музы­ки, дирек­тор Неплю­ев­ско­го учи­ли­ща Н.М. Пуза­нов про­ци­ти­ро­вал стро­ки из пуш­кин­ской «Вак­хи­че­ской пес­ни» и пред­ло­жил под­нять бока­лы шипя­ще­го шам­пан­ско­го за наш инсти­тут и пре­крас­ных вос­пи­тан­ниц:

Поды­мем бока­лы, содви­нем их разом,
Да здрав­ству­ют музы, да здрав­ству­ет разум!..

Борис же, к мое­му удив­ле­нию, про­дол­жил это сти­хо­тво­ре­ние, стоя со мной у окна. Я была его един­ствен­ной слу­ша­тель­ни­цей

…Да здрав­ству­ют неж­ные девы
И юные жёны, любив­шие нас!
Пол­нее ста­кан нали­вай­те!
На звон­кое дно
В густое вино
Завет­ные коль­ца бро­сай­те!..

Борис казал­ся мне недо­ся­га­е­мым. Но, как ни стран­но, он вёл себя со мной как рав­ный, ничуть не гор­дясь, и мне было с ним очень лег­ко.

Шла зима 1914 года. С рож­де­ствен­ско­го вече­ра мы не виде­лись, но оба жили надеж­дой на ско­рую встре­чу. У меня при­бли­жал­ся выпуск из инсти­ту­та, а Борис гото­вил­ся стать офи­це­ром, он в этот год тоже закан­чи­вал учё­бу. Зима про­шла быст­ро — в под­го­тов­ке к выпуск­ным экза­ме­нам и пред­сто­я­ще­му балу. Я не теря­ла вре­ме­ни зря — посто­ян­но чита­ла исклю­чи­тель­но рус­скую клас­си­ку: сти­хи и оды Дер­жа­ви­на, Пуш­ки­на, Лер­мон­то­ва, Одо­ев­ско­го и Жуков­ско­го, изу­ча­ла их био­гра­фии и напи­са­ла несколь­ко пей­за­жей с вида­ми инсти­тут­ско­го дво­ра. Мне хоте­лось идти вро­вень с Бори­сом. Всё это вре­мя мы пере­пи­сы­ва­лись.

Вос­пи­тан­ни­цы Орен­бург­ско­го Нико­ла­ев­ско­го инсти­ту­та. Выпуск­ной класс 1905 год

Выпуск­ные экза­ме­ны при­бли­жа­лись неумо­ли­мо.

И вот насту­пил дол­го­ждан­ный день выпус­ка. Млад­шие девоч­ки инсти­ту­та зави­до­ва­ли нам. Из пред­вы­пуск­ных клас­сов при­гла­си­ли толь­ко отлич­ни­ков. Они сиде­ли отдель­но в рядах и смот­ре­ли на нас широ­ко рас­кры­ты­ми гла­за­ми. Тор­же­ство нача­лось молеб­ном и испол­не­ни­ем гим­на «Боже царя хра­ни». Во вре­мя тор­же­ствен­ной цере­мо­нии пер­вым ска­зал речь-напут­ствие губер­на­тор и наказ­ной ата­ман Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска Н.А. Сухом­ли­нов, потом Прео­свя­щен­ный Фео­до­сий, пре­по­да­ва­те­ли, наши бла­го­тво­ри­те­ли и роди­те­ли. При вру­че­нии атте­ста­тов все мы полу­чи­ли похваль­ные листы и по томи­ку сти­хов А. С. Пуш­ки­на. Весь вечер играл духо­вой оркестр каде­тов. Весь вечер я тан­це­ва­ла с Бори­сом.

Выпуск­ни­цы Орен­бург­ско­го Нико­ла­ев­ско­го инсти­ту­та. В цен­тре – кня­ги­ня Обо­лен­ская

Выпуск­ной про­хо­дил на нашей учеб­ной даче, рас­по­ло­жен­ной на горе Маяк. Веран­ды уто­па­ли в цве­ту­щей сире­ни, необык­но­вен­ный аро­мат шёл и от толь­ко появив­ших­ся в клум­бах цве­тов. Моло­дая зелень при­да­ва­ла яркость и све­жесть дол­го­ждан­но­му собы­тию.

Выпуск­ной на учеб­ной даче, гора Маяк

В неболь­шом пере­ры­ве мы вышли на воз­дух про­гу­лять­ся по липо­вой аллее, веду­щей к Сак­ма­ре. Здесь про­изо­шёл роман­ти­че­ский диа­лог: Борис про­чёл мне несколь­ко сво­их люби­мых сти­хов, пер­вым из кото­рых был «Средь шум­но­го бала», и пре­под­нёс очень кра­си­вый дам­ский аль­бом с посвя­ще­ни­ем, про­сил меня про­чи­тать его вслух. Я чув­ство­ва­ла, что оно писа­лось в мину­ты искрен­не­го душев­но­го поры­ва, и поня­ла, что Борис пред­ла­га­ет мне руку и серд­це. На пред­ло­же­ние я отве­ти­ла согла­си­ем и вме­сте с тем в ответ пода­ри­ла ему свою люби­мую аква­рель-натюр­морт — копию с рабо­ты худож­ни­ка Бори­со­ва-Муса­то­ва.

На сле­ду­ю­щий день мы с Бори­сом и моя сест­ра Надя с мужем, — Вик­то­ром Доб­ро­хо­то­вым,— отпра­ви­лись в Заураль­ную рощу на дачу к Доб­ро­хо­то­вым. За Вик­то­ра, выпуск­ни­ка духов­ной семи­на­рии, моя сест­ра вышла замуж про­шлым летом.

Боль­шая поля­на за Ура­лом, конец XIX — нача­ло XX вв.

Дача нахо­ди­лась за Боль­шой поля­ной. С высо­ко­го бере­га откры­вал­ся пре­крас­ный вид на ази­ат­скую сто­ро­ну, где до само­го гори­зон­та про­сти­ра­лись казах­ские сте­пи. Повсю­ду сто­я­ла высо­кая, ещё соч­ная тра­ва с мно­же­ством поле­вых цве­тов. Впе­ре­ди вид­не­лись доми­ки раз­ной кон­фи­гу­ра­ции с застек­лён­ны­ми веран­да­ми. Перед дачей Доб­ро­хо­то­вых был огром­ный фрук­то­вый сад с бесед­кой, обви­той диким вино­гра­дом. На сто­ле уже сто­ял гото­вый само­вар с уго­ще­ни­я­ми, при­го­тов­лен­ны­ми бабуш­кой Вик­то­ра. Семья Доб­ро­хо­то­вых про­во­ди­ла здесь всё лето. После чае­пи­тия все про­шли в гости­ную, где сто­ял рояль. Я села и сыг­ра­ла Шопе­на и несколь­ко роман­сов, а Надя с Вик­то­ром пели на два голо­са. Вик­тор имел пре­крас­ный тенор. Наде с ним было хоро­шо. Ей нра­ви­лось его спо­кой­ствие, надёж­ность и чест­ность во всём.

Дачи за Ура­лом, конец XIX — нача­ло XX вв.

Мы при­ят­но про­ве­ли день. Госте­при­им­ство мамы и бабуш­ки про­сто пора­жа­ло. Папа Вик­то­ра в это вре­мя нахо­дил­ся на служ­бе в Пан­те­лей­мо­нов­ской дач­ной церк­ви, кото­рая нахо­ди­лась здесь, в цен­тре рощи, и пред­на­зна­ча­лась спе­ци­аль­но для отды­ха­ю­щих дач­ни­ков.

Вид на Орен­бург из Заураль­ной рощи,  конец XIX — нача­ло XX вв.

Вече­ром все вчет­ве­ром мы реши­ли погу­лять по роще — про­шлись по алле­ям и вышли к бесед­ке, где играл духо­вой вой­ско­вой оркестр. Здесь каж­дый вечер соби­ра­лись дач­ни­ки и при­ят­но про­во­ди­ли вре­мя. Оркестр столь заме­ча­тель­но играл и испол­нял такие пре­крас­ные валь­сы, что про­сто невоз­мож­но было усто­ять на месте, и наши две пары при­со­еди­ни­лись к тан­цу­ю­щим.

Через несколь­ко дней после это­го заме­ча­тель­но­го вече­ра нача­лась Пер­вая миро­вая вой­на. На нашей фор­штадт­ской пло­ща­ди состо­я­лись про­во­ды каза­ков. Про­во­жа­ли очень тор­же­ствен­но и тро­га­тель­но. Сна­ча­ла вынес­ли зна­мё­на, хоруг­ви и нашу покро­ви­тель­ни­цу — Табын­скую ико­ну Божи­ей Мате­ри, отслу­жи­ли моле­бен, затем каза­ки про­шли по пло­ща­ди и под зву­ки мар­ша «Про­ща­ние сла­вян­ки» вышли через фор­штадт­ские воро­та.

На фронт в соста­ве вто­ро­го каза­чье­го пол­ка ушёл и Борис.

Про­во­ды каза­ков на фронт, 1914 г.

Я полу­чи­ла от него два пись­ма. Одно с доро­ги и дру­гое, напи­сан­ное нака­нуне круп­но­го сра­же­ния в Восточ­ной Прус­сии. Там их полк попал в окру­же­ние и поте­рял поло­ви­ну соста­ва вме­сте с коман­ди­ром. В чис­ле погиб­ших ока­зал­ся и Борис.

Про­шло несколь­ко лет, преж­де чем я смог­ла немно­го успо­ко­ить­ся и реа­ги­ро­вать на окру­жа­ю­щий мир. Вско­ре к мое­му горю и пере­жи­ва­ни­ям при­ба­ви­лись новые тра­ги­че­ские собы­тия, охва­тив­шие всю стра­ну, Орен­бург и наш Фор­штадт — рево­лю­ция. После пере­во­ро­та и граж­дан­ской вой­ны нам, детям бело­гвар­дей­ских офи­це­ров, тоже жилось нелег­ко.

Поз­же я вышла замуж и из Фор­штад­та уеха­ла. Вырос­ли наши дети, жизнь про­шла доволь­но спо­кой­но, но мой род­ной Фор­штадт сто­ит перед гла­за­ми посто­ян­но. А тако­го свет­ло­го и тре­пет­но­го чув­ства, как к Бори­су, я, к сожа­ле­нию, боль­ше нико­гда не испы­та­ла.

Орен­бург, Фор­штадт, конец XIX — нача­ло XX вв.

После гибе­ли Бори­са я дол­гое вре­мя не мог­ла успо­ко­ить­ся. Но жизнь про­дол­жа­лась… Ко все­му доба­ви­лись бур­ные собы­тия рево­лю­ции и граж­дан­ской вой­ны, охва­тив­шие всю Рос­сию, Орен­бург и, конеч­но же, наш Фор­штадт.

Что­бы про­дол­жить рас­сказ о моей жиз­ни, вер­нусь к более ран­ним собы­ти­ям юно­сти — радост­ным и без­об­лач­ным, когда я не при­да­ва­ла ника­ко­го зна­че­ния неко­то­рым момен­там и обсто­я­тель­ствам.

Рож­де­ствен­ский бал 1914 г.

Дор­ту­ар вос­пи­тан­ниц инсти­ту­та. Нача­ло XX в.

В дор­ту­а­ре цари­ла ужас­ная сума­то­ха, гото­ви­лись к рож­де­ствен­ско­му балу. Девоч­ки при­чё­сы­ва­лись, гла­ди­ли, оде­ва­лись. Таня Кам­бу­ли­на вызва­лась погла­дить мне белый фар­тук и лен­ту в косу. Не успе­ла я согла­сить­ся, как заши­пел рас­ка­лён­ный утюг, запах­ло жжё­ным и в цен­тре фар­ту­ка обра­зо­ва­лась огром­ная дыра. Было ужас­но жал­ко и обид­но. Девать­ся было неку­да, и фар­тук при­шлось заме­нить белым бан­том.

Таня Кам­бу­ли­на

Нако­нец мы все вме­сте под­ня­лись в боль­шой акто­вый зал на тор­же­ство. В самом цен­тре сто­я­ла наря­жен­ная ёлка с фона­ри­ка­ми и свеч­ка­ми, горе­ли раз­ве­шен­ные по все­му залу гир­лян­ды. Гости уже соби­ра­лись. Наша началь­ни­ца, Олим­пи­а­да Кирил­лов­на, встре­ча­ла при­гла­шён­ных при­вет­ли­вы­ми сло­ва­ми:

«Очень рады, гости доро­гие! Про­хо­ди­те! Это наши стар­ше­класс­ни­цы».

Олим­пи­а­да Кирил­лов­на обра­ти­лась ко мне и Тане Кам­бу­ли­ной:

«Девоч­ки, про­во­ди­те Ива­на Фёдо­ро­ви­ча на почёт­ные места гостей».

Почёт­ный гость в нашем сопро­вож­де­нии про­шёл на при­го­тов­лен­ные места, ска­зал что-то очень при­ят­ное и веж­ли­во побла­го­да­рил за вни­ма­ние.

Мы сра­зу же пере­клю­чи­лись на появив­ших­ся в две­рях при­гла­шён­ных каде­тов, сре­ди кото­рых, как уже гово­ри­ла, я заме­ти­ла Бори­са Шише­ло­ва. Все мои мыс­ли и взгля­ды в тот вечер были обра­ще­ны толь­ко на него. Имен­но поэто­му я не при­да­ла ника­ко­го зна­че­ния нема­ло­важ­но­му, как ока­за­лось потом, момен­ту вече­ра. В самый раз­гар бала, когда хоте­лось слу­шать пре­крас­ную музы­ку духо­во­го оркест­ра каде­тов и бес­ко­неч­но тан­це­вать под его зву­ки, Олим­пи­а­да Кирил­лов­на вос­тор­жен­но пред­ста­ви­ла почёт­но­го гостя тор­же­ства — попе­чи­те­ля и бла­го­тво­ри­те­ля наше­го инсти­ту­та, куп­ца пер­вой гиль­дии Ива­на Фёдо­ро­ви­ча Путо­ло­ва. Он обра­тил­ся он ко всем при­сут­ству­ю­щимс речью:

«Доро­гие пре­по­да­ва­те­ли, вос­пи­тан­ни­цы и гости,поздравляю вас с заме­ча­тель­ным празд­ни­ком — Рож­де­ством Хри­сто­вым! В этот свет­лый и радост­ный день издав­на при­ня­то дарить подар­ки. У меня их три. Пер­вый — для все­ми ува­жа­е­мой и люби­мой Олим­пи­а­ды Кирил­лов­ны (вру­чил нашей началь­ни­це инсти­ту­та кра­си­вую коро­боч­ку, пере­вя­зан­ную лен­той). Вто­рой— слад­кий — всем вос­пи­тан­ни­цам инсти­ту­та (пере­дал класс­ной даме два огром­ных свёрт­ка). Тре­тий — малень­кий, но зага­доч­ный — хочу вру­чить самой роман­тич­ной участ­ни­це сего­дняш­не­го бала, к тому же, как мне ска­за­ли, это одна из пер­вых уче­ниц инсти­ту­та. Я не знаю её име­ни — это ваша вос­пи­тан­ни­ца с белым бан­том на пла­тье!»

Сна­ча­ла я не поня­ла, о ком идёт речь, но девоч­ки меня под­толк­ну­ли, и через огром­ный зал под взгля­да­ми тыся­чи глаз я подо­шла к почёт­но­му гостю.

Он открыл пода­роч­ную коро­боч­ку, достал пере­ли­ва­ю­щу­ю­ся брошь и при­стег­нул её мне на бант. Раз­да­лись бур­ные апло­дис­мен­ты. Иван Фёдо­ро­вич спро­сил мое имя. Зазву­чал заклю­чи­тель­ный вальс…

Рож­де­ствен­ский бал 1914 г. Аква­рель худ А. Наза­ро­вой

После гибе­ли Бори­са в моей жиз­ни про­изо­шёл рез­кий пово­рот, где было мно­го пере­жи­ва­ний и труд­но­стей. Но бла­го­да­ря достой­ным, доб­рым людям уда­лось всё это пре­одо­леть.

Узнав мою фами­лию на выпуск­ном балу, Иван Фёдо­ро­вич изу­мил­ся: мои роди­те­ли были его дав­ни­ми при­я­те­ля­ми, меня же он не видел с дет­ства. Через два дня Иван Фёдо­ро­вич заехал к нам домой, поде­лил­ся впе­чат­ле­ни­ем о выпуск­ном бале и выра­зил роди­те­лям своё самое серьёз­ное наме­ре­ние отно­си­тель­но меня. Роди­те­ли пообе­ща­ли пого­во­рить со мной и уве­ри­ли его в бла­го­по­лу­чии даль­ней­ших собы­тий. Когда я ска­за­ла о сде­лан­ном мне Бори­сом пред­ло­же­нии и твёр­дом реше­нии вый­ти замуж толь­ко за него, роди­те­ли отсту­пи­ли. Ведь про­тив Бори­са они тоже ниче­го не име­ли.

На сле­ду­ю­щий день Иван Фёдо­ро­вич уехал в Моск­ву на про­мыш­лен­но-худо­же­ствен­ную выстав­ку, где он пред­став­лял свою муку-круп­чат­ку и ещё какой-то товар. Вер­нул­ся в кон­це авгу­ста, когда уже при­шло изве­стие о гибе­ли Бори­са. Он при­е­хал вос­тор­жен­ный, с мно­же­ством подар­ков, наси­лу дождав­шись под­пи­са­ния всех тор­го­вых и бан­ков­ских бумаг. С вок­за­ла сра­зу поспе­шил к нам. Мама рас­ска­за­ла о моём состо­я­нии, ведь я уже три неде­ли лежа­ла в горяч­ке. Иван Фёдо­ро­вич поже­лал выздо­ров­ле­ния, оста­вил подар­ки и ещё раз напом­нил, что все его наме­ре­ния оста­ют­ся в силе.

Я выздо­ро­ве­ла… Неза­мет­но при­шёл 1918 год, это ужас­но страш­ное вре­мя. На Фор­штадт про­из­во­ди­лись частые налё­ты крас­но­ар­мей­цев. Шли насто­я­щие погро­мы, аре­сты и убий­ства, осо­бен­но каза­чьих офи­це­ров. На ули­цу невоз­мож­но было вый­ти: со всех сто­рон слы­ша­лись стрель­ба и кон­ный топот. Во мно­гих семьях про­изо­шёл рас­кол, в том чис­ле и у нас. Стар­ший мой брат Нико­лай пере­шёл на сто­ро­ну совет­ской вла­сти, стал ком­му­ни­стом. Сест­ра с мужем вме­сте с отря­дом Дуто­ва пошли через казах­ские сте­пи в Китай. Суро­вая зима 20-го года заста­ла их врас­плох. До места добра­лась лишь деся­тая часть ушед­ших. Види­мо, смер­тель­ная участь постиг­ла и Надю с мужем. Изве­стий от них нико­гда не при­хо­ди­ло.

Как-то утром ко мне в спаль­ню зашла мама и ска­за­ла, что заез­жал Иван Фёдо­ро­вич, справ­лял­ся о моём здо­ро­вье. Мама вни­ма­тель­но посмот­ре­ла на меня и очень убе­ди­тель­но доба­ви­ла, что дело не тер­пит боль­ше про­мед­ле­ния. Ива­ну Фёдо­ро­ви­чу нуж­но сроч­но выез­жать во Фран­цию, посколь­ку там откры­ва­ет­ся его тор­го­вый дом. Он ждал мое­го согла­сия на вен­ча­ние. После неко­то­ро­го мол­ча­ния я совер­шен­но рав­но­душ­но отве­ти­ла согла­си­ем.

Через несколь­ко дней мы уеха­ли. Как ока­за­лось, эта поезд­ка про­дол­жа­лась всю остав­шу­ю­ся жизнь. Как я уже гово­ри­ла, жили мы без­бед­но, Иван Фёдо­ро­вич ока­зал­ся доб­рым, хоро­шим чело­ве­ком. Вырос­ли дети, жизнь про­шла доволь­но спо­кой­но, но я все­гда безум­но ску­ча­ла по Родине. Вся моя жизнь слов­но раз­де­ли­лась на две части: одну — в Орен­бург­ском Фор­штад­те и вто­рую — во Фран­ции. Когда в кон­це 50‑х годов мне посчаст­ли­ви­лось побы­вать в род­ном Фор­штад­те, всё дет­ство и юность про­мельк­ну­ли перед гла­за­ми как одно пре­крас­ное мгно­ве­ние.

Очерк напи­сан науч­ным сотруд­ни­ком Орен­бург­ско­го губер­на­тор­ско­го музея Оль­гой Юрьев­ной Боб­ро­вой по вос­по­ми­на­ни­ям доче­ри каза­чье­го офи­це­ра Анны Боро­ди­ной

Источ­ник: Про­ект «Орен­бург­ский Фор­штадт»