Из Киева в Тобольск: записки очевидца

В фев­ра­ле 1919 года в «Тоболь­ских Епар­хи­аль­ных ведо­мо­стях» была опуб­ли­ко­ва­на ста­тья «От Кие­ва до Тоболь­ска», напи­сан­ная свя­щен­ни­ком Нико­ла­ем П. кото­рый рас­ска­зал о слож­ном пути из охва­чен­но­го вой­ной Кие­ва в Тобольск. Путь про­ле­гал через раз­ру­шен­ные горо­да и раз­об­щен­ные реги­о­ны, в том чис­ле и Орен­бург.

Этот путь стал не толь­ко физи­че­ским пере­ме­ще­ни­ем, но и испы­та­ни­ем веры и стой­ко­сти. Вос­по­ми­на­ния Нико­лая П. пере­да­ют атмо­сфе­ру эпо­хи: тра­ге­дии, раз­ру­ше­ния и ред­кие момен­ты надеж­ды.

*****

От Кие­ва до Тоболь­ска

(Из писем свя­щен­ни­ка Тоболь­ской епар­хии Нико­лая П.)

Тяже­лая болезнь заста­ви­ла меня 6‑го сен­тяб­ря 1917 года уехать из Тоболь­ска для лече­ния в Киев, где я и про­ле­чил­ся до 16-го июня 1918 г.

Хочу поде­лить­ся на стра­ни­цах «Епар­хи­аль­ных Ведо­мо­стей» впе­чат­ле­ни­я­ми, вос­при­ня­ты­ми мной при сле­до­ва­нии к месту служ­бы моей в г. Тобольск (состо­ял насто­я­те­лем пос. Ерма­ков­ской церк­ви Тар­ско­го уез­да).

При выез­де из Кие­ва марш­рут мое­го пути опре­де­лить было невоз­мож­но в виду пол­ной раз­ру­хи желез­но-дорож­но­го дви­же­ния и раз­но­го рода пре­пят­ствий. Полу­чив све­де­ния, что ехать через Моск­ву опас­но в смыс­ле воз­мож­но­сти задер­жа­ния «боль­ше­ви­ка­ми», я решил ехать через Каза­чий Дон, — из Кие­ва отбыл я 23-го июня утром в ком­па­нии четы­рех лиц — свет­ских. До ст. N дое­хал по желез­ной доро­ге и осо­бых пре­пят­ствий, если не счи­тать мас­со­вую про­вер­ку доку­мен­тов в поез­де, не встре­тил, — мытар­ства мои нача­лись с Ново­чер­кас­ска, отку­да при­шлось выбрать­ся по спо­со­бу пеше­го хож­де­ния.

Путь я стал дер­жать на гор. Цари­цын Сара­тов­ской губ. Идти при­хо­ди­лось толь­ко днем, ибо с наступ­ле­ни­ем тем­но­ты мож­но было рис­ко­вать попасть в поле в руки шай­ки хули­ган­ству­ю­щих кре­стьян и крас­но­ар­мей­цев. Были слу­чаи, когда меня и мое­го спут­ни­ка, учи­те­ля гим­на­зии горо­да П…а Д. И. Ж., под­во­зи­ли попут­но встре­чав­ши­е­ся кре­стьяне. Был даже слу­чай, когда ехав­ший, как ока­за­лось потом, ста­ро­об­ря­дец сам пред­ло­жил мне и спут­ни­ку дое­хать с ним и про­вез нас совер­шен­но бес­плат­но 19 верст до села И…го Цари­цын­ско­го уез­да.

Идя, всю­ду я рас­спра­ши­вал жите­лей о том, что у них про­изо­шло за вре­мя боль­ше­виз­ма в част­но­сти и за вре­мя от свер­же­ния цариз­ма — вооб­ще. Нач­ну по поряд­ку: город Киев, губер­ния, а так­же и сосед­ние губер­нии вклю­чи­тель­но до Вели­ко­го Дона нахо­ди­лись тогда в явном вас­саль­стве у нем­цев. Прав­да, сна­ру­жи все обсто­я­ло бла­го­по­луч­но, даже про­до­воль­ствен­ный вопрос как Кие­ва, так и смеж­ных губер­ний по направ­ле­нию к Дону обсто­ял доволь­но снос­но, — хлеб пече­ный — 75–80 к. фунт, мясо 1 р. 20 коп., мас­ло 4 р. 50 к. и т. д., — но всю­ду вид­но было кре­пост­ни­че­ство немец­ко­го бро­ни­ро­ван­но­го кула­ка.

Начи­ная с Дона кар­ти­на силь­но изме­ни­лась, — сра­зу запах­ло воль­ным духом каза­че­ства, и всюду,до Цари­цы­на вклю­чи­тель­но, при­хо­ди­лось слы­шать раз­го­во­ры о ско­ром свер­же­нии боль­ше­виз­ма, а с ним и немец­ко­го заси­лья.

Вер­стах в 50–60 выше Цари­цы­на я пере­шел боль­ше­вист­ский фронт. Идти было очень рискованно.Как рас­ска­зы­ва­ют мест­ные жите­ли, были слу­чаи задер­жа­ния и рас­стре­лов. Меня осо­бен­но, как духов­ное лицо, пре­ду­пре­жда­ли, что «това­ри­щи-боль­ше­ви­ки с нами не цере­мо­нят­ся». Наня­ли мы со спут­ни­ком, про­би­рав­шим­ся в г. Орен­бург, и еще тре­мя вновь к нам при­став­ши­ми двух про­вод­ни­ков. Про­вод­ни­ки усло­ви­лись вести нас пеш­ком 8 верст и пере­пра­вить на дру­гую сто­ро­ну реки Вол­ги в лодке.За свою рабо­ту— без гаран­тии за без­опас­ность, но даже с пре­ду­пре­жде­ни­ем, что нас могут боль­ше­вист­ские разъ­ез­ды пой­мать и застре­лят, — взя­ли с нас по 50 р. с чело­ве­ка.

Пере­вя­зав свой багаж поло­тен­цем на две части, я взва­лил его на пле­чи (пуда два весу) и понес; в руках у меня был посох. На себя воз­ло­жил имев­шу­ю­ся у меня епи­тра­хиль, скрыв ее под верх­ним под­ряс­ни­ком. Я глу­бо­ко верил, что Бог помо­жет нам прой­ти, а если нет, то Все­мо­гу­щий не допу­стит лютой смер­ти мне, Его слу­жи­те­лю, и я умру без­бо­лез­нен­но. Нико­гда в жиз­ни я не молил­ся так горя­чо и чисто. Всю доро­гу читал раз­ные молит­вы, но поче­му-то в мыс­лях чаще все­го вер­те­лись сло­ва молит­вы: «Не има­мы иныя помо­щи…», кото­рую я читал бес­ко­неч­ное мно­же­ство раз.

Дви­ну­лись мы в путь из селе­ния К… око­ло 9‑ти часов вече­ра и бере­га Вол­ги достиг­ли толь­ко к 12-ти часам ночи.В 3 часа утра мы были уже на той сто­роне Вол­ги, где в несколь­ких вер­стах сто­ял каза­чий фронт и кал­мы­ки.

Не могу опи­сать на без­душ­ной бума­ге ту радость, когда я уви­дал пер­во­го каза­чье­го офи­це­ра с пого­на­ми и лам­па­са­ми. От радо­сти я с ним, чело­ве­ком незна­ко­мым, рас­це­ло­вал­ся, чем не мало уди­вил его сна­ча­ла, и толь­ко когда мы раз­го­во­ри­лись, то он, види­мо, понял и оце­нил мой посту­пок.

В рай­оне фрон­та мы про­бы­ли 1 1/2 суток, за это вре­мя ко мне посту­пи­ла прось­ба отпеть и похо­ро­нить в брат­ской моги­ле двух каза­ков и одно­го доб­ро­воль­ца — все ниж­ние чины. Треб­ни­ка у меня не было, я решил отпеть и отпел на память, и, к удив­ле­нию мое­му, я даже Еван­ге­лие от Иоан­на, гл. 5‑я, дото­ле нико­гда не читан­ное без кни­ги, ясно и пра­виль­но про­чи­тал на память. Чин погре­бе­ния при­сут­ству­ю­щих про­из­вел уми­ро­тво­ря­ю­щее впе­чат­ле­ние. Мноrиe каза­ки после отпе­тия ста­ли под­хо­дить ко мне под бла­го­сло­ве­ние и неко­то­рые даже руку мою после цело­ва­ния при­кла­ды­ва­ли к сво­е­му лбу.

Когда мы собра­лись ухо­дить — и я стал про­щать­ся с окру­жав­ши­ми меня каза­ка­ми и пар­ти­за­на­ми, — ко мне подо­шли два каза­ка с боль­ши­ми окла­ди­сты­ми боро­да­ми и спро­си­ли:

«А что, батюш­ка, если бы мы попро­си­ли вас остать­ся с нами?»

Вопрос каза­ка меня сму­тил, я понял этих милых — рели­ги­оз­ных людей, — я понял, что им при­сут­ствие свя­щен­ни­ка даст силу, бод­рость и веру в конец сво­ей побе­ды. — Но что мог сде­лать я? Цель мое­го пути — дале­кий Тобольск.— Силы мои после такой тяже­лой болез­ни, какую пере­нес я, были очень сла­бы. — Напри­мер, совер­шая погре­бе­ние, опи­сан­ное выше, я часто оста­нав­ли­вал­ся, ибо сле­зы меня души­ли, — я, гля­дя на труп моло­до­го доб­ро­воль­ца-пар­ти­за­на, думал:

«Вот я его отпе­ваю, а в это вре­мя, может быть, его мать дума­ет о его воз­вра­ще­нии домой, — может быть, его неве­ста молит­ся за него и стро­ит пла­ны о их буду­щей лир­ной жиз­ни».

Когда я про­из­нес «Веч­ную память», не скрою — я запла­кал и опу­стил­ся на коле­ни перед тру­па­ми геро­ев. — Вста­вая с колен, я видел, как десят­ки каза­чьих рука­вов выти­ра­ли свои гла­за…

Я обра­тил­ся к при­шед­шим ко мне депу­та­там с неболь­шой речью, в коей крат­ко, но ясно объ­яс­нил, что я еду домой из боль­ни­цы, ска­зал, что до мое­го дома более 2000 верст, ска­зал, что я силь­но слаб нер­ва­ми, и про­сил их про­стить меня, что я отка­жусь остать­ся с ними,но бла­го­слов­ляю их и обе­щаю, воз­но­ся свои греш­ные молит­вы пред пре­сто­лом Божи­им, молить­ся о спа­се­нии их отря­да.

Казак, кото­рый задал мне вопрос, неожи­дан­но для меня покло­нил­ся мне до зем­ли и поце­ло­вал мой сапог, чем силь­но меня сму­тил и рас­тро­гал.

Про­пев крат­кий моле­бен Бого­ро­ди­це и Св. Иоан­ну Тоболь­ско­му, я бла­го­сло­вил моля­щих­ся кре­стом, и я отбыл по направ­ле­нию на Уральск. В Уральск мы при­бы­ли дней через 10-ть и узна­ли, что ехать воз­мож­но толь­ко окруж­ным путем через Орен­бург — Кинель — Челя­бинск. Мой орен­бург­ский спут­ник был силь­но дово­лен, что я про­во­жу его до дома и пого­щу у него.

В Орен­бург мы при­бы­ли по желез­ной доро­ге без осо­бых при­клю­че­ний. По пути всю­ду встре­ча­ли брат­ские моги­лы, как защит­ни­ков роди­ны — казаков,так и моги­лы ее разо­ри­те­лей — боль­ше­ви­ков. Про­ез­жая по Орен­бур­гу к дому сво­е­го спут­ни­ка, я обра­тил вни­ма­ние на гро­мад­ную моги­лу в цен­тре горо­да, саже­нях в 50—60 от кафед­раль­но­го собо­ра. Кре­стов на моги­ле не было.

Ока­за­лось, что в моги­ле зары­то 211 боль­ше­ви­ков, уби­тых во вре­мя набе­га на Орен­бург 22 мар­та с. г.

На моги­ле в свое вре­мя были и кре­сты, и вен­ки, и эпи­та­фии с выра­же­ни­я­ми: «Спи до радост­но­го утра». И все это было сде­ла­но тогда, когда самое погре­бе­ние кан­ди­да­тов видеть «радост­ное утро» похо­ро­ни­ли без хри­сти­ан­ско­го погре­бе­ния, а еди­но­мыш­лен­ни­ки «уби­ен­ных», в лице всей сво­ей остав­шей­ся в живых бан­ды, глу­ми­лись над цер­ков­но­стью и свя­щен­но­слу­жи­те­ля­ми. Два раза аре­сто­вы­ва­ли орен­бург­ско­го епи­ско­па Мефо­дия, и толь­ко бла­го­да­ря заступ­ни­че­ству наро­да его не рас­стре­ля­ли. То, что мне рас­ска­за­ли в Орен­бур­ге, пря­мо вызы­ва­ло «мураш­ки» по телу, и холод­ный пот ужа­са высту­пал на лбу.

Духо­вен­ство Орен­бур­га и жите­ли пере­жи­ва­ли с 17-го янва­ря с. г., дня заня­тия горо­да боль­ше­ви­ка­ми, и до 17-го мая— сплош­ной ужас. Не было дня, что­бы три-четы­ре граж­да­ни­на, не сочув­ству­ю­щие «това­ри­щам», не были рас­стре­ля­ны. Каз­ни­ли по доно­сам, каз­ни­ли пря­мо по при­хо­ти комис­са­ров и каз­ни­ли не кое-как, а с истя­за­ни­е­ми и пыт­ка­ми. Были слу­чаи, когда на голой ноге несчаст­но­го муче­ни­ка-каза­ка боль­ше­вист­ский палач выре­зал «лам­пас» шири­ною в 1 вер­шок и гово­рил:

«У вас, орен­бург­ских каза­ков, лам­па­сы синие, а я вам сде­лаю крас­ные — артил­ле­рий­ские»…

За вре­мя боль­ше­виз­ма в Орен­бур­ге каз­не­но более 300 чело­век. Более вид­ные каз­нен­ные — это дирек­тор 2‑й гим­на­зии и 6 вос­пи­та­те­лей, уби­тые после звер­ской пыт­ки; затем гене­ра­лы Воро­бьев и Поло­зов, управ­ля­ю­щий госу­дар­ствен­ны­ми иму­ще­ства­ми Велец­кий, офи­цер Рыж­ков, чинов­ник пере­се­лен­че­ско­го управ­ле­ния Мар­ты­нов, зем­ле­вла­дель­цы — отец и сыны Бол­гар­це­вы и мас­са дру­гих, фами­лии кото­рых выяс­нить мне за недо­стат­ком вре­ме­ни не уда­лось.

Духо­вен­ство епар­хии Орен­бург­ской постра­да­ло очень силь­но. К тому вре­ме­ни в кон­си­сто­рии было полу­че­но более 50-ти изве­стий о наси­ли­ях над свя­щен­ни­ка­ми и 14-ти слу­ча­ев рас­стре­ла свя­щен­ни­ков в каза­чьих ста­ни­цах. Мно­гие, до толе цве­ту­щие, — бога­ты­ея ста­ни­цы сожже­ны совер­шен­но, — церк­ви тоже во мно­гих раз­ру­ше­ны. Ездил я лич­но в бли­жай­шую ста­ни­цу от горо­да П…ю, в ста­ни­це было два хра­ма — один раз­ру­шен, а дру­гой осквер­нен. Боль­ше­ви­ки пре­бы­ва­ли в ста­ни­це четы­ре дня, цер­ковь обра­ти­ли в конюш­ню, а алтарь в отхо­жее место… Погиб­ло в огне до 15-ти ста­ниц. Жен­ский мона­стырь горо­да Оренбурга,в виду гро­мад­ной высо­ты сво­ей коло­коль­ни, был обра­щен боль­ше­ви­ка­ми в наблю­да­тель­ный пункт; на коло­кольне был уста­нов­лен пуле­мет и теле­фон­ный аппа­рат к шта­бу; — доступ бого­моль­цам в огра­ду мона­сты­ря вос­пре­ти­ли. Духо­вен­ство горо­да боя­лось ходить по горо­ду.

Из Орен­бур­га я выехал по желез­ной доро­ге 23-го июля на ст. Кинель и отту­да сде­лал пере­сад­ку на Челя­бинск — на пути одно уны­ние от раз­гро­ма, про­из­ве­ден­но­го боль­ше­ви­ка­ми: мосты во мно­гих местах сорва­ны, стан­ции раз­ру­ше­ны, водо­кач­ки тоже, по ту и дру­гую сто­ро­ну полот­на то и дело попа­да­лись брат­ские моги­лы. В поез­дах всё вре­мя про­ве­ря­ли доку­мен­ты. Что обид­но, так это­то, что все эти раз­ру­ше­ния в Орен­бург­ском крае сде­ла­ны боль­ше­вист­ски­ми бан­да­ми под коман­дой интел­ли­гент­ных людей, а имен­но: юри­ста Бур­зян­це­ва, инже­не­ра Кобо­зе­ва и неко­е­го Цви­лин­га, — при­чем послед­ний убит в бою в ста­ни­це Щебиль­ной.

При­ме­ча­ние Бперд­ской сло­бо­ды: По офи­ци­аль­ной вер­сии Цвил­линг был убит 2 апре­ля 1918 года Цвил­линг во вре­мя боя в ста­ни­це Изобиль­ной.

Теперь каза­че­ство под­ня­лось друж­но и вой­ска име­ет мно­го. Воору­жи­лись тата­ры и баш­ки­ры. В Челя­бин­ске я про­был три дня. Челя­бинск постра­дал от боль­ше­виз­ма мало. В Ека­те­рин­бург при­был 1‑го авгу­ста и хотел ехать даль­ше, но судь­ба заста­ви­ла меня про­быть в Ека­те­рин­бур­ге 6 дней и узнать кое-что о нашем доро­гом епи­ско­пе Гер­мо­гене.

Задер­жал­ся я вви­ду того, что око­ло Ека­те­рин­бур­га шли бои с отсту­пив­ши­ми бан­да­ми и линия ж. доро­ги на Тюмень была под обстре­лом. Оста­но­вил­ся я в мона­стыр­ской гости­ни­це жен­ско­го мона­сты­ря. В пути со мной позна­ко­мил­ся и жил всё вре­мя до отъ­ез­да про­то­и­е­рей Н.-Тагильского заво­да Ека­те­рин­бург­ской епар­хии о. С. X… Отец С. X., как ока­за­лось, нахо­дил­ся в бегах от боль­ше­ви­ков. Он ими был оштра­фо­ван на 1000 р. «за погром­ные про­по­ве­ди», а затем при­го­во­рен к аре­сту и рас­стре­лу, но Бог судил ему бежать вме­сте с доче­рью, уче­ни­цей стар­ших клас­сов Тагиль­ской гим­на­зии.

4‑го авгу­ста в Ека­те­рин­бург при­вез­ли груп­пу рас­стре­лян­ных залож­ни­ков и в чис­ле их рас­стре­лян­но­го на 9‑й вер­сте от горо­да свя­щен­ни­ка Н.-Уткинского заво­да о. Пав­ла Чер­няв­ско­го. Уби­тый пас­тырь про­слу­жил в завод­ской церк­ви 28 лет, был любим и толь­ко приш­лым бан­дам поме­шал. Его и сына его, сту­ден­та, аре­сто­ва­ли и повез­ли рас­стре­ли­вать, — по пути сыну-сту­ден­ту уда­лось бежать, а отца-свя­щен­ни­ка рас­стре­ля­ли. Бог при­вел мне в чис­ле град­ско­го духо­вен­ства участ­во­вать в отпе­ва­нии о. Пав­ла.

Погре­бе­ние совер­ше­но в брат­ской моги­ле на мона­стыр­ском клад­би­ще. Гроб о. Пав­ла сре­ди гро­бов дру­гих уби­тых: учи­те­ля, фельд­ше­ра, неизвст­но­го в фор­ме инже­не­ра и четы­рех рабо­чих заво­да Уткин­ско­го. Сын о. Пав­ла — сту­дент на похо­ро­нах при­сут­ство­вал, мате­ри и семей­ных не было, т. к. при­ход их от Ека­те­рин­бур­га очень дале­ко. Когда кла­ли о. Пав­лу в гроб Еван­ге­лие и Крест, то мы, свя­щен­ни­ки, откры­ли ему лицо, и, о ужас! Лица не было! Была сплош­ная мас­са, зали­тая кро­вью и моз­га­ми.

По слу­хам, Ека­те­рин­бург­ская епар­хия к тому вре­ме­ни име­ла све­де­ния о рас­стре­ле 17-ти свя­щен­ни­ков и 2‑х диа­ко­нов, счи­тая в чис­ле их и о. Пав­ла.

На дру­гой день в город при­вез­ли 65 гро­бов рас­стре­лян­ных, но я до того был удру­чен вче­раш­ним погре­бе­ни­ем уби­то­го собра­та о. Пав­ла, что не пошел на пло­щадь, где епи­скоп ека­те­рин­бург­ский Гри­го­рий совер­шал отпе­ва­ние.

В жен­ском мона­сты­ре на похо­ро­нах о. Пав­ла я позна­ко­мил­ся с град­ским духо­вен­ством и, ска­зав, что я из Тоболь­ска, про­сил рас­ска­зать мне, что они зна­ют о судь­бе наше­го епи­ско­па Гер­мо­ге­на, и они мне рас­ска­за­ли сле­ду­ю­щее: епи­скоп Гер­мо­ген был в Ека­те­рин­бур­ге на окоп­ных рабо­тах, потом, в виду болез­нен­но­го состо­я­ния, был из око­пов отправ­лен в тюрь­му, где и нахо­дил­ся до дня уво­за его боль­ше­ви­ка­ми из горо­да.

Неза­дол­го до уво­за епи­ско­па в Ека­те­рин­бург при­бы­ла из Тюме­ни депу­та­ция в соста­ве 2‑х свя­щен­ни­ков и одно­го миря­ни­на.

Боль­ше­ви­ки про­си­ли за еп. Гер­мо­ге­на выкуп сто тысяч. Депу­та­ция име­ла денег мно­го мень­ше. Было реше­но, что в первую оче­редь будет вне­се­на налич­ная сум­ма, а потом допла­тит­ся осталь­ное. Но неожи­дан­но для всех депу­та­цию аре­сто­ва­ли, одно­вре­мен­но аре­сто­ва­ли двух город­ских про­то­и­е­ре­ев, через несколь­ко дней еп. Гер­мо­ге­на увез­ли по направ­ле­нию на Тюмень, неда­ле­ко от кото­рой и уто­пи­ли еп. Гер­мо­ге­на меж­ду селе­ни­я­ми Покров­ским и Усал­кой; кро­ме того, мне ука­за­ли, что в тюрем­ной боль­ни­це забыт боль­ше­ви­ка­ми один тюмен­ский житель, нахо­див­ший­ся в тюрь­ме по одно­му кори­до­ру с покой­ным еп. Гер­мо­ге­ном, я пошел в боль­ни­цу и отыс­кал это­го живо­го муче­ни­ка, сви­де­те­ля стра­да­ний еп. Гер­мо­ге­на.

Г. В. пове­дал мне, что ему еп. Гер­мо­ген изве­стен, — сидел он в оди­ноч­ной каме­ре через две ком­на­ты от него. В тюрь­ме епи­скоп был силь­но изну­рен с виду, — воло­сы у него были не остри­же­ны и костюм — духов­ный, под­ряс­ник. Раз­го­ва­ри­вать ему с ним не при­хо­ди­лось.

В Тюмень я при­был с пер­вым поез­дом пря­мо­го сооб­щая Ека­те­рин­бург — Тюмень. В горо­де про­был двое суток и выехал в Тобольск. После совер­шен­ной, опи­сан­ной выше, поезд­ки чув­ство­вал себя совер­шен­но раз­би­тым и нерв­но-боль­ным. Когда я был еще на каза­чьем фрон­те, око­ло Цари­цы­на, я дал обет Богу, что если бла­го­по­луч­но воз­вра­щусь в Тобольск, то при­об­ре­ту образ свя­ти­те­ля Иоан­на в Ива­нов­ском жен­ском мона­сты­ре пись­ма мона­хинь с порт­ре­та свя­ти­те­ля и, вло­жив в оный образ кусок ман­тии свя­ти­те­ля, освя­тив образ на св. мощах, — отправ­лю его в свой род­ной гор. Сим­бирск и при­не­су его в дар св.-Троицкой город­ской церк­ви, где 18 фев­ра­ля 1879 года меня кре­сти­ли. Сам же вый­ду заштат со служ­бы Тоболь­ской eпapxии, — пере­чис­люсь в Сим­бир­скую и, если не удаст­ся в штат, то сверх — она­го, пре­бы­вая зашта­том, буду слу­жить при хра­ме сво­е­го кре­ще­ния и молить­ся там свя­ти­те­лю Иоан­ну.

Про­шу, собра­тья и чита­те­ли, не отка­зать помя­нуть на сво­их молит­вах меня, мно­греш­но­го иерея Нико­лая, и не осу­дить за про­стой слог мое­го прав­ди­во­го опи­са­ния того пути, о кото­ром я нашел нуж­ным, в виду обще­го инте­ре­са, изло­жить на стра­ни­цах наше­го духов­но­го жур­на­ла.

Свя­щен­ник Нико­лай П…