Дуэль на пистолетах из-за неосторожной литературной шутки

В мае 1872 года по горо­ду Орен­бур­гу про­ле­тел слух: два мест­ных чинов­ни­ка дра­лись на дуэ­ли, один из них тяже­ло ранен. Дуэ­лян­ты, разу­ме­ет­ся, это пыта­лись скрыть – еще Ека­те­ри­на Вели­кая выпу­сти­ла «Мани­фест о поедин­ках», в кото­ром при­рав­ни­ва­ла бла­го­род­ное убий­ство на дуэ­ли к обыч­но­му уго­лов­но­му пре­ступ­ле­нии.

Крест­ный ход, Орен­бург. Фото нача­ла ХХ века.

Ну, как при­рав­ни­ва­ла… почти. Дуэ­ли, конеч­но, все рав­но про­ис­хо­ди­ли, и мест­ные вла­сти смот­ре­ли на них сквозь паль­цы – если они обхо­ди­лись без тра­ги­че­ских послед­ствий. А тут послед­ствия, оче­вид­но, были.

Титуль­ный лист уго­лов­но­го дела полу­то­ра­ве­ко­вой дав­но­сти

Раз­би­рать­ся в щекот­ли­вом деле при­шлось лич­но полиц­мей­сте­ру – Алек­сан­дру Дрей­е­ру. В исто­рию он вошел не толь­ко как руко­во­ди­тель гроз­но­го ведом­ства: в 1878 году его дочь Надеж­да Алек­сан­дров­на тай­но вышла замуж за вели­ко­го кня­зя Нико­лая Кон­стан­ти­но­ви­ча, вен­ча­лась с ним, сбе­жав от отца, в малень­кой церк­вуш­ке в Бер­дах – орен­бург­ском при­го­ро­де. Царь Алек­сандр II рвал и метал: вели­ко­го кня­зя, сво­е­го пле­мян­ни­ка, отпра­вил в Таш­кент вме­сте с моло­дой супру­гой; свя­щен­ни­ка, про­во­див­ше­го вен­ча­ние, запре­ти­ли в слу­же­нии… Ну, а полиц­мей­стер, не усле­див­ший за соб­ствен­ной доче­рью, попал в опа­лу и поехал слу­жить на север, в Волог­ду. Но тогда, в 1872 году, он был еще в силе и обла­дал вла­стью и авто­ри­те­том огром­ны­ми. 30 мая он под­пи­сал сле­ду­ю­щий доку­мент:

1872 года мая 30 дня Орен­бург­ский полиц­мей­стер поста­но­вил сей акт в сле­ду­ю­щем: имея в виду ходя­щие по горо­ду слу­хи о про­ис­хож­де­нии буд­то меж­ду совет­ни­ком губерн­ска­го прав­ле­ния Пох­вис­не­вым и чинов­ни­ком акци­з­на­го управ­ле­ния Маев­ским поедин­ке, нашел необ­хо­ди­мость при­сту­пить тот­час же к сроч­но­му раз­сле­до­ва­нию этой мол­вы.

Пол­ков­ник Алек­сандр Дрей­ер
Орен­бург­ский полиц­мей­стер

Пожи­лой ари­сто­крат и моло­дой клерк

55-лет­ний Дмит­рий Бори­со­вич Пох­вис­нев отно­сил­ся к древ­не­му и бога­то­му роду. Пер­вый извест­ный его пре­док при­был в Рос­сию из Поль­ши в 1505 году на служ­бу к вели­ко­му кня­зю Васи­лию III. Поль­ский иска­тель при­клю­че­ний оста­вил после себя боль­шое потом­ство, и Пох­вис­не­вы игра­ли доволь­но важ­ную роль в жиз­ни Рос­сий­ской Импе­рии: были сре­ди них и цар­ские столь­ни­ки, и герои раз­ных войн, и круп­ные фаб­ри­кан­ты, и даже один сена­тор. Меж­ду про­чим, им при­над­ле­жа­ло село Пох­вис­не­во в Орен­бург­ской губер­нии – сей­час оно назы­ва­ет­ся «Пох­висТ­не­во» (кра­е­ве­ды поня­тия не име­ют, отку­да взя­лась эта «т») и явля­ет­ся цен­тром Пох­вист­нев­ско­го рай­о­на – теперь уже Самар­ской обла­сти.

Фамиль­ный герб Пох­вис­не­вых

Дмит­рий Бори­со­вич, кажет­ся, каки­ми-то осо­бен­ны­ми талан­та­ми не обла­дал, исто­ри­че­ских свер­ше­ний за ним не чис­лит­ся. Судь­ба его, одна­ко, была необыч­ной: боль­шую часть сво­ей жиз­ни он про­вел в Москве, но в 1862 году был при­вле­чен к дозна­нию за при­над­леж­ность к круж­ку «поли­ти­че­ски небла­го­на­деж­ных людей». Обви­нял­ся в сочув­ствии госу­дар­ствен­ным пре­ступ­ни­кам и эми­гран­там, в хра­не­нии запре­щен­ных сочи­не­ний. Под­верг­нут поли­цей­ско­му над­зо­ру, а потом и вовсе отправ­лен в Орен­бург.

Как и мно­гие ссыль­ные, орен­бург­ски­ми вла­стя­ми был облас­кан: полу­чил доволь­но важ­ную долж­ность совет­ни­ка губерн­ско­го прав­ле­ния. Это был «кол­ле­ги­аль­ный орган при губер­на­то­ре». Сам губер­на­тор счи­тал­ся пред­се­да­те­лем прав­ле­ния, а совет­ни­ки были его заме­сти­те­ля­ми по опре­де­лен­ным вопро­сам: кто по тор­гов­ле, кто – по земель­ным вопро­сам… В штат прав­ле­ния, поми­мо совет­ни­ков, вхо­ди­ли так­же губерн­ский инже­нер, губерн­ский вра­чеб­ный инспек­тор и т.д. В сущ­но­сти, это было (гру­бо­ва­тое и не совсем точ­ное срав­не­ние, но все же) чем-то вро­де реги­о­наль­но­го пра­ви­тель­ства. В общем, гос­по­дин Пох­вис­нев в 1872 году играл доволь­но зна­чи­мую роль в поли­ти­че­ской и обще­ствен­ной жиз­ни Орен­бур­га.

Вве­ден­ская ули­ца (ул. 9 Янва­ря), Орен­бург

Что же пред­став­лял собой вто­рой фигу­рант, гос­по­дин Маев­ский? Судя мате­ри­а­лом дела, было ему 29 лет – чело­век в срав­не­нии с Пох­вис­не­вым моло­дой, годя­щий­ся ему в сыно­вья. По наци­о­наль­но­сти он был, веро­ят­но, поля­ком – едва ли рус­ско­го чело­ве­ка назва­ли бы Мак­си­ми­ли­а­ном Фелик­со­ви­чем… Часть нынеш­ней Поль­ши, вклю­чая и Вар­ша­ву, вхо­ди­ла тогда в состав Рос­сий­ской Импе­рии. Поль­ские дво­ряне, хотя фор­маль­но и при­рав­ни­ва­лись к рус­ским, на деле не очень-то высо­ко коти­ро­ва­лись в свет­ском обще­стве. Впро­чем, о себе Маев­ский сооб­щил сле­до­ва­те­лю, что он «веры пра­во­слав­ной, обря­ды коей испол­ня­ет». Кста­ти, в Орен­бур­ге тогда вооб­ще было доволь­но мно­го поля­ков: на окра­и­ну импе­рии высы­ла­ли тех, кто сочув­ство­вал участ­ни­кам Поль­ско­го вос­ста­ния 1863–64 годов. Вполне воз­мож­но, что к это­му раз­ря­ду отно­сил­ся и Мак­си­ми­ли­ан Маев­ский – тогда и не уди­ви­тель­но, что он ока­зал­ся в одной ком­па­нии с так же сослан­ным в Орен­бург за воль­но­дум­ство Пох­вис­не­вым…

С карье­рой у Маев­ско­го не зада­лось: слу­жил он акциз­ным чинов­ни­ком, то есть соби­рал акциз­ные сбо­ры – нацен­ку на табак, вино и неко­то­рые дру­гие това­ры. Долж­ность эта была мало­по­чтен­ной, почти пре­зи­ра­е­мой.

Помни­те, у Чехо­ва был ничтож­ный герой по фами­лии Косых? Вот – акциз­ный чинов­ник. Герой по фами­лии Мона­хов у Горь­ко­го – тоже. Ну, и самый, навер­ное, извест­ный акциз­ный чинов­ник рус­ской лите­ра­ту­ры – Овсов, тот, что с «лоша­ди­ной фами­ли­ей», кото­рый «уме­ет заго­ва­ри­вать зуб­ную боль»…

Вход в Топо­ле­вый сад, Орен­бург

Ука­зы­ва­ет­ся в доку­мен­тах и класс­ный чин Маев­ско­го – титу­ляр­ный совет­ник. Чин, осо­бен­но для тако­го воз­рас­та, ничтож­но малый. В чинов­ни­чьей сре­де таких пре­зри­тель­но назы­ва­ли «титу­ляш­ка­ми». Если уж мы ста­ли брать при­ме­ры из лите­ра­ту­ры, то и про­дол­жим: титу­ляр­ны­ми совет­ни­ка­ми у Досто­ев­ско­го были и Макар Девуш­кин из «Бед­ных людей», и Семен Мар­ме­ла­дов из «Пре­ступ­ле­ния и нака­за­ния»… Нако­нец, был титу­ляр­ным совет­ни­ком Ака­кий Ака­ки­е­вич Баш­мач­кин. Вот что нам рас­ска­зы­ва­ет о нем Гоголь:

«Если бы сораз­мер­но его рве­нию дава­ли ему награ­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, даже попал бы в стат­ские совет­ни­ки; но выслу­жил он, как выра­жа­лись ост­ря­ки, его това­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил гемор­рой в пояс­ни­цу».

В общем, гос­по­дин Маев­ский был дво­ря­ни­ном, но само­го низ­ше­го, само­го ничтож­но­го уров­ня. Одна­ко в делах дво­рян­ской чести уров­ни не име­ли зна­че­ния: оскорб­ле­ния поло­же­но было смы­вать кро­вью, как бы высо­ко не рас­по­ла­гал­ся оскор­бив­ший.

Слу­хи нашли под­твер­жде­ние

Посколь­ку дело, как уже гово­ри­лось, было в выс­шей сте­пе­ни дели­кат­ным и затра­ги­ва­ло вопро­сы чести, полиц­мей­стер не стал сра­зу тре­во­жить самих дуэ­лян­тов, а преж­де послал за чело­ве­ком, кото­рый не тре­бо­вал осо­бо­го к себе отно­ше­ния, но мог дать след­ствию какое-то пред­став­ле­ние о про­изо­шед­шем. Чело­ве­ком этим ока­зал­ся Павел Кар­пов, отстав­ной армей­ский капи­тан, кото­рый на пен­сии открыл в Орен­бур­ге гости­ни­цу с ресто­ран­чи­ком.

Рас­пис­ка, кото­рую давал каж­дый опра­ши­ва­е­мый по делу: «Я, ниже­по­име­но­ван­ный, кля­нусь Все­мо­гу­щим Богом…». К при­ся­ге при­во­дил свя­щен­ник. Кон­крет­но этот доку­мент под­пи­сал отстав­ной капи­тан Кар­пов.

Быв­ший офи­цер, но из про­стых, с таким мож­но и не цере­мо­нить­ся. Вот что он под запись рас­ска­зал Дрей­е­ру:

На пред­ло­жен­ные Вами, г. полиц­мей­стер, вопро­сы, имею честь объ­яс­нить сле­ду­ю­щее: 26 сего мая сего в кафе-ресто­ран мой при­е­ха­ли обе­дать сто­лу­ю­щи­е­ся у меня Совет­ник губерн­ска­го прав­ле­ния Пох­вис­нев и слу­жа­щий по акци­зам Маев­ский. Когда они уже обе­да­ли, подъ­е­ха­ли по той же надоб­но­сти пол­ков­ник граф Борх и май­ор Джу­ли­а­ни. Будучи зна­ко­мы все чет­ве­ро меж­ду собой, они обе­да­ли за общим сто­лом и, как у них завя­зал­ся раз­го­вор,.. при­ка­за­ли подать кофе в дру­гую ком­на­ту, где и про­дол­жа­ли раз­го­вор. Чрез несколь­ко вре­ме­ни, услы­шав доволь­но гром­кия вос­кли­ца­ния г‑на Пох­вис­не­ва («но-но-но, не поз­во­лю!») и г‑на Маев­ска­го («я так хочу!»), что выну­ди­ло меня обра­тить­ся… с прось­бой пре­кра­тить спор и крик, кото­рый непри­я­тен для дру­гих посе­ти­те­лей. По вто­рой прось­бе моей дей­стви­тель­но они пре­кра­ти­ли спор и уеха­ли из кафе-ресто­ра­на.

Павел Кар­пов
Содер­жа­тель кафе-ресто­ра­на, отстав­ной капи­тан

Пока­за­ния Кар­по­ва под­твер­ди­ли, что кон­фликт меж­ду дво­ря­на­ми, дей­стви­тель­но, про­изо­шел. Дрей­ер дал ход след­ствию. Некий Беля­ев, судеб­ный сле­до­ва­тель, при­сту­пил к рабо­те. Пер­во-напер­во он наве­стил Пох­вис­не­ва, кото­ро­го «нашел опас­но боль­ным и не в состо­я­нии дать отве­ты по делу о дуэ­ли». Тогда сле­до­ва­тель отпра­вил к нему горо­до­во­го вра­ча. Это был док­тор, состо­яв­ший при поли­ции – вро­де как экс­перт-кри­ми­на­лист. Вот какой рапорт напи­сал этот самый врач:

Г‑н Пох­вис­нев неболь­шо­го роста, доволь­но хоро­ше­го тело­сло­же­ния, по-види­мо­му, 50 лет от роду. Най­ден мною лежа­щим в посте­ли; он зна­чи­тель­но поху­дел, и, оче­вид­но, силь­но ослаб. Нахо­дит­ся в созна­нии, но, по силь­ной сла­бо­сти, гово­рить не в состо­я­нии. Тем­пе­ра­ту­ра зна­чи­тель­но повы­ше­на, пульс сла­бый, 90 уда­ров в мину­ту… Пра­вое колен­ное сочле­не­ние зна­чи­тель­но при­пух­ло, тем­пе­ра­ту­ра его покро­вов выше, чем на левой ноге… На уровне верх­ня­го края колен­ной кости [по при­ня­той сей­час клас­си­фи­ка­ции ника­ких колен­ных костей в орга­низ­ме чело­ве­ка нет – тогда, види­мо, этот тер­мин упо­треб­лял­ся по отно­ше­нию к над­ко­лен­ни­ку] заме­ча­ет­ся круг­лая рана с незна­чи­тель­но при­пух­ши­ми кра­я­ми 4 ½ линии в диа­мет­ре [линия – это деся­тая часть дюй­ма, то есть 2,5 мил­ли­мет­ра; соот­вет­ствен­но, рана была диа­мет­ром 1,12 сан­ти­мет­ра]. На наруж­ной сто­роне колен­на­го сочле­не­ния, на уровне ниж­ня­го кон­ца колен­ной кости, заме­ча­ет­ся про­дол­го­ва­тая рана, дли­ною око­ло дюй­ма, с совер­шен­но глад­ки­ми, несколь­ко при­пух­лы­ми, кра­я­ми, иду­щая кос­вен­но свер­ху вниз и спе­ре­ди назад. Рана эта про­из­ве­де­на искус­ствен­но, с вра­чеб­ной целью, для пре­ду­пре­жде­ния застоя и зате­ков гноя… Оба отвер­стия сооб­ща­ют­ся меж­ду собою. В кана­ле раны ника­ко­го ино­род­на­го тела не наблю­да­ет­ся.

Испол­ня­ю­щий долж­ность горо­до­во­го вра­ча Пре­об­ра­жен­ский

После это­го Беля­ев наве­дал­ся к Маев­ско­му. Тот отпи­рать­ся не стал и сра­зу выло­жил кар­ти­ну про­ис­шед­ше­го.

Пер­вый про­то­кол допро­са титу­ляр­но­го совет­ни­ка Маев­ско­го

1872 года июня 10 дня испол­ня­ю­щий долж­ность судеб­на­го сле­до­ва­те­ля 2 участ­ка горо­да Орен­бур­га Беля­ев спра­ши­вал Титу­ляр­на­го совет­ни­ка Мак­си­ми­ли­а­на Фелик­со­ва [т.е. Фелик­со­ви­ча] Маев­ска­го, кото­рый пока­зал:

26 мая сего года я обе­дал в ресто­ране Кар­по­ва, там я застал совет­ни­ка губерн­ска­го прав­ле­ния Пох­вис­не­ва. Когда я с ним обе­дал, при­бы­ли в гости­ни­цу Кар­по­ва граф Борх и май­ор Джу­ли­а­ни. После обе­да Джу­ли­а­ни уехал, мы пили в отдель­ной ком­на­те кофе. Когда мы пили кофе, я назвал Пох­вис­не­ва Мефи­сто­фе­лем. Эти­ми сло­ва­ми я хотел выра­зить харак­тер Пох­вис­не­ва. Назы­вая его Мефи­сто­фе­лем, я пони­мал под эти­ми сло­ва­ми чело­ве­ка умна­го, живу­ща­го более рас­суд­ком, неже­ли чув­ства­ми.

Пох­вис­нев, услы­шав сло­во «Мефи­сто­фель», завя­зал со мной спор об опре­де­ле­нии смыс­ла эта­го сло­ва, гово­рил, что он не Мефи­сто­фель, пото­му что живет более серд­цем, чем умом, в заклю­че­ние опре­де­лил, что Мефи­сто­филь зна­чит «ста­рый плут». Тогда я с этим согла­сил­ся, и он мгно­вен­но уда­рил меня по лицу.

Полу­чив удар от Пох­вис­не­ва, я бро­сил­ся на него и хотел его бить, но был удер­жан гра­фом Борх, кото­рый про­сил меня успо­ко­ить­ся и уйдти домой. Все мы были трез­выя.

Когда я выхо­дил из гости­ни­цы, при­гла­сил гра­фа Борх быть моим секун­дан­том. Граф… про­сил меня успо­ко­ить­ся, пото­му что я был в воз­буж­ден­ном состо­я­нии. На дру­гой день, 27 мая, в 3 часа попо­лу­но­чи, я пошел на квар­ти­ру гра­фа Борх, кото­ро­му я гово­рил, что я при­шел к окон­ча­тель­но­му убеж­де­нию, что с Пох­вис­не­вым долж­но посчи­тать­ся на дуэ­ли, и про­сил гра­фа быть секун­дан­том, как сви­де­те­ля нане­сен­ной оби­ды…

В про­дол­же­нии 27 мая граф Борх два раза был у меня с целью успо­ко­ить меня и поми­рить­ся с Пох­вис­не­вым. Но я ска­зал гра­фу, что поми­рюсь с Пох­вис­не­вым толь­ко тогда, когда он сам себе в лоб пустит пулю. Граф, видя, что невоз­мож­но меня с Пох­вис­не­вым поми­рить, ска­зал, что готов пожерт­во­вать собой и согла­сен быть секун­дан­том. После это­го граф Борх, как мой секун­дант, поехал к Пох­вис­не­ву и вызвал его от мое­го име­ни на дуэль.

В 5 часов вече­ра 27 мая я поехал на извоз­чи­ке к мосту по Сак­мар­ско­му трак­ту. У моста, воз­ле часов­ни, я отпу­стил извоз­чи­ка и дождал­ся при­ез­да Пох­вис­не­ва и секун­дан­тов.

Око­ло 6 часов при­е­хал граф Борх, а немно­го спу­стя при­е­хал к Сак­мар­ско­му мосту Пох­вис­нев и май­ор Джу­ли­а­ни. По при­ез­де их мы отпра­ви­лись через вто­рой Сак­мар­ский мост в лес, где уста­но­ви­лись: я сто­ял от Пох­вис­не­ва в 15 шагах. Граф Борх и Джу­ли­а­ни отме­ри­ли 15 шагов, поло­жи­ли меж­ду этим рас­сто­я­ни­ем шпа­ги и про­си­ли нас поми­рить­ся. Но ни я, ни Пох­вис­нев не хоте­ли…

Даль­ше нам дали секун­дан­ты писто­ле­ты, и мы стре­ля­ли по коман­де гра­фа Борх. Мы стре­ля­ли в одно мгно­ве­ние, пото­му что тако­во было усло­вие: стре­лять по коман­де «три». Пох­вис­нев про­мах­нул­ся, а я ему попал пулей в пра­вую ногу, немно­го выше коле­на. После выстре­ла из мое­го писто­ле­та Пох­вис­нев при­сел на зем­лю.

Я с секун­дан­та­ми отпра­вил­ся к нему, и, по пред­ло­же­нию секун­дан­тов, [мы] пода­ли друг дру­гу руки. Даль­ше Джу­ли­а­ни при­вел свой эки­паж, кото­рый оста­вал­ся за вто­рым мостом. Мы поло­жи­ли Пох­вис­не­ва в эки­паж, куда сел и Джу­ли­а­ни, и [они] поеха­ли в город. Я с гра­фом Борх пошли по пер­во­му мосту к извоз­чи­ку гра­фа и поеха­ли в город. На доро­ге мы встре­ти­ли вра­ча Рапе­лев­ска­го, кото­ра­го при­гла­си­ли подать помощь Пох­вис­не­ву.

Потом отпра­ви­лись все по домам. Во вре­мя поедин­ка все мы были трез­выя. Боль­ше пока­зать ниче­го не могу. Что пока­зал, все спра­вед­ли­во, в том и рас­пи­су­юсь.

«Мало ли чего быва­ет, мы поспо­ри­ли из-за Мефи­сто­фе­ля…»

Граф Борх (кото­ро­го зва­ли, судя по про­то­ко­лу, Юри­ем Алек­сан­дро­ви­чем) сооб­щил при­мер­но то же самое, хоть и с неболь­ши­ми уточ­не­ни­я­ми: сооб­щил, напри­мер, что, пока Джу­ли­а­ни ходил за сво­им эки­па­жем, Маев­ский сбе­гал к реке, намо­чил пла­ток и сде­лал ране­но­му ком­пресс. Рас­ска­зал Борх кста­ти, что, когда заря­жал писто­лет Маев­ско­го (стре­ля­лись из осо­бых писто­ле­тов, ста­рин­ных, с крем­не­вым меха­низ­мом, заря­жа­ю­щих­ся через ствол), завер­нул пулю в тря­поч­ку, сма­зан­ную салом: «что­бы пуля лег­че вхо­ди­ла в ствол писто­ле­та, и что­бы, в слу­чае раны, она лег­че была для ране­но­го».

При­вле­кал­ся к рас­сле­до­ва­нию и «депу­тат от воен­на­го окру­га». Оче­вид­но, он нужен был как экс­перт в вопро­сах ору­жей­ных. В этом деле депу­та­том стал некий пол­ков­ник Савин.

Май­ор Джу­ли­а­ни (несмот­ря на столь экзо­ти­че­скую фами­лию, он ока­зал­ся Ива­ном Юлье­ви­чем, при­чем, как и Борх, да и вооб­ще все участ­ни­ки этой исто­рии, пра­во­слав­ным) тоже ниче­го ново­го не ска­зал: как и Борх, упо­мя­нул о том, что Маев­ский бегал к реке мочить пла­ток – то есть, полу­ча­ет­ся, вполне про­стил недав­не­го вра­га и пытал­ся облег­чить его стра­да­ния… Хотя, чест­но-то гово­ря, может, этот ком­пресс и погу­бил Пох­вис­не­ва: само ране­ние в коле­но, оче­вид­но, было не слиш­ком опас­ным, и свое дело сде­ла­ли меры, при­зван­ные помочь ране­но­му – с тряп­кой, натер­той салом, и с сырой реч­ной водой в рану попа­ла какая-то зара­за…

Так­же был допро­шен врач Юлий Оси­по­вич Рапе­лев­ский. Он сооб­щил, что в день дуэ­ли совер­шил обход сво­их боль­ных, а по окон­ча­нии рабо­че­го дня запряг теле­гу и выехал из горо­да к сено­кос­ным лугам куп­ца Пути­ло­ва, у кото­ро­го обыч­но поку­пал сено для домаш­ней ско­ти­ны. На доро­ге, неда­ле­ко от Сак­мар­ско­го моста, ему навстре­чу мча­лась коляс­ка, запря­жен­ная трой­кой лоша­дей. Извоз­чик узнал его, оста­но­вил лоша­дей, спрыг­нул с козел и закри­чал:

«Док­тор, док­тор, тут с бари­ном слу­чи­лось несча­стье».

Никто из пас­са­жи­ров (как мы пони­ма­ем, в коляс­ке сиде­ли Маев­ский с Бор­хом) к вра­чу не вышел. Рапе­лев­ский поехал в направ­ле­нии, ука­зан­ном извоз­чи­ком, и вско­ре наткнул­ся на таран­тас, в кото­ром сиде­ли Джу­ли­а­ни и Пох­вис­нев. На вопрос, что слу­чи­лось, Пох­вис­нев отки­нул паль­то, укры­вав­шее ноги, про­де­мон­стри­ро­вал про­пи­тан­ную кро­вью шта­ни­ну и отве­тил:

«Ранен, батюш­ка».

Врач велел Джу­ли­а­ни тихим шагом (что­бы не рас­тря­сти боль­но­го) ехать в город, а сам раз­вер­нул теле­гу и, пустив лошадь вскачь, помчал­ся домой – за инстру­мен­та­ми. Взяв все необ­хо­ди­мое, при­был на квар­ти­ру Пох­вис­не­ва, где извлек пулю и нало­жил повяз­ку. При­дя на дру­гой день к боль­но­му в сопро­вож­де­нии инже­не­ра Уша­ко­ва, он обна­ру­жил, что рана вос­па­ли­лась, и «тогда уже дава­ла повод думать, что исход будет печаль­ный».

Врач вновь спро­сил, что же слу­чи­лось, и боль­ной сла­бым голо­сом отве­тил:

«Мало ли чего быва­ет, мы поспо­ри­ли из-за Мефи­сто­фе­ля».

Ули­ца Орская (ул. Пуш­кин­ская), Орен­бург.

И вот, «1872 года июня 17 дня», дело при­об­ре­ло совсем сквер­ный обо­рот: совет­ник губерн­ско­го прав­ле­ния Пох­вис­нев умер «несмот­ря на лече­ние, про­из­во­див­ше­е­ся от сама­го нача­ла болез­ни и до самыя смер­ти». При вскры­тии в ране обна­ру­жи­лось «шер­стя­ное веще­ство» – то ли от тряп­ки, в кото­рую была завер­ну­та пуля, то ли от брюк само­го Пох­вис­не­ва.

В тот же день Маев­ский, взя­тый под стра­жу, вызвал сле­до­ва­те­ля и надик­то­вал ему новые пока­за­ния: совсем в дру­гом тоне, с неко­то­ры­ми важ­ны­ми дета­ля­ми, имев­ши­ми зна­че­ние не столь­ко в юри­ди­че­ском плане, сколь­ко в мораль­ном.

Вто­рой про­то­кол допро­са титу­ляр­но­го совет­ни­ка Маев­ско­го

На допро­се 10 сего июня… я пред­ста­вил г‑ну судеб­но­му сле­до­ва­те­лю объ­яс­не­ние того про­ис­ше­ствия, кото­рое слу­жи­ло лишь непо­сред­ствен­ною при­чи­ною дуэ­ли. Одно толь­ко это объ­яс­не­ние, взя­тое в отдель­но­сти, без вся­кой свя­зи с пред­ше­ство­вав­ши­ми обсто­я­тель­ства­ми дела, пред­став­ля­ет­ся и не пол­ным, и дале­ко не опре­де­ля­ю­щим того харак­те­ра дела, какой оно име­ло впо­след­ствии.

Пер­вый лист про­то­ко­ла допро­са

Назва­ние «Мефи­сто­фель»… дано мною г‑ну Пох­вист­не­ву еще задол­го до 26 мая. Назва­ние это не заклю­ча­ло в себе ниче­го при­ни­жа­ю­ща­го: ни оскорб­ле­ние, ни даже харак­те­ри­зо­ва­ние како­го-либо отдель­на­го из эпи­зо­дов его жиз­ни. Что оно и не было вовсе при­ня­то им за оскорб­ле­ние, под­твер­жда­ет­ся уже тем, что об этом он сам же рас­ска­зы­вал сво­им зна­ко­мым, сохра­няя при этом самое дру­же­ское отно­ше­ние ко мне. Так, в ресто­ране Кар­по­ва, при мне и содер­жа­те­ле ресто­ра­на, он сам отре­ко­мен­до­вы­ва­ся акциз­но­му над­зи­ра­те­лю Бог­да­но­ви­чу, что его, Пох­вис­не­ва, я назы­ваю Мефи­сто­фе­лем.

Отно­ше­ния мои с г‑ном Пох­вис­не­вым, по вре­ме­ни хотя и не дав­ния, были более чем близ­кия, мы были на ты. 26 мая, когда я при­шел к Кар­по­ву, г‑н Пох­вис­нев встре­тил меня объ­я­ти­я­ми, гово­ря:

«Как я рад, голуб­чик, что ты застал меня здесь. Я, после обе­да, хотел ехать к тебе про­стить­ся – сего­дня я уез­жаю в Моск­ву».

Я усел­ся про­тив него, и мы вели самую дру­же­скую бесе­ду о нашей родне – и его род­ня, и моя род­ня живут в Москве.

Вско­ре при­е­хал обе­дать пол­ков­ник граф Борх, кото­рый занял место под­ле меня, а за ним при­е­хал май­ор Джу­ли­а­ни, поме­стив­ший­ся рядом с Пох­вис­не­вым. Речь шла об отъ­ез­де Пох­вис­не­ва в Моск­ву. Послед­ний выска­зы­вал свое сожа­ле­ние, что нам не уда­лось устро­ить эту поезд­ку вдво­ем – меня задер­жа­ли в Орен­бур­ге мои дела. Выска­зы­вая свое рас­по­ло­же­ние ко мне, обра­ща­ясь к гра­фу Борх, рас­ска­зал, что его, Пох­вис­не­ва, я про­звал Мефи­сто­фе­лем.

Ста­ли раз­би­рать зна­че­ние это­го сло­ва, и в зна­че­нии его я пер­вый исклю­чил вся­кую воз­мож­ность най­ти что-либо, оскорб­ля­ю­щее чело­ве­че­ское досто­ин­ство. Раз­го­ва­ри­вая и спо­ря, без вся­ка­го раз­дра­же­ния, мы кон­чи­ли наш обед. Джу­ли­а­ни уехал, торо­пясь домой, где мно­го гостей, а мы пере­шли пить кофе в отдель­ную ком­на­ту. Пох­вис­нев сно­ва воз­бу­дил спор о зна­че­нии Мефи­сто­фе­ля, и стал опре­де­лять его как «ста­рый плут». Я начал его оспа­ри­вать вме­сте с гра­фом Борх, но Пох­вис­нев стал дока­зы­вать свою мысль так горя­чо, что я уви­дел в этом не более как жела­ние его поста­вить на сво­ем. Для пре­кра­ще­ния спо­ра я счел за луч­шее согла­сить­ся с ним, пере­став про­ти­во­ре­чить ему, что и испол­нил, ска­зав:

«Пусть будет по-тво­е­му».

Пох­вис­нев накло­нил­ся через стол и уда­рил меня по лицу. Я было бро­сил­ся к нему в поры­ве, но это дви­же­ние мое оста­но­вил граф Борх…

Наш спор не касал­ся лич­но­стей, его пре­ро­га­ти­вою мог­ло быть: сло­во, мысль, а тот невоз­мож­ный, каза­лось бы, исход, к кото­ро­му при­шел спор, мож­но объ­яс­нить лишь харак­те­ром, лич­но­стью г‑на Пох­вис­не­ва.

Если вооб­ще воз­мож­на в этом оби­да, оскорб­ле­ние, то имен­но это тяж­кое оскорб­ле­ние, сде­лан­ное мне г‑ном Пох­вис­не­вым [име­ет­ся в виду «оскорб­ле­ние дей­стви­ем» – удар]. В свя­зи с этим я при­знаю за собой неотъ­ем­ле­мое пра­во сло­жить с себя вся­кую нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность за при­чи­ну дуэ­ли.

Нака­за­ние за «бла­го­род­ное» пре­ступ­ле­ние

Что же про­изо­шло с Мак­си­ми­ли­а­ном Маев­ским? Был ли он осуж­ден, если да, то насколь­ко суро­вым ока­за­лось нака­за­ние? Увы, отве­тить на этот вопрос невоз­мож­но: веро­ят­но, дело было пере­да­но в иную инстан­цию, воз­мож­но, в сто­ли­цу – так или ина­че, при­го­во­ра в Орен­бург­ском област­ном архи­ве нет.

Но мы можем пред­по­ло­жить, что про­изо­шло, по зако­нам того вре­ме­ни. В деле ука­зы­ва­ет­ся, что дей­ствия всех участ­ни­ков неза­кон­ной дуэ­ли (и самих дуэ­лян­тов, и их секун­дан­тов) ква­ли­фи­ци­ру­ют­ся по ста­тьям 1497–1512 «Уло­же­ния о нака­за­ни­ях уго­лов­ных и испра­ви­тель­ных». Давай­те загля­нем туда и попро­бу­ем разо­брать­ся.

За поеди­нок, кое­го послед­стви­ем будет смерть или нане­се­ние уве­чья или тяж­кой раны, винов­ный в том… под­вер­га­ет­ся заклю­че­нию в кре­по­сти: в слу­чае смер­ти, на вре­мя от четы­рех лет до шести лет и вось­ми меся­цев.

При­ме­ча­ние. В Высо­чай­ше [то есть самим импе­ра­то­ром] утвер­жден­ном заклю­че­нии Госу­дар­ствен­на­го Сове­та меду про­чим изъ­яс­не­но, како­му нака­за­нию дол­жен под­вер­гать­ся за поеди­нок, кое­го послед­стви­ем будет смерть… тот, кто не был при­чи­ною поедин­ка, но кем, одна­ко же, сде­лан был вызов уби­та­го. Глав­ней­шею мыс­лию в поста­нов­ле­нии нака­за­ния было, что­бы раз­ли­чать тех, кото­рые дали повод к поедин­ку, от тех, кото­рые счи­та­ли себя в необ­хо­ди­мо­сти сле­до­вать обы­чаю или пред­рас­суд­ку, почти обще­му и тес­но свя­зан­но­му с пред­став­ле­ни­я­ми о чести.

Ста­тья 1503 Уло­же­ния о нака­за­ни­ях уго­лов­ных и испра­ви­тель­ных

Таким обра­зом, раз­мер нака­за­ния зави­сел от того, к како­му выво­ду при­шел в ито­ге суд. Если он счел, что дуэль про­изо­шла в резуль­та­те выска­зы­ва­ния Маев­ско­го – то есть он сам оскор­бил сво­е­го при­я­те­ля, сам же вызвал его на дуэль и убил – то ему сле­до­ва­ло про­ве­сти в кре­по­сти 6 лет 8 меся­цев. Если же суд при­шел к выво­ду, что Пох­вис­нев вспы­лил на пустом месте, и при­чи­ной дуэ­ли было «оскорб­ле­ние дей­стви­ем», то есть удар в лицо, то Маев­ско­го долж­ны были при­го­во­рить к 4 годам зато­че­ния.

Орен­бург­ские кре­стьяне на бере­гу Ура­ла

Что такое заклю­че­ние в кре­пость, спро­си­те вы? Это нака­за­ние для людей бла­го­род­ных – «за дея­ния, не заклю­ча­ю­щия в себе ниче­го позор­на­го или без­чест­на­го». Если дво­ря­нин совер­шал быто­вое, вуль­гар­ное, пре­ступ­ле­ние – ска­жем, уби­вал чело­ве­ка с целью гра­бе­жа – он лишал­ся прав состо­я­ния, сво­ей при­над­леж­но­сти к дво­рян­ству. С это­го момен­та он был таким же заклю­чен­ным, как про­стой мужик: гре­мел кан­да­ла­ми, зани­мал­ся тяже­лой и вред­ной рабо­той – на руд­ни­ке, ска­жем, или каме­но­ломне – его мож­но было под­вер­гать телес­ным нака­за­ни­ям (сечь роз­га­ми или кну­том, что при­рав­ни­ва­лось, конеч­но, к бес­че­стью), он не имел ника­ких при­ви­ле­гий. В кре­по­сти же аре­стан­ты содер­жа­лись не толь­ко с сохра­не­ни­ем дво­рян­ско­го ста­ту­са – к ним обра­ща­лись на «вы», рабо­тать не застав­ля­ли и, уж конеч­но, не били – но и с неко­то­рым ком­фор­том.

Но и 4 года кре­по­сти, одна­ко, нака­за­ние весь­ма серьез­ное. В любом слу­чае, доро­го­ва­то обо­шлась титу­ляр­но­му совет­ни­ку Маев­ско­му без­обид­ная шут­ка над стар­шим това­ри­щем…

Урал56.Ру бла­го­да­рит за помощь в под­го­тов­ке мате­ри­а­ла ГБУ «Госу­дар­ствен­ный архив Орен­бург­ской обла­сти» и лич­но дирек­то­ра Ири­ну Джим, а так­же началь­ни­ка отде­ла пуб­ли­ка­ции и науч­но­го исполь­зо­ва­ния доку­мен­тов Ксе­нию Попо­ву.

Автор: Павел Лещен­ко
Источ­ник: Урал56.Ру, 28.03.2021