Емельян Иванович Пугачев

Гроз­ные собы­тия послед­ней в исто­рии Рос­сии кре­стьян­ской вой­ны, охва­тив­шей необо­зри­мые про­сто­ры стра­ны в цар­ство­ва­ние Ека­те­ри­ны II, пора­зи­ли вооб­ра­же­ние и совре­мен­ни­ков, и потом­ства. И, есте­ствен­но, взо­ры всех при­вле­кал к себе образ ее пред­во­ди­те­ля Еме­лья­на Ива­но­ви­ча Пуга­че­ва.

К Пуга­че­ву нель­зя было отно­сить­ся рав­но­душ­но, без­раз­лич­но. Он был и оста­вал­ся для одних народ­ным, кре­стьян­ским вождем, тем «хоро­шим царем», о кото­ром помыш­ля­ли мно­го­мил­ли­он­ные мас­сы рус­ско­го (да и не толь­ко рус­ско­го) кре­стьян­ства, работ­но­го люда, каза­че­ства. Для дру­гих он был «зло­де­ем», «само­зван­цем», «бун­тов­щи­ком», «вором», «кро­во­пий­цем», «раз­бой­ни­ком», посмев­шим под­нять руку на их соб­ствен­ность, угро­жав­шим их пра­вам, бла­го­по­лу­чию и жиз­ни. Одни скла­ды­ва­ли о нем ска­зы, из уст в уста пере­да­ва­ли пре­да­ния, пели пес­ни и «рас­ска­зы­ва­ли исто­рии», «поло­жен­ные на голос», для них он оста­вал­ся «Крас­ным Сол­ныш­ком», «Еме­лья­ном-батюш­кой», «радель­ным до мужи­ков», «бога­ты­рем», «ата­ма­ном», «доб­рым молод­цем», и даже когда «погиб Еме­лья­нуш­ка, то сла­ва о нем не погиб­ла». Дру­гие с амво­нов церк­вей пре­да­ва­ли его ана­фе­ме, шель­мо­ва­ли и про­кли­на­ли в мани­фе­стах, ука­зах и обра­ще­ни­ях, сви­ре­по и бес­по­щад­но пре­сле­дуя и иско­ре­няя все, что отно­си­лось к Пуга­че­ву, и под стра­хом «мучи­тель­ней­шей смер­ти» запре­ща­ли даже упо­ми­нать под­лин­ное имя вождя мятеж­ных масс, заме­нив его стан­дарт­ной и злоб­ной фор­му­лой «извест­ный вор, зло­дей и само­зва­нец». Даже к изоб­ра­же­ни­ям Пуга­че­ва не отно­си­лись без­раз­лич­но. Одни жгли его «рожу», «харю» на кострах и изоб­ра­жа­ли Пуга­че­ва исча­ди­ем ада, кото­ро­му гро­зит геен­на огнен­ная и дья­вол, а неиз­вест­ный худож­ник — ста­ро­вер в сен­тяб­ре 1773 г. в Илец­ком город­ке напи­сал его порт­рет поверх порт­ре­та Ека­те­ри­ны II, изоб­ра­зив Пуга­че­ва таким, каким он был. Гла­за Пуга­че­ва, умные и выра­зи­тель­ные, гля­дят с напи­сан­но­го ста­ро­об­ряд­цем порт­ре­та спо­кой­но и задум­чи­во. И такое отно­ше­ние к Пуга­че­ву харак­тер­но не толь­ко для совре­мен­ни­ков гроз­но­го «набег­ло­го царя», но и для гря­ду­щих поко­ле­ний. Оно нашло отра­же­ние в уст­ном народ­ном твор­че­стве и иссле­до­ва­ни­ях исто­ри­ков, в худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ре и изоб­ра­зи­тель­ном искус­стве, в теат­ре и музы­ке. И отно­ше­ние к Пуга­че­ву исто­ри­ка и писа­те­ля, худож­ни­ка и дра­ма­тур­га обу­слов­ли­ва­лось клас­со­вы­ми сим­па­ти­я­ми и анти­па­ти­я­ми.

Еме­льян Ива­но­вич Пуга­чев родил­ся на Дону в «доме деда сво­е­го» в ста­ни­це Зимо­вей­ской, в той самой Зимо­вей­ской, где за сто лет до него родил­ся дру­гой вождь мятеж­но­го кре­стьян­ства Сте­пан Тимо­фе­е­вич Разин. Зимо­вей­ская ста­ни­ца счи­та­лась еще в XIX в. «мало­рос­сий­ской», что сви­де­тель­ство­ва­ло о нали­чии сре­ди ее оби­та­те­лей нема­ло­го чис­ла пере­се­лен­цев с Укра­и­ны, а пере­хо­ды на Дон с Дне­пра «пове­лись у нас исста­ри». Воз­мож­но, что и семья Пуга­че­вых была укра­ин­ско­го про­ис­хож­де­ния. Деда Еме­лья­на Ива­но­ви­ча зва­ли Миха­и­ла Пугач, а «пугач» по-укра­ин­ски озна­ча­ет «филин».

Год рож­де­ния Пуга­че­ва мож­но уста­но­вить толь­ко со слов его само­го. На допро­сах, учи­нен­ных ему в 1774 г. в Яиц­ком город­ке и в Москве, он гово­рил, что «от роду» ему 32 года, что «счи­та­ет себе трид­цать тре­тий год». Сле­до­ва­тель­но, Еме­льян Ива­но­вич Пуга­чев родил­ся в 1742 г.

Семья Пуга­че­ва жила в Зимо­вей­ской ста­ни­це дав­но. Каза­ка­ми были и отец его, Иван Михай­ло­вич, и дед Миха­и­ло, про­зви­ще кото­ро­го Пугач обу­сло­ви­ло их фами­лию Пуга­че­вы.

Мать Пуга­че­ва, Анна Михай­лов­на, так­же была дон­ской казач­кой. Еме­льян был млад­шим сыном. Стар­ший сын Демен­тий рано женил­ся и отде­лил­ся от отца. Кста­ти заме­тим, что Демен­тий Ива­но­вич Пуга­чев «в зло­дей­стве его уча­стия не имел и слу­жил во вре­мя Турец­кой вой­ны поря­доч­но с долж­ной вер­но­стью», за что был осво­бож­ден от при­смот­ра, награж­ден 100 руб­ля­ми с при­ка­за­ни­ем впредь име­но­вать­ся «Демен­ти­ем Ива­но­вым».

Вышли замуж и ушли из дома и доче­ри Ива­на Михай­ло­ви­ча Улья­на и Федо­сья.

Пуга­че­вы, по сло­вам само­го Еме­лья­на Ива­но­ви­ча, «были про­стые каза­ки». Юность его про­шла в тру­де и бед­но­сти. Еще маль­чи­ком он помо­гал отцу, рабо­тал в поле и «боро­нил за отцом зем­лю». До сем­на­дца­ти лет Пуга­чев жил в доме отца, умер­ше­го спу­стя четы­ре года. В сем­на­дцать лет Пуга­чев начал казац­кую служ­бу и был запи­сан «в каза­ки … на место отца сво­е­го», ушед­ше­го в отстав­ку. На вто­ром году казац­кой служ­бы он женил­ся на доче­ри каза­ка Еса­у­лов­ской ста­ни­цы Софье Дмит­ри­евне Недю­же­вой. Жена Пуга­че­ва, чело­век «сла­бый … и тихий», уже через неде­лю про­во­жа­ла сво­е­го мужа в поход — моло­дой казак отправ­лял­ся в соста­ве коман­ды в Прус­сию, где он ока­зал­ся в вой­сках под коман­до­ва­ни­ем 3. Г. Чер­ны­ше­ва.

Впо­след­ствии имя гра­фа Заха­ра Чер­ны­ше­ва будет носить пуга­чев­ский пол­ков­ник яиц­кий казак Иван Ники­фо­ро­вич Зару­бин-Чика.

Шла Семи­лет­няя вой­на. Рус­ская армия сра­жа­лась про­тив прус­ских войск «ско­ро­па­ли­тель­но­го коро­ля» Фри­дри­ха II.

В пери­од воен­ных дей­ствий про­тив Прус­сии Пуга­чев нахо­дил­ся в коман­де дон­ских каза­ков под началь­ством пол­ков­ни­ка И. Ф. Дени­со­ва. За «отлич­ную про­вор­ность» Дени­сов взял Пуга­че­ва к себе в орди­нар­цы. Но когда одна­жды ночью во вре­мя стыч­ки с непри­я­те­лем в сума­то­хе ноч­но­го боя Пуга­чев упу­стил одну из лоша­дей Дени­со­ва, не спас­ла и «отлич­ная про­вор­ность» — по при­ка­зу пол­ков­ни­ка Пуга­чев был бит «нещад­но пле­тью». Так Пуга­чев впер­вые позна­ко­мил­ся с той жесто­ко­стью и бес­че­ло­веч­но­стью, кото­рая состав­ля­ла харак­тер­ную чер­ту кре­пост­ной Рос­сии и воз­глав­ляв­ше­го ее цариз­ма. Надо пола­гать, что эта пер­вая оби­да не мог­ла прой­ти бес­след­но для Пуга­че­ва. Три года Пуга­чев нахо­дил­ся в дей­ству­ю­щей армии. Он побы­вал в Торуне, Позна­ни, Шер­ми­цах, Кри­вом, Кобыл­ках. Пуга­чев участ­во­вал во мно­гих сра­же­ни­ях, но пуля и саб­ля щади­ли его и, по сло­вам само­го Пуга­че­ва, он не был «ничем не ранен».

В 1762 г. Пуга­чев вер­нул­ся в Зимо­вей­скую ста­ни­цу, где и про­жил око­ло полу­то­ра лет. В это вре­мя у него родил­ся сын Тро­фим.

В 1764 г. в соста­ве каза­чьей коман­ды он был отправ­лен в Поль­шу, где в Бело­рус­сии, вхо­див­шей тогда в состав Поль­ши, скры­ва­лись рус­ские ста­ро­ве­ры, вынуж­ден­ные поки­нуть роди­ну вслед­ствие пре­сле­до­ва­ний цер­ков­ных вла­стей и пра­ви­тель­ства. Из Поль­ши Пуга­чев вер­нул­ся домой, где про­жил четы­ре года, ино­гда направ­ля­ясь куда-либо в соста­ве каза­чьих «пар­тий».

В 1768 г. нача­лась вой­на с Тур­ци­ей. И вот Пуга­чев сно­ва садит­ся на коня. В коман­де пол­ков­ни­ка Е. Кутей­ни­ко­ва за храб­рость он полу­ча­ет млад­ший казац­кий офи­цер­ский чин хорун­же­го. Пуга­чев при­ни­мал уча­стие в ряде сра­же­ний с тур­ка­ми, в том чис­ле и в бою под Бен­де­ра­ми. Рус­ски­ми вой­ска­ми, дей­ство­вав­ши­ми здесь, коман­до­вал П. И. Панин. И кто мог знать в те вре­ме­на, что при­дет пора и не кто иной, как имен­но граф П. И. Панин, пол­ко­во­дец цар­ской армии, гроз­ный «усми­ри­тель» кре­стьян­ской вой­ны, вынуж­ден будет как рав­ный с рав­ным скре­стить свой меч с пол­ко­вод­цем вели­ко­го кре­стьян­ско­го воин­ства Пуга­че­вым, не так дав­но без­вест­ным хорун­жим! Прав­да, уже в те вре­ме­на у Пуга­че­ва про­яви­лось стрем­ле­ние чем-то отли­чить­ся, чем-то выде­лить­ся, «про­из­весть себя отлич­ным от дру­гих». Будучи «отлич­но про­вор­ным», он мог рас­счи­ты­вать на успех. И так как Пуга­че­ву «отлич­ным быть все­гда хоте­лось», то он не оста­но­вил­ся перед тем, что­бы одна­жды, хва­ста­ясь сво­ей дей­стви­тель­но хоро­шей саб­лей, заявить, что она пода­ре­на ему крест­ным отцом … Пет­ром Вели­ким! Не тогда ли у него роди­лась та неяс­ная мысль «отли­чить­ся», кото­рая сде­ла­ла крест­ни­ка Пет­ра Вели­ко­го импе­ра­то­ром Пет­ром Федо­ро­ви­чем?

На зим­них квар­ти­рах в Голой Камен­ке у Ели­за­вет­гра­да (ныне Киро­во­гра­да) Пуга­чев тяже­ло забо­лел — «гни­ли у него грудь и ноги» — и вско­ре вер­нул­ся домой, где жда­ла его семья: жена, сын Тро­фим и доче­ри Агра­фе­на и Хри­сти­на. Он при­е­хал в Чер­касск и пытал­ся уйти в отстав­ку, но его не отпу­сти­ли и пред­ло­жи­ли лечь в гос­пи­таль. Пуга­чев отка­зал­ся, пред­по­чи­тая лечить­ся «на сво­ем коште». Из Чер­кас­ска он напра­вил­ся к сест­ре Федо­сье. Она с мужем, каза­ком С. Н. Пав­ло­вым, жила в Таган­ро­ге, куда Пав­лов с дру­ги­ми каза­ка­ми был направ­лен «на веч­ное житье». Служ­ба в Таган­ро­ге была тяже­лой, и мно­гие каза­ки чис­ли­лись в бегах. И вот два каза­ка заду­ма­лись. Жить тяж­ко. Что делать? Надо уйти, бежать. Но куда? «На Русь?» — пой­ма­ют. «В Запо­рож­скую Сечь?» — без жены соску­чишь­ся, а с женой и там схва­тят. «В Прусь?» — не попа­дешь. Ока­за­лось, что един­ствен­но, куда мож­но бежать, — это «семей­ное» каза­чье вой­ско на Тере­ке.

Так и реши­ли. Но от реше­ния до пре­тво­ре­ния его в жизнь было дале­ко. Даже за пере­воз на «ногай­скую сто­ро­ну» Дона гро­зи­ла смерть. Пуга­чев пере­вез Пав­ло­ва, но сам за ним не после­до­вал. Не най­дя доро­ги, Пав­лов с това­ри­ща­ми вер­нул­ся, был аре­сто­ван и ука­зал на Пуга­че­ва, пере­вез­ше­го его на «ногай­скую сто­ро­ну». Зная, что ему гро­зит, Пуга­чев бежал в степь. Вер­нув­шись отту­да, он сам поехал в Чер­касск, что­бы снять с себя обви­не­ние в бег­стве, но был аре­сто­ван, бежал, скры­вал­ся в камы­шах, потом вер­нул­ся домой, спра­вед­ли­во рас­су­див, что здесь искать его не будут. Во всех этих поступ­ках ска­зы­ва­ет­ся нату­ра Пуга­че­ва сво­бо­до­лю­би­вая, упор­ная, настой­чи­вая, храб­рая, осто­рож­ная.

Пуга­чев стре­мит­ся уйти от пут, кото­ры­ми Петер­бург свя­зы­вал воль­но­лю­би­вых сынов Тихо­го Дона, най­ти тот обе­то­ван­ный край, где про­стой казак мог бы жить сво­бод­но и без­бед­но. И вот январь 1772 г. заста­ет его на Тере­ке в ста­ни­це Ищер­ской. На Тере­ке жило нема­ло пере­ве­ден­ных сюда дон­ских каза­ков, полу­чав­ших мень­шее жало­ва­нье, чем корен­ные тер­цы. Каза­ки вол­но­ва­лись. На схо­де несколь­ких ста­ниц каза­ки-ново­се­лы избра­ли Пуга­че­ва хода­та­ем по сво­им делам перед Госу­дар­ствен­ной воен­ной кол­ле­ги­ей. По доро­ге, в Моз­до­ке, он был аре­сто­ван, но, сумев при­влечь на свою сто­ро­ну кара­уль­но­го сол­да­та, бежал и в ско­ром вре­ме­ни ока­зал­ся в Зимо­вей­ской. Аре­сто­ван­ный и взя­тый на пору­ки каза­ком Худя­ко­вым, Пуга­чев сно­ва бежал. Так Пуга­чев ста­но­вит­ся для вла­стей фигу­рой оди­оз­ной, бун­та­рем и бег­ле­цом, чело­ве­ком опас­ным, за связь с кото­рым сле­до­ва­ло стро­го нака­зы­вать. И вот Пуга­чев на Укра­ине сре­ди ста­ро­об­ряд­цев и, нако­нец, в Бело­рус­сии, в Вет­ке. Здесь он про­был недол­го, все­го неде­лю. Неда­ле­ко от Вет­ки, на Доб­рян­ском фор­по­сте, цар­ские вла­сти орга­ни­зо­ва­ли при­ем воз­вра­ща­ю­щих­ся в Рос­сию бег­лых, при­вле­чен­ных ука­за­ми Ека­те­ри­ны II. Пуга­чев явил­ся к комен­дан­ту Доб­рян­ско­го фор­по­ста, назвал­ся сво­им име­нем, но ука­зал, что он уро­же­нец Поль­ши.

Вме­сте с дру­гим «выход­цем» бег­лым сол­да­том А. С. Лога­че­вым его напра­ви­ли в каран­тин. На Доб­рян­ском фор­по­сте у Пуга­че­ва роди­лась мысль объ­явить себя Пет­ром III. Еще до бег­ства в Вет­ку Пуга­чев узнал, что Яик «пому­тил­ся» и каза­ки «бун­то­ва­ли и уби­ли гене­ра­ла». Слух о вол­не­нии яиц­ко­го каза­че­ства он не оста­вил без вни­ма­ния.

Но поче­му ему при­шла в голо­ву мысль высту­пить не под сво­им име­нем, а под име­нем импе­ра­то­ра Пет­ра III?

Как толь­ко клас­со­вая борь­ба в Рос­сии ста­ла выли­вать­ся в гран­ди­оз­ные кре­стьян­ские вой­ны, их руко­во­ди­те­ли высту­па­ли от име­ни царя. Болот­ни­ков назы­вал себя «боль­шим вое­во­дой» царя Дмит­рия Ива­но­ви­ча, под име­нем кото­ро­го дей­ство­ва­ли само­зван­цы, являв­ши­е­ся став­лен­ни­ка­ми поль­ских панов. Разин высту­пал от име­ни царе­ви­ча Алек­сея Алек­се­е­ви­ча.

Пуга­чев не высту­пал от име­ни царя — он был сам «царем», Тре­тьим импе­ра­то­ром«. Само­зван­ство, широ­ко рас­про­стра­нен­ное в Рос­сии XVII-XVIII вв., отра­жа­ло при­су­щий рус­ско­му кре­стья­ни­ну того вре­ме­ни наив­ный монар­хизм, его пат­ри­ар­халь­ную веру в »хоро­ше­го царя", веру в то, что царь-то хорош, но пло­хи бояре да дво­ряне.

Ф. Энгельс писал: «Рус­ский народ … устра­и­вал, прав­да, бес­чис­лен­ные раз­роз­нен­ные кре­стьян­ские вос­ста­ния про­тив дво­рян­ства и про­тив отдель­ных чинов­ни­ков, но про­тив царя — нико­гда, кро­ме тех слу­ча­ев, когда во гла­ве наро­да ста­но­вил­ся само­зва­нец, и тре­бо­вал себе тро­на. Послед­нее круп­ное кре­стьян­ское вос­ста­ние при Ека­те­рине II было воз­мож­но лишь пото­му, что Еме­льян Пуга­чев выда­вал себя за ее мужа, Пет­ра III, буд­то бы не уби­то­го женой, а толь­ко лишен­но­го тро­на и поса­жен­но­го в тюрь­му, из кото­рой он, одна­ко, бежал».*

* (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочи­не­ния, изд. 2, т. 18, стр. 547.)

Пуга­чев отнюдь не был пер­вым само­зван­ным Пет­ром Федо­ро­ви­чем — его пред­ше­ствен­ни­ка­ми было семь «Пет­ров III» и один «Петр II».

На пер­вых допро­сах, желая отве­сти от себя обви­не­ние в ини­ци­а­ти­ве взя­тия на себя име­ни покой­но­го импе­ра­то­ра, Пуга­чев назы­вал име­на куп­ца Кожев­ни­ко­ва, сол­да­та Лога­че­ва, каза­ка Доло­ти­на, Коров­ки и др., ука­зы­вая, что они яко­бы заме­ти­ли в нем сход­ство с Пет­ром III и посо­ве­то­ва­ли взять его имя. Затем Пуга­чев отка­зал­ся от этих пока­за­ний, заяв­ляя, что на всех этих людей он «пока­зал лож­но».

Учи­ты­вая склон­ность к фан­та­зи­ро­ва­нию и живое вооб­ра­же­ние Пуга­че­ва, его стрем­ле­ние отли­чить­ся, вряд ли мож­но сомне­вать­ся в том, что идея само­зван­ства ему не была под­ска­за­на кем-либо со сто­ро­ны, а воз­ник­ла у него на Доб­рян­ском фор­по­сте. Впо­след­ствии на очной став­ке с Лога­чё­вым Пуга­чев под­твер­дил, что послед­ний «ника­ко­го мое­го зло­го умыс­ла не знал». «Злым умыс­лом» и была идея само­зван­ства, завла­дев­шая Пуга­че­вым.

Было вре­мя, когда Пуга­чев выда­вал себя за крест­ни­ка Пет­ра Вели­ко­го. Но тогда это вызы­ва­ло лишь смех. При­дет пора, и, взяв имя вну­ка Пет­ра I, «рожак» Зимо­вей­ской ста­ни­цы Еме­льян Пуга­чев вызо­вет на лицах дво­рян не усмеш­ку, а ужас.

12 авгу­ста 1772 г., после окон­ча­ния каран­ти­на, Пуга­чев полу­чил пас­порт и вме­сте с Лога­че­вым, с кара­ва­ем хле­ба на доро­гу, отпра­вил­ся в Малы­ков­скую волость (Малы­ков­ка — ныне город Вольск Сара­тов­ской обла­сти). Еха­ли через Глу­хов, Чер­ни­гов­ку Валуй­ско­го уез­да, ста­ни­цу Гла­зу­нов­скую на Дону и, нако­нец, через Сара­тов добра­лись до Малы­ков­ки. По пути Пуга­чев рас­про­стра­нял слу­хи, что он бога­тый купец, чело­век быва­лый, пови­дав­ший и Царь­град (Кон­стан­ти­но­поль) и Еги­пет. Из Малы­ков­ки надо было ехать в Сим­бирск «запи­сать­ся». Пуга­чев со сво­им спут­ни­ком попро­сил раз­ре­ше­ния остать­ся в Малы­ков­ке и, полу­чив его, напра­вил­ся к ста­ро­об­ряд­че­ско­му игу­ме­ну Фила­ре­ту в Мечет­ную сло­бо­ду (ныне город Пуга­чев Сара­тов­ской обла­сти). Встре­тить­ся с Фила­ре­том Пуга­че­ву сове­то­ва­ли рас­коль­ни­ки Кожев­ни­ков и Коров­ка. Пуга­чев рас­ска­зал Фила­ре­ту о том, что он дума­ет пред­ло­жить яиц­ким каза­кам уйти на Кубань как неко­гда, при Пет­ре Вели­ком, ушли участ­ни­ки вос­ста­ния Була­ви­на — дон­ские каза­ки под пред­во­ди­тель­ством Игна­та Некра­со­ва («некра­сов­цы»). Это был реши­тель­ный шаг — зем­ли Куба­ни тогда при­над­ле­жа­ли Тур­ции. Поки­нуть роди­ну и уйти в «Туреч­чи­ну» решил­ся бы дале­ко не каж­дый. Фила­рет согла­сил­ся с ним. «Яиц­ким каза­кам вели­кое разо­ре­ние», и «они де с тобой с радо­стью пой­дут», — гово­рил он Пуга­че­ву.

Пуга­чев все боль­ше убеж­дал­ся, что на Яике «ско­рей, чем в дру­гом месте, его при­зна­ют и помо­гут».

Тяже­лые вре­ме­на пере­жи­ва­ло яиц­кое каза­че­ство. Все обре­ме­ни­тель­ней ста­но­ви­лась казац­кая служ­ба, все боль­ше утвер­жда­лось «регу­ляр­ство», угро­жав­шее пре­вра­тить воль­ных каза­ков в сол­дат регу­ляр­ной армии, все силь­ней ощу­ща­лось хозяй­ни­ча­нье казац­кой стар­ши­ны, все труд­ней ста­но­ви­лось жить. И про­стые каза­ки, каза­ки «вой­ско­вой руки», ста­ли «непо­слуш­ной сто­ро­ной». Обостря­лись клас­со­вые про­ти­во­ре­чия на Седом Яике. В янва­ре 1772 г. здесь вспых­ну­ло вос­ста­ние. Гене­рал Трау­бен­берг при­ка­зал открыть артил­ле­рий­ский огонь по каза­кам «вой­ско­вой руки». Это сто­и­ло жиз­ни ему, ата­ма­ну Там­бов­це­ву и дру­гим стар­ши­нам «послуш­ной сто­ро­ны». Несколь­ко меся­цев в Яиц­ком город­ке хозя­и­ном были каза­ки «непо­слуш­ной сто­ро­ны», но, раз­би­тые у Ембу­ла­тов­ки вой­ска­ми гене­ра­ла Фрей­ма­на, вынуж­де­ны были отсту­пить. В Яиц­кий горо­док вошли пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска. Нача­лась рас­пра­ва. Вой­ско­вой круг был упразд­нен. Шли аре­сты. Не толь­ко тюрь­мы, но и гости­ные дво­ры были пере­пол­не­ны заклю­чен­ны­ми каза­ка­ми. Каза­ки раз­бе­га­лись по степ­ным хуто­рам. Яиц­кий горо­док пустел.

Вла­сти вели след­ствен­ное дело о «бун­те». Каза­ки «вой­ско­вой руки» с ужа­сом ожи­да­ли судей­ско­го при­го­во­ра. Каж­дый опа­сал­ся за себя, за свою семью. Но каза­че­ство не сло­жи­ло ору­жия и гото­ви­лось к реши­тель­но­му наступ­ле­нию. Обста­нов­ка на Яике оста­ва­лась напря­жен­ной. Это был не эпи­лог, а про­лог вос­ста­ния. Не слу­чай­но сре­ди каза­ков «непо­слуш­ной (вой­ско­вой) сто­ро­ны» дей­ство­ва­ли буду­щие актив­ные участ­ни­ки кре­стьян­ской вой­ны: Пер­фи­льев, Шига­ев, Витош­нов. Каза­че­ство жда­ло слу­чая, что­бы взять­ся за ору­жие. И слу­чай пред­ста­вил­ся. На Яике появил­ся «набег­лый царь» — Пуга­чев, порож­ден­ный каза­че­ством и воз­гла­вив­ший его дви­же­ние.

Бесе­да с Фила­ре­том под­толк­ну­ла Пуга­че­ва. Он решил дей­ство­вать.

Пуга­чев напра­вил­ся в Яиц­кий горо­док. Недо­ез­жая 60 верст до Яиц­ко­го город­ка, Пуга­чев оста­но­вил­ся на уме­те (посто­я­лом дво­ре) пахот­но­го сол­да­та Сте­па­на Обо­ля­е­ва, по про­зви­щу Ере­ми­на Кури­ца. Пуга­чев выда­вал себя за куп­ца. Его инте­ре­со­ва­ло, как живут яиц­кие каза­ки. Обо­ля­ев нари­со­вал мрач­ную кар­ти­ну. Пуга­чев спро­сил, не пой­дут ли за ним яиц­кие каза­ки к некра­сов­цам на Кубань? Полу­чив утвер­ди­тель­ный ответ, он попро­сил позна­ко­мить его с каза­ка­ми. Вско­ре на умет при­шли каза­ки бра­тья Заклад­но­вы. Они ска­за­ли Пуга­че­ву, что яиц­кие каза­ки соби­ра­ют­ся «всем вой­ском бежать в Аст­ра­бад», в Пер­сию. Заклад­но­вы охот­но отклик­ну­лись на пред­ло­же­ние Пуга­че­ва уйти на Кубань. Реши­ли дер­жать все в сек­ре­те.

22 нояб­ря 1772 г. Пуга­чев с попут­чи­ком Филип­по­вым при­е­хал в Яиц­кий горо­док и оста­но­вил­ся в доме у каза­ка — ста­ро­ве­ра Дени­са Сте­па­но­ви­ча Пья­но­ва.

Яиц­кий горо­док жил тре­вож­ной, напря­жен­ной жиз­нью. Жесто­кие репрес­сии обру­ши­лись на каза­че­ство. Жда­ли новых, еще более тяж­ких кар — цари­ца долж­на была утвер­дить «сен­тен­ции», обре­кав­шие Яик на суро­вые испы­та­ния.

В такой обста­нов­ке, когда каза­ки пере­хо­ди­ли от отча­я­ния к надеж­де, по Яику пополз­ли слу­хи об «объ­явив­шем­ся» в Цари­цыне «Пет­ре Федо­ро­ви­че». Им был бег­лый кре­стья­нин Федот Бого­мо­лов. Одни гово­ри­ли, что «Пет­ра Федо­ро­ви­ча» схва­ти­ли в Цари­цыне и засек­ли, дру­гие утвер­жда­ли, что он скрыл­ся. Эти­ми слу­ха­ми Пья­нов поде­лил­ся с Пуга­че­вым. Пуга­чев насто­ро­жил­ся. Он заявил, что «госу­дарь» спас­ся и в Петер­бур­ге, и в Цари­цыне. Пуга­чев гово­рил Пья­но­ву: «Как де вам, яиц­ким каза­кам, не стыд­но, что вы тер­пи­те такое при­тес­не­ние…». Он сове­то­вал каза­кам уйти в «турец­кую область», на реку Лабу, обе­щая каж­до­му каза­ку по 12 руб­лей. На вопрос изум­лен­но­го Пья­но­ва, где он добу­дет столь­ко денег, Пуга­чев отве­тил, что он «загра­нич­ный тор­го­вый чело­век» и в день­гах не нуж­да­ет­ся. Пья­нов заве­рил сво­е­го собе­сед­ни­ка, что каза­ки охот­но уйдут на Кубань, где дав­но уже обос­но­ва­лись ушед­шие в «Туреч­чи­ну» каза­ки-ста­ро­ве­ры. Уви­дев в Пья­но­ве еди­но­мыш­лен­ни­ка, Пуга­чев решил риск­нуть: «Вот, слу­шай, Денис Сте­па­ныч, хоть пове­да­ешь ты каза­кам, хоть не пове­да­ешь, как хочешь, толь­ко знай, что я — госу­дарь Петр III».

Так Пуга­чев впер­вые назвал себя импе­ра­то­ром. На вопрос изум­лен­но­го Пья­но­ва, как же спас­ся «госу­дарь», Пуга­чев отве­тил, что его спас­ла гвар­дия, взяв «под кара­ул, а капи­тан Мас­лов отпу­стил».

Пья­нов пого­во­рил «с хоро­ши­ми людь­ми». Реши­ли подо­ждать до рож­де­ства, когда каза­ки собе­рут­ся на баг­ре­нье (лов рыбы). Тогда они и «при­мут» Пуга­че­ва. Пуга­чев отпра­вил­ся в обрат­ный путь. В Малы­ко­ве, по доно­су Филип­по­ва, он был схва­чен. Его обви­ни­ли в наме­ре­нии уве­сти яиц­ких каза­ков на Кубань. Пуга­чев кате­го­ри­че­ски отри­цал свою вину, заяв­ляя, что он толь­ко рас­ска­зы­вал о том, как неко­гда увел на Кубань дон­ских каза­ков Игнат Некра­сов. Из Малы­ков­ки Пуга­че­ва отпра­ви­ли в Сим­бирск, отту­да в Казань, где в янва­ре 1773 г. заклю­чи­ли в тюрем­ные «покои». Пуга­че­ву уда­лось уста­но­вить связь с куп­цом-ста­ро­об­ряд­цем Васи­ли­ем Щело­ко­вым, кото­ро­го ему реко­мен­до­вал Фила­рет. Щело­ков наве­стил Пуга­че­ва. Зная при­вер­жен­ность к «ста­рой вере» сво­е­го буду­ще­го покро­ви­те­ля, Пуга­чев ска­зал ему, что сидит в тюрь­ме «по поклеп­но­му делу да за крест и боро­ду» и про­сил заступ­ни­че­ства. Щело­ков обе­щал помочь рев­ни­те­лю «ста­рой веры» из дон­ских каза­ков, но осо­бой актив­но­сти не про­явил. Вско­ре Пуга­чев забо­лел, и, по его прось­бе, с него сня­ли руч­ные кан­да­лы и заме­ни­ли тяже­лые нож­ные кан­да­лы лег­ки­ми. Во вто­рой поло­вине мар­та Пуга­че­ва в сопро­вож­де­нии сол­да­та отпус­ка­ли бро­дить по горо­ду «для про­ше­ния мило­сты­ни». Потом колод­ни­ков ста­ли посы­лать рабо­тать на Арское поле.

У Пуга­че­ва воз­ник­ла мысль о побе­ге. Она укре­пи­лась в нем при виде колод­ни­ка, нака­зан­но­го кну­том. Ею он поде­лил­ся с колод­ни­ком Дру­жи­ни­ным. Тот согла­сил­ся. В трез­вом, спо­кой­ном, сдер­жан­ном, сми­рен­ном колод­ни­ке, постра­дав­шем за «крест и боро­ду», вряд ли кто мог уви­деть буду­ще­го вождя кре­стьян­ской вой­ны. И мень­ше все­го думал о буду­щем заклю­чен­но­го в «чер­ной тюрь­ме» бег­ло­го дон­ско­го каза­ка казан­ский губер­на­тор Яков Лари­о­но­вич фон Брандт. Это вид­но из того, что толь­ко 21 мар­та он удо­су­жил­ся напи­сать о Пуга­че­ве в Сенат. В сво­ем пись­ме Брандт рас­це­ни­вал раз­го­во­ры Пуга­че­ва с Филип­по­вым о сво­их пла­нах в отно­ше­нии яиц­ко­го каза­че­ства как пья­ную бол­тов­ню неве­же­ствен­но­го каза­ка и счи­тал воз­мож­ным нака­зать его кну­том и отпра­вить на посто­ян­ное житель­ство в Сибирь.

Петер­бург санк­ци­о­ни­ро­вал пред­ло­же­ние казан­ско­го губер­на­то­ра. По имен­но­му ука­зу Ека­те­ри­ны II при­ка­зы­ва­лось «уче­нить» Пуга­че­ву «нака­за­ние плетьми», отпра­вить в Пелым, «где упо­треб­лять его в казен­ную рабо­ту … давая за то ему в про­пи­та­ние по три копей­ки в день». Пись­мо гене­рал-про­ку­ро­ра Вязем­ско­го с «имен­ным пове­ле­ни­ем» импе­ра­три­цы Брандт полу­чил 3 июня, но «испол­не­ние по тому ука­зу не было учи­не­но» — 29 мая Пуга­чев с Дру­жи­ни­ным, под­го­во­рив одно­го сол­да­та и напо­ив до пья­на дру­го­го, бежа­ли в кибит­ке. Это был чет­вер­тый побег Пуга­че­ва.

О бег­стве Пуга­че­ва Брандт не торо­пил­ся сооб­щить в Петер­бург, но, когда пись­мо все же при­шло в сто­ли­цу, на этот раз в Петер­бур­ге луч­ше, чем в Каза­ни, поня­ли, какую опас­ность суще­ству­ю­ще­му строю несет «рожак» Зимо­вей­ской ста­ни­цы бег­лый дон­ской казак Еме­льян Ива­но­вич Пуга­чев.

Уже тогда кое-кто в Петер­бур­ге пони­мал, что Пуга­чев — «про­ныр­ли­вый и в сво­ем роде пре­хит­рый и замыс­ло­ва­тый». Пока шла пере­пис­ка об «утек­ле­цах», Пуга­чев через Алат, Кот­лов­ку и Сар­са­сы по Каме вер­нул­ся на юго-восток, про­ехал мимо Яиц­ко­го город­ка и повер­нул на Тало­вый умет. В кон­це июля или нача­ле авгу­ста (меж­ду «Пет­ро­вым днем» и «Успе­нье­вым днем») Пуга­чев был уже у сво­е­го ста­ро­го зна­ко­мо­го Обо­ля­е­ва.

Пуга­чев при­е­хал на Тало­вый умет в кибит­ке, запря­жен­ной парой лоша­дей. «Пла­тье на нем было кре­стьян­ское, каф­тан сер­мяж­ный, кушак вер­блю­жий, шля­па рас­пу­щен­ная, рубаш­ка кре­стьян­ская, хол­стин­ная, у кото­рой ворот вышит был шел­ком, напо­до­бие как у вер­хо­вых мужи­ков, на ногах коты и чул­ки шер­стя­ные белые».

Нелег­ким был жиз­нен­ный путь Пуга­че­ва. «Где да где уж я не был, и какой нуж­ды не потер­пел! Был холо­ден и голо­ден, в тюрь­мах сколь­ко сидел — уж толь­ко одно­му богу вести­мо», — гово­рил Пуга­чев. Но в жиз­ни его про­ис­хо­дит пере­лом. До сих пор он искал воли, хоро­шей жиз­ни, искал бла­го­дат­ный край, зем­лю обе­то­ван­ную. Она ему мере­щи­лась на Тере­ке и в Бес­са­ра­бии, в Бело­рус­сии, в Вет­ке, и на Ирги­зе, на Куба­ни и на Лабе, в «турец­кой сто­роне», как неко­гда в «пер­сид­ской сто­роне», у «кызыл-башей» пытал­ся сто лет до это­го разыс­кать ее его зем­ляк Сте­пан Тимо­фе­е­вич Разин.

Поис­ка­ми воль­ной, сво­бод­ной жиз­ни в годы стран­ство­ва­ний и ски­та­ний Пуга­чев отдал дань той фор­ме соци­аль­но­го про­те­ста тру­до­во­го люда, той фор­ме его клас­со­вой борь­бы с кре­пост­ни­че­ской систе­мой, кото­рая нахо­дит про­яв­ле­ние в бег­стве, в стрем­ле­нии уйти от этой систе­мы, уйти в бук­валь­ном смыс­ле, уйти в такие края, где она еще не успе­ла утвер­дить­ся. Но имен­но эти годы ски­та­ний убе­ди­ли Пуга­че­ва в том, что таких земель нет, что «по всей Рос­сии чернь бед­ная тер­пит вели­кие оби­ды разо­ре­ния». Уйти неку­да — всю­ду чинов­ни­ки и офи­це­ры, суды и тюрь­мы, всю­ду полу­го­лод­ная жизнь, нище­та, страх, неуве­рен­ность в зав­траш­нем дне, всю­ду наси­лие, ложь, всю­ду изло­ман­ные, исстра­дав­ши­е­ся люди, поте­ряв­шие веру в спра­вед­ли­вость и чест­ность. Пуга­чев стал пони­мать, что надо не ухо­дить от это­го мира гне­та и нище­ты — уйти неку­да — а бороть­ся с ним, нис­про­верг­нуть его, добить­ся воли. В сво­их ски­та­ни­ях, стал­ки­ва­ясь с кре­стья­на­ми и сол­да­та­ми, работ­ны­ми людь­ми и колод­ни­ка­ми, каза­ка­ми и рас­коль­ни­ка­ми, Пуга­чев все боль­ше и боль­ше убеж­дал­ся в том, что народ подо­бен поро­хо­во­му погре­бу.

Кто под­не­сет факел?

У Пуга­че­ва нашлось доста­точ­но муже­ства, сме­ло­сти и разу­ма для того, что­бы под­нять и воз­гла­вить вос­ста­ние.

Пре­бы­ва­ние Пуга­че­ва на Тало­вом уме­те у Обо­ля­е­ва и посе­ще­ние им Пья­но­ва не оста­лись без послед­ствий для Яиц­ко­го город­ка. Таясь, «с опас­кой» каза­ки пере­да­ва­ли друг дру­гу вести, что «госу­дарь был у Пья­но­ва в доме». О слу­хах, будо­ра­жив­ших каза­ков, зна­ли и вла­сти. Вель­мож­ный Петер­бург нерв­ни­чал. По ука­зу I Воен­ной кол­ле­гии, Рейн­сдорп разыс­ки­вал Пуга­че­ва, а комен­дант Яиц­ко­го город­ка И. Д. Симо­нов выслал для поим­ки опас­но­го «утек­ле­ца» «при­стой­ные коман­ды».

Но Пуга­чев не соби­рал­ся поки­нуть Яик. Тяга к яиц­ко­му каза­че­ству, кото­рое толь­ко недав­но под­ни­ма­лось, да и теперь еще не успо­ко­и­лось, при­ве­ла Пуга­че­ва вновь на Тало­вый умет «Ерё­ми­ной Кури­цы». Толь­ко теперь нашел здесь себе при­ют не дон­ской казак, не купец, а «госу­дарь Петр Федо­ро­вич». О том, что на посто­я­лом дво­ре «объ­явил­ся» сам госу­дарь, узна­ли и его хозя­ин, и работ­ни­ки — бег­лые кре­стьяне, и каза­ки Заклад­но­вы, Д. Кара­ва­ев, С. Куниш­ни­ков, И. Н. Зару­бин-Чика, М. Шига­ев и др. Вери­ли ли каза­ки, что в про­стом кре­стьян­ском пла­тье, в поскон­ной руба­хе сто­ит перед ними под­лин­ный «Тре­тий импе­ра­тор» — Петр Федо­ро­вич? Скры­вал ли перед ними Пуга­чев то, что сам он — плоть от пло­ти и кровь от кро­ви каза­че­ства, а отнюдь не чудом спас­ший­ся от рук убийц, подо­слан­ных его женой Ека­те­ри­ной, гол­ш­тин­ский гер­цог и «слу­чай­ный гость рус­ско­го пре­сто­ла» Петр III?

Нет, пер­вых яиц­ких каза­ков, ото­звав­ших­ся на его при­зыв, Пуга­чев не обма­ны­вал. Им он ска­зал, что он — про­стой дон­ской казак Еме­льян Ива­нов Пуга­чев, содер­жал­ся в Казан­ской тюрь­ме, отку­да бежал, ски­тал­ся по сте­пям и теперь ищет убе­жи­ща от пре­сле­ду­ю­щих его вла­стей.

Пуга­чев «насто­я­ще­го сво­е­го име­ни не таил» ни от Кара­ва­е­ва, ни от Шига­е­ва, ни от Зару­би­на-Чики. Зна­ли об этом Д. Лысов, И. Улья­нов, И. Поно­ма­рев, буду­щий тесть Пуга­че­ва П. Куз­не­цов. Каза­кам было без­раз­лич­но, высту­па­ет ли перед ними под­лин­ный импе­ра­тор Петр Федо­ро­вич или дон­ской казак, при­няв­ший его имя. Важ­но было, что он ста­но­вил­ся зна­ме­нем в их борь­бе за свои пра­ва и воль­но­сти, а кто он на самом деле — не все ли рав­но? «Лишь быть в доб­ре … вой­ско­во­му наро­ду», — так рас­суж­да­ли каза­ки. Им, види­мо, даже нра­ви­лось то, что «госу­дарь» — свой брат, про­стой казак. Вот поче­му в пове­де­нии каза­ков по отно­ше­нию к Пуга­че­ву пер­вое вре­мя наблю­да­ет­ся какая-то стран­ная смесь ува­же­ния, ока­зы­ва­е­мо­го госу­да­рю, с обра­ще­ни­ем, харак­тер­ных для людей, рав­ных друг дру­гу. Гово­ри­ли с ним «без опас­ки», ходи­ли в шап­ках, сиде­ли рядом, и «госу­дарь» еще не давал цело­вать руку.

Но так было в отно­ше­нии толь­ко тех пер­вых при­мкнув­ших к Пуга­че­ву каза­ков, кото­рые долж­ны были знать прав­ду. Кто при­хо­дил позд­нее, тот заста­вал на уме­те «импе­ра­то­ра Пет­ра Федо­ро­ви­ча», кото­рый пока­зы­вал «цар­ские зна­ки» — память о тех вре­ме­нах, когда у него боле­ли и «гни­ли» грудь и ноги. И каза­ки вери­ли или дела­ли вид, что верят и ему само­му, и «цар­ским зна­кам», кото­рые, как пола­гал рус­ский люд, отли­ча­ют про­сто смерт­но­го от царя. Так каза­ки реши­ли «при­нять в вой­ско появив­ше­го­ся госу­да­ря, хоть бы он под­лин­ной или непод­лин­ной был». Пуга­чев при­вел при­е­хав­ших к нему каза­ков к при­ся­ге. Доста­ли склад­ни (ико­ны), и, стоя на коле­нях, каза­ки при­нес­ли при­ся­гу. «Госу­дарь», тоже став на коле­ни, обе­щал жало­вать яиц­ких каза­ков рекой Яиком с при­то­ка­ми, луга­ми, зем­ля­ми, уго­дья­ми, солью и вос­ста­но­вить все их воль­но­сти.

С Тало­во­го уме­та Пуга­чев пере­ехал на хутор бра­тьев Кожев­ни­ко­вых, отту­да на реку Уси­ху. Сюда съез­жа­лись «вер­ные» люди: каза­ки В. Коно­ва­лов, И. Почи­та­лин, И. Хар­чев, К. Фео­фа­нов и др., кал­мык Сюзюк Мала­ев, тата­рин Барын Муста­ев, баш­кир Идыр Бай­ме­ков, его при­ем­ный сын турк­мен Бол­тай. Иван Почи­та­лин стал пер­вым сек­ре­та­рем негра­мот­но­го Пуга­че­ва, а «тол­мачь» Бол­тай — «пис­цом татар­ско­го язы­ка».

Пер­вые пуга­чев­цы дей­ство­ва­ли быст­ро, реши­тель­но, энер­гич­но. Пуга­че­ву вез­ли зна­ме­на, одеж­ду, направ­ля­ли каза­ков. Все стре­ми­лись «под­пра­вить сизо­му орлу кры­лья». Каза­ков, соглас­ных «при­нять» Пуга­че­ва, ста­но­ви­лось все боль­ше и боль­ше. «Ста­ри­ки» из «вой­ско­вой сто­ро­ны» раз­ра­ба­ты­ва­ли план выступ­ле­ния Пуга­че­ва, когда все «пой­дут на плав­ную» (лов рыбы). Но и вла­сти не дре­ма­ли. К хуто­ру Кожев­ни­ко­вых, где не так дав­но жил Пуга­чев, спе­шил отряд пра­ви­тель­ствен­ных войск. Пуга­чев узнал об этом.

«Каза­ки, на кони!» — ско­ман­до­вал Пуга­чев.

Выеха­ли в степь, но куда путь дер­жать? Поеха­ли на хутор к Тол­ка­че­вым. Пуга­чев вол­но­вал­ся — ведь они еха­ли на хутор «соби­рать народ», а у них не было ника­ко­го пись­мен­но­го обра­ще­ния к наро­ду. «Ну-ка, Почи­та­лин, напи­ши хоро­шень­ко», — обра­тил­ся он к сво­е­му буду­ще­му сек­ре­та­рю. Каза­ки оста­но­ви­лись в поле, и Почи­та­лин «писал, что хотел». Но Почи­та­лин знал, что Пуга­чев обе­щал каза­кам «реки, моря, леса, крест и боро­ду», «ибо сие для яиц­ких каза­ков надоб­но», и, есте­ствен­но, писал пер­вый мани­фест «в силе» обе­ща­ний «Пет­ра Тре­тье­го». Нако­нец, мани­фест был состав­лен. Его надо было под­пи­сать негра­мот­но­му Пуга­че­ву. Обыч­ная наход­чи­вость не изме­ни­ла ему — он при­ка­зал Почи­та­ли­ну под­пи­сать мани­фест, так как ему, «госу­да­рю», «под­пи­сы­вать невоз­мож­но до самой Моск­вы», а поче­му — «в этом вели­кая при­чи­на». Тут же Почи­та­лин зачи­тал мани­фест. Всем каза­кам он «пон­дра­вил­ся боль­но», и они в один голос гово­ри­ли, что «Почи­та­лин горазд боль­но писать».

В ночь на 16 сен­тяб­ря при­бы­ли на хутор Тол­ка­че­вых. Здесь утром с речью перед каза­ка­ми высту­пил Пуга­чев. Он при­зы­вал каза­ков послу­жить ему верой и прав­дой, жало­вал их река­ми и тра­ва­ми, денеж­ным жало­ва­ньем, хле­бом, свин­цом, поро­хом и обе­щал «воль­ность вос­ста­но­вить» и обес­пе­чить всем «бла­го­ден­ствие».

Пуга­чев при­ка­зал Почи­та­ли­ну про­честь вновь мани­фест. Все слу­ша­ли «весь­ма при­леж­но».

Пуга­чев спро­сил: «Што, хоро­шо-ль?». Каза­ки хором отве­ти­ли, что хоро­шо, и обе­ща­ли слу­жить вер­но.

Утром 17 сен­тяб­ря на хутор Тол­ка­че­вых собра­лось чело­век шесть­де­сят каза­ков, кал­мы­ков и татар. Сно­ва зачи­ты­ва­ли мани­фест. Этот мани­фест, поме­чен­ный 17 сен­тяб­ря 1773 г., дошел до нас. «Импе­ра­тор Петр Федо­ро­вич» жало­вал каза­ков, кал­мы­ков и татар рекой Яиком, зем­лей, тра­ва­ми и вся­ким «жало­ва­ньем». В этот же день вой­ско Пуга­че­ва дви­ну­лось на Яиц­кий горо­док.

Нача­лась кре­стьян­ская вой­на.

Пора­жа­ет та исклю­чи­тель­ная сме­лость, с кото­рой дей­ство­ва­ли Пуга­чев и его сорат­ни­ки. Надо было свя­то верить в право­ту сво­е­го дела, в актив­ную под­держ­ку со сто­ро­ны каза­че­ства и нерус­ских народ­но­стей для того, что­бы с таким мало­чис­лен­ным отря­дом бро­сить вызов всей кре­пост­ной Рос­сии и высту­пить в поход на оплот пра­ви­тель­ства на Яике — Яиц­кий горо­док.

Сме­лость Пуга­че­ва, его ум, стре­ми­тель­ность, наход­чи­вость и энер­гия заво­е­ва­ли серд­ца всех, кто стре­мил­ся сбро­сить с себя гнет кре­пост­ни­че­ства. Вот поче­му народ под­дер­жал недав­не­го про­сто­го дон­ско­го каза­ка, а теперь «импе­ра­то­ра Пет­ра Федо­ро­ви­ча».

Отряд Пуга­че­ва дви­гал­ся на Яиц­кий горо­док. Впе­ре­ди еха­ли зна­ме­нос­цы. На зна­ме­нах нашит был «крест рас­коль­ни­чий». За зна­ме­нос­ца­ми ехал Пуга­чев. На Чаган­ском фор­по­сте про­изо­шла встре­ча Пуга­че­ва с мул­лой Заби­ром, послан­цем казах­ско­го хана Нур-Али. Забир бывал в Москве и Петер­бур­ге и видел Пет­ра III. Пуга­чев риск­нул и спро­сил, узнал ли мул­ла в нем госу­да­ря. «Как не узнать! Я узнал, что ты госу­дарь». Пуга­чев облег­чен­но вздох­нул — он выиг­рал. На пред­ло­же­ние Идер­кея Бай­ме­ко­ва напи­сать Нур-Али пись­мо с тре­бо­ва­ни­ем при­слать вои­нов Пуга­чев отве­тил: «Хоро­шо послать, да кто же пись­ма то напи­шет?». Пись­ма напи­сал при­ем­ный сын Идер­кея Бай­ме­ко­ва «писец» Бол­тай. 18 сен­тяб­ря отряд Пуга­че­ва занял Буда­рин­ский фор­пост, рас­по­ло­жен­ный в 5 вер­стах от Яиц­ко­го город­ка.

Пуга­чев стре­мил­ся избе­жать кро­во­про­ли­тия. Казак Петр Боков повез его мани­фест, но офи­це­ры отка­за­лись про­чи­тать мани­фест каза­кам. Тогда каза­ки ста­ли пере­хо­дить на сто­ро­ну Пуга­че­ва.

Сре­ди них были буду­щие актив­ные руко­во­ди­те­ли кре­стьян­ской вой­ны Андрей Витош­нов, Мак­сим Шига­ев, Андрей Овчин­ни­ков. Днем и ночью, явно и тай­но каза­ки поки­да­ли Яиц­кий горо­док и ухо­ди­ли в стан вос­став­ших. И все же гар­ни­зон Яиц­ко­го город­ка, и «вер­ные» каза­ки под коман­до­ва­ни­ем пол­ков­ни­ка Симо­но­ва чис­лен­но в два раза пре­вос­хо­ди­ли вой­ско вос­став­ших. И — самое важ­ное — у Пуга­че­ва не было ни одной пуш­ки. Штурм Яиц­ко­го город­ка, пред­при­ня­тый вос­став­ши­ми 19 сен­тяб­ря, не увен­чал­ся успе­хом — ска­за­лось отсут­ствие артил­ле­рии. И через час, «не сла­зя с лоша­дей», отряд вос­став­ших дви­нул­ся вверх по Яику. Про­шли 20 верст. У озе­ра Белые Бере­га оста­но­ви­лись кор­мить лоша­дей. Почи­тая ста­рые казац­кие обы­чаи, Пуга­чев пред­ло­жил собрать круг. Овчин­ни­ко­ва избра­ли ата­ма­ном, Лысо­ва пол­ков­ни­ком, Витош­но­ва еса­у­лом. Избра­ли сот­ни­ков и хорун­жих. Здесь же, по при­ка­зу Пуга­че­ва, взя­тый в плен сер­жант Каль­мин­ский соста­вил текст при­ся­ги. При­ся­гу зачи­та­ли собрав­шим­ся на круг каза­кам. «Гото­вы тебе, наде­жа-госу­дарь, слу­жить верою и прав­дою», — кри­ча­ли каза­ки.

Пуга­чев шел по Яиц­кой укреп­лен­ной линии, в кре­по­стях и фор­по­стах кото­рой он наде­ял­ся в первую оче­редь взять пуш­ки и порох. Без выстре­ла пуга­чев­цы взя­ли Гни­лов­ский, Рубеж­ный, Ген­вар­цов­ский и дру­гие фор­по­сты. Каза­ки с фор­по­стов вли­ва­лись в отряд Пуга­че­ва. У вос­став­ших появи­лись взя­тые в фор­по­стах пуш­ки. 21 сен­тяб­ря под коло­коль­ный звон пуга­чев­цы всту­пи­ли в Илец­кий горо­док. Все 300 илец­ких каза­ков пере­шли на сто­ро­ну Пуга­че­ва. Их ата­ма­ном на кру­ге избра­ли Ива­на Тво­ро­го­ва.

В Илец­ком город­ке во вре­мя молеб­на в церк­ви Пуга­чев впер­вые пуб­лич­но заявил о сво­ем отно­ше­нии к кре­стья­нам и дво­ря­нам. Он гово­рил: «У бояр де села и дерев­ни отбе­ру, а буду жало­вать их день­га­ми». Чей соб­ствен­но­стью долж­ны были стать ото­бран­ные у «бояр» зем­ли, было совер­шен­но оче­вид­но — соб­ствен­но­стью тех, кто жил в «селах и дерев­нях» дво­рян, т. е. кре­стьян.

Так, уже в Илец­ком город­ке Пуга­чев заго­во­рил о тех самых «кре­стьян­ских выго­дах», кото­рые при­вле­кут на его сто­ро­ну всю «чернь бед­ную», а о ней он нико­гда не забы­вал. Пока что Пуга­чев ком­пен­си­ро­вал дво­рян­ство жало­ва­ньем, но насту­пит вре­мя и он при­зо­вет кре­стьян­ство «ловить, каз­нить и вешать» дво­рян.

Из Илец­ко­го город­ка пуга­чев­цы дви­ну­лись даль­ше. Взя­ли Раз­сып­ную, Нижне-Озер­ную и Тати­ще­ву кре­по­сти, где захва­ти­ли боль­шое коли­че­ство аму­ни­ции, про­ви­ан­та, соли, поро­ха, ядер и 13 пушек. В Тати­ще­вой Пуга­чев про­был три дня.

30 сен­тяб­ря Пуга­чев всту­пил в Чер­но­ре­чен­скую кре­пость. От Чер­но­ре­чен­ской до Орен­бур­га оста­ва­лось все­го 28 верст. Город не был готов к обо­роне, но Пуга­чев это­го не знал, и, полу­чив непра­виль­ную инфор­ма­цию, он дей­ство­вал под Орен­бур­гом осто­рож­нее, чем это было с дру­ги­ми, взя­ты­ми им кре­по­стя­ми, да и Орен­бург не похо­дил на эти кре­по­сти. Поэто­му Пуга­чев при­нял пред­ло­же­ние татар Сеи­тов­ской сло­бо­ды, или Кар­га­лы, при­быть к ним. В мно­го­люд­ную Кар­га­лу Пуга­чев всту­пил 1 октяб­ря. Бога­тые жите­ли ее бежа­ли в Орен­бург, но осталь­ные тата­ры при­ня­ли Пуга­че­ва «с честью». На обшир­ной пло­ща­ди сло­бо­ды рас­сте­ли­ли ковер и поста­ви­ли крес­ло, дол­жен­ству­ю­щее изоб­ра­жать цар­ский пре­стол. Двое татар под­дер­жи­ва­ли Пуга­че­ва под руки, а все осталь­ные, пока он не сел в крес­ло, пали ниц. 2 октяб­ря Пуга­чев всту­пил в каза­чий Сак­мар­ский горо­док, где ему устро­и­ли такую же тор­же­ствен­ную встре­чу, как и в Сеи­тов­ской сло­бо­де.

Пуга­чев обра­щал­ся с мани­фе­ста­ми и «имен­ны­ми пове­ле­ни­я­ми» к каза­кам суля им реки и зем­ли, тра­вы и моря, денеж­ное жало­ва­нье, хлеб, порох и сви­нец, веч­ную воль­ность и неру­ши­мость ста­рой веры, к баш­ки­рам, обе­щая им, «детям … и вну­ча­там» воль­ную жизнь, осво­бож­де­ние от пода­тей, награж­дая зем­ля­ми и вода­ми, леса­ми и тра­ва­ми, денеж­ным и хлеб­ным жало­ва­ньем.

Пуга­чев обра­ща­ет­ся к «муха­ме­тан­цам и кал­мы­кам» и обе­ща­ет им зем­ли и воды, денеж­ное жало­ва­нье и соль, «веру и молит­ву». Его имен­ные ука­зы обра­ще­ны к «регу­ляр­ной коман­де», «рядо­вым и чинов­ным сол­да­там», кото­рым он жалу­ет день­ги, чины и «пер­вые выго­ды … в госу­дар­стве».

Пер­вые имен­ные ука­зы Пуга­че­ва были обра­ще­ны к каза­кам и сол­да­там регу­ляр­ной армии, к тата­рам, баш­ки­рам, кал­мы­кам, каза­хам. В них он видел тех, кто под­дер­жит его с ору­жи­ем в руках.

При­дет пора — она не за гора­ми — когда Пуга­чев обра­тит­ся к кре­стьян­ству — основ­ной мас­се той «чер­ни бед­ной», без актив­но­го уча­стия кото­рой он не пред­став­лял себе вос­ста­ния про­тив «бояр».

Пуга­чев­ские мани­фе­сты рас­про­стра­ня­лись на рус­ском, араб­ском, татар­ском и «турец­ком» (тюр­ки) язы­ках. Десят­ки и сот­ни «рас­про­стра­ни­те­лей» пуга­чев­ских воз­зва­ний дела­ли свое дело на обшир­ной тер­ри­то­рии от яиц­ких сте­пей и побе­ре­жья Кас­пия до Баш­ки­рии, от Заура­лья до Вол­ги. Мани­фе­сты и ука­зы Пуга­че­ва, пред­став­ля­ю­щие собой «уди­ви­тель­ный обра­зец народ­но­го крас­но­ре­чия» (А. С. Пуш­кин), затра­ги­ва­ли в душе раз­ных эле­мен­тов насе­ле­ния «самую чув­стви­тель­ную струн­ку» (В. И. Семев­ский). Меж­ду тем вла­сти Орен­бур­га лихо­ра­доч­но гото­ви­лись к обо­роне горо­да.

30 сен­тяб­ря во всех церк­вях было про­чи­та­но обра­ще­ние Рейн­сдор­па, раз­об­ла­ча­ю­щее Пуга­че­ва как само­зван­ца. В этом обра­ще­нии гово­ри­лось, что он яко­бы был нака­зан кну­том и на его лице палач выжег зна­ки и поэто­му он нико­гда не сни­ма­ет шап­ки. Эта явная ложь губерн­ской кан­це­ля­рии была толь­ко на поль­зу Пуга­че­ву — ника­ких зна­ков на лице у него не было, и он мог сме­ло заяв­лять, что гене­ра­лы и чинов­ни­ки импе­ра­три­цы лгут и вво­дят в заблуж­де­ние народ, уве­ряя, что он не импе­ра­тор Петр Федо­ро­вич, а дон­ской казак Еме­льян Пуга­чев. Рейн­сдорп подо­слал к Пуга­че­ву Афа­на­сия Соко­ло­ва-Хло­пу­шу, каторж­ни­ка, сидев­ше­го в Орен­бур­ге в тюрь­ме. Хло­пу­ше пору­ча­лось за воз­на­граж­де­ние и осво­бож­де­ние «свесть» Пуга­че­ва в Орен­бург, но Хло­пу­ша пере­шел на сто­ро­ну Пуга­че­ва.

Пер­вые отря­ды пуга­чев­цев появи­лись у само­го Орен­бур­га 3 октяб­ря. К вече­ру 5 октяб­ря вой­ско вос­став­ших подо­шло к Орен­бур­гу. Что­бы создать впе­чат­ле­ние огром­ной чис­лен­но­сти сво­е­го вой­ска, Пуга­чев при­ка­зал рас­тя­нуть­ся в одну шерен­гу. Нача­лась оса­да Орен­бур­га.

Поче­му на пер­вом эта­пе кре­стьян­ской вой­ны (сен­тябрь 1773- март 1774 гг.) Пуга­чев сосре­до­то­чил свою Глав­ную армию под Орен­бур­гом? Какое место зани­мал Орен­бург в его пла­нах?

Пуга­чев — дон­ской казак, но он был «наде­жей» яиц­ких каза­ков в такой же мере, в какой они были его опо­рой. Имен­но они в первую оче­редь долж­ны были «под­пра­вить кры­лья сизо­му орлу». В пред­став­ле­нии же яиц­ко­го каза­че­ства Орен­бург был источ­ни­ком всех зол и бед, обру­шив­ших­ся на Яик. Отсю­да надви­га­лось «регу­ляр­ство», исхо­ди­ли ука­зы и судеб­ные поста­нов­ле­ния, направ­ля­лись кара­тель­ные вой­ска и офи­це­ры, дол­жен­ству­ю­щие заме­нить выбор­ных стар­шин. И преж­де чем идти на Моск­ву, а о ней Пуга­чев заго­ва­ри­вал еще на хуто­ре Кожев­ни­ко­вых и по доро­ге на хутор Тол­ка­че­вых, надо было взять нена­вист­ный Орен­бург. Так дума­ло яиц­кое каза­че­ство, так дол­жен был посту­пить Пуга­чев, «при­вя­зав­ший­ся» на несколь­ко меся­цев к Орен­бур­гу. Поэто­му шесть меся­цев про­дол­жа­лась оса­да и Яиц­ко­го город­ка, где в кре­по­сти засел гар­ни­зон под коман­до­ва­ни­ем пол­ков­ни­ка Симо­но­ва — каза­ки хоте­ли выдер­нуть зано­зу из само­го серд­ца Яиц­ко­го вой­ска. Кро­ме того, оста­вить в тылу гроз­ный Орен­бург с его мно­го­чис­лен­ным гар­ни­зо­ном озна­ча­ло отдать область Яиц­ко­го каза­чье­го вой­ска на про­из­вол озлоб­лен­ных вла­стей. Труд­но было рас­счи­ты­вать на то, что яиц­кие каза­ки уве­рен­но пой­дут на Моск­ву и Петер­бург добы­вать пре­стол сво­е­му же бра­ту-каза­ку (сорат­ни­ки Пуга­че­ва из чис­ла пер­вых при­мкнув­ших к нему каза­ков зна­ли, кто он на самом деле) тогда, когда в их домах, в их город­ках будут хозяй­ни­чать коман­ды регу­ляр­ных войск, а их семьи будут под­вер­гать­ся наси­ли­ям и изде­ва­тель­ству со сто­ро­ны вла­стей. Оста­вав­ший­ся в тылу у повстан­че­ско­го вой­ска Орен­бург гро­зил вос­став­шим уда­ром в спи­ну.

Пуга­чев пони­мал силу вли­я­ния на него яиц­ко­го каза­че­ства, отчет­ли­во созна­вая, что «ули­ца моя тес­на», и сде­ла­ло ее такой его бли­жай­шее окру­же­ние — яиц­кие каза­ки.

Пуга­чев попы­тал­ся овла­деть Орен­бур­гом с хода, штур­мом. Это был сме­лый шаг, ана­ло­гич­ный попыт­ке взять штур­мом Яиц­кий горо­док. Нуж­но учесть, что у Пуга­че­ва было око­ло 2 500 чело­век при 20 ору­ди­ях, а у Рейн­сдор­па в Орен­бур­ге око­ло 3000 чело­век при 70 ору­ди­ях. Интен­сив­ный обстрел горо­да пуга­чев­ской артил­ле­ри­ей и штурм горо­да, каза­лось бы, поста­вил Орен­бург на грань паде­ния, Но город усто­ял. Овла­деть Орен­бур­гом штур­мом Пуга­че­ву не уда­лось. Но сорва­лись и попыт­ки гар­ни­зо­на Орен­бур­га путем выла­зок нане­сти пора­же­ние пуга­чев­цам. После неудач­ной вылаз­ки, пред­при­ня­той 12 октяб­ря, Рейн­сдорп окон­ча­тель­но пере­шел к обо­роне, ожи­дая помо­щи извне. Ини­ци­а­ти­ву взя­ли в свои руки пуга­чев­цы. Им все же не уда­лось пол­но­стью изо­ли­ро­вать Орен­бург, и оса­жден­ные высы­ла­ли отря­ды за про­дук­та­ми и кор­мом для лоша­дей. Под горо­дом все вре­мя про­ис­хо­ди­ли стыч­ки. Нача­лась оса­да Орен­бур­га, все более и более сво­див­ша­я­ся к артил­ле­рий­ской дуэ­ли.

В тот год суро­вая зима с силь­ны­ми моро­за­ми нача­лась рано, в сере­дине октяб­ря. 18 октяб­ря Пуга­чев при­ка­зал пере­не­сти лагерь меж­ду Бер­дой и Маяч­ной горой, в пяти вер­стах от горо­да, раз­ме­стить­ся по домам и сара­ям и вырыть зем­лян­ки. Он пони­мал, что оса­да Орен­бур­га может затя­нуть­ся надол­го.

22 октяб­ря вос­став­шие под­верг­ли город оже­сто­чен­но­му артил­ле­рий­ско­му обстре­лу, но вызвать пожар, кото­рый дол­жен был послу­жить сиг­на­лом к штур­му, не уда­лось. 2 нояб­ря пуга­чев­цы рину­лись на сте­ны Орен­бур­га, ворва­лись на вал, но были отбро­ше­ны мет­ким огнем еге­рей и шты­ко­вой ата­кой.

5 нояб­ря Пуга­чев отвел свое вой­ско в Бер­ду, оста­вив на ста­ром месте кал­мыц­кую и баш­кир­скую кон­ни­цы. Сам Пуга­чев посе­лил­ся в Бер­де в доме Сит­ни­ко­ва, где висел на стене порт­рет его «сына» — Пав­ла Пет­ро­ви­ча, гля­дя на кото­ро­го Пуга­чев уми­лял­ся, и сле­зы появ­ля­лись на гла­зах любя­ще­го «отца». Здесь посто­ян­но нахо­ди­лась его лич­ная охра­на — «гвар­ди­он­цы» из яиц­ких каза­ков и дежу­рил Яким Дави­лин.

«Орен­бург­ские заме­ша­тель­ства» пере­ста­ва­ли выгля­деть обыч­ной «казац­кой исто­ри­ей». «Раз­гла­си­те­ли» сея­ли тре­вож­ные слу­хи о «Пет­ре Федо­ро­ви­че». Ино­зем­ные госу­да­ри тре­бо­ва­ли инфор­ма­ции от сво­их послов в Петер­бур­ге. Пра­ви­тель­ство вся­че­ски стре­ми­лось при­оста­но­вить рас­про­стра­не­ние слу­хов, пре­кра­тить пани­ку, вну­шить обще­ствен­но­му мне­нию в стране и за рубе­жом мысль о том, что «заме­ша­тель­ства» явля­ют­ся оче­ред­ным казац­ким «бун­том», кото­рый лег­ко пода­вить. Покон­чить с «орен­бург­ски­ми заме­ша­тель­ства­ми» Ека­те­ри­на II пору­чи­ла гене­рал-май­о­ру В. А. Кару. Идя на Орен­бург, Кар боял­ся толь­ко одно­го — как бы пуга­чев­цы при слу­хе о про­дви­же­нии его войск «не обра­ти­лись бы в бег». Но чем бли­же под­хо­дил Кар к Орен­бур­гу, тем боль­ше убеж­дал­ся в том, что «весь здеш­ний край в сме­те­нии». Это и обу­сло­ви­ло пол­ное отсут­ствие у Кара инфор­ма­ции о пуга­чев­цах, в то вре­мя как Пуга­чев пре­крас­но знал о про­дви­же­нии Кара от раз­ных «при­ез­жих мужи­ков». Выслан­ные про­тив Кара, по при­ка­зу Пуга­че­ва, отря­ды А. Овчин­ни­ко­ва и И. Зару­би­на-Чики в боях 8–9 нояб­ря раз­би­ли вой­ска Кара, а 13 нояб­ря, у само­го Орен­бур­га, был окру­жен и пере­шел на сто­ро­ну Пуга­че­ва отряд пол­ков­ни­ка Чер­ны­ше­ва. Боем под Орен­бур­гом руко­во­дил сам Пуга­чев. Кар не толь­ко не «изло­вил» Пуга­че­ва, но сам бежал от него. Вме­сто него коман­ду­ю­щим вой­ска­ми, дей­ство­вав­ши­ми про­тив Пуга­че­ва, Ека­те­ри­на II назна­чи­ла энер­гич­но­го бое­во­го гене­ра­ла А. И. Биби­ко­ва.

Гото­ви­лось боль­шое наступ­ле­ние. Пра­ви­тель­ство не оста­нав­ли­ва­лось ни перед чем, что­бы пода­вить вос­ста­ние, обез­гла­вить его. Из Петер­бур­га под Орен­бург вла­сти напра­ви­ли двух «воро­нов» — яиц­ких каза­ков Пет­ра Гера­си­мо­ва и Афа­на­сия Пер­фи­лье­ва, пору­чив им под­го­во­рить каза­ков схва­тить или убить Пуга­че­ва. Но, как неза­дол­го до это­го Хло­пу­ша, Пер­фи­льев пере­шел на сто­ро­ну Пуга­че­ва.

В яро­сти Ека­те­ри­на II при­ка­за­ла жену и детей Пуга­че­ва, бро­див­ших «меж двор» «по бед­но­сти», схва­тить и отпра­вить в тюрь­му в Казань. Дом Пуга­че­ва, куп­лен­ный одним каза­ком, разо­бран­ный и пере­ве­зен­ный, был достав­лен на ста­рое место и сожжен вме­сте с плет­нем и садом. Место, где сто­ял дом Пуга­че­ва, око­па­ли рвом «для остав­ле­ния на веч­ные вре­ме­на без посе­ле­ния».

Но дело было не в усадь­бе, не в семье Пуга­че­ва, даже не в нем самом, так как, по при­зна­нию Биби­ко­ва, «не Пуга­чев важен», важ­но «все­об­щее него­до­ва­ние». А оно все рос­ло, и вол­на кре­стьян­ской вой­ны зали­ва­ла все новые и новые обла­сти. Она охва­ти­ла Яик и Запад­ную Сибирь, При­ка­мье и Повол­жье, Урал и Заяц­кие сте­пи. «Чернь бед­ная» раз­ных язы­ков и веро­ис­по­ве­да­ний с ору­жи­ем в руках добы­ва­ла себе зем­лю и волю. А сам «Тре­тий импе­ра­тор», чьи мани­фе­сты и ука­зы под­ни­ма­ли тру­до­вой люд на вели­кую вой­ну, успеш­но отби­вал вылаз­ки войск Орен­бург­ско­го гар­ни­зо­на, овла­дел Ильин­ской кре­по­стью, ско­ла­чи­вал свою Глав­ную, или Боль­шую, армию, созда­вал Госу­дар­ствен­ную воен­ную кол­ле­гию.

Глав­ная армия Пуга­че­ва име­ла доволь­но строй­ную струк­ту­ру. Она дели­лась на пол­ки во гла­ве с пол­ков­ни­ка­ми, но пол­ки эти были постро­е­ны по прин­ци­пу не регу­ляр­ных, а казац­ких войск. Коман­ди­ров — сот­ни­ков, еса­у­лов, хорун­жих — выби­ра­ли на каза­чьем схо­де (кру­ге) или назна­ча­ли «с обще­го согла­сия». Во всем вой­ске вво­ди­лись казац­кие поряд­ки, и все счи­та­лись каза­ка­ми.

6 нояб­ря 1773 г. в Бер­де была учре­жде­на Госу­дар­ствен­ная воен­ная кол­ле­гия. Во гла­ве ее сто­ял яиц­кий казак Андрей Витош­нов, «судьи» — каза­ки Мак­сим Шига­ев и Иван Тво­ро­гов, «сек­ре­тарь» Мак­сим Горш­ков, «дум­ный дьяк» Иван Почи­та­лин. Каза­лось бы, Госу­дар­ствен­ная воен­ная кол­ле­гия вос­став­ших так же копи­ро­ва­ла Петер­бург­скую госу­дар­ствен­ную воен­ную кол­ле­гию, как Пуга­чев копи­ро­вал под­лин­но­го импе­ра­то­ра. Но нет, на самом деле все было не так. Функ­ции пуга­чев­ской Госу­дар­ствен­ной воен­ной кол­ле­гии необъ­ят­ны. Она веда­ла судом и рас­пра­вой, под­дер­жи­ва­ла связь с отдель­ны­ми отря­да­ми вос­став­ших, стре­ми­лась напра­вить их бое­вую дея­тель­ность, вво­ди­ла казац­кое само­управ­ле­ние, уста­нав­ли­ва­ла связь с заво­да­ми, веда­ла ком­плек­то­ва­ни­ем Глав­ной армии и отдель­ных отря­дов, обес­пе­чи­ва­ла их ору­жи­ем, бое­при­па­са­ми, про­до­воль­стви­ем и фура­жем, награж­да­ла отли­чив­ших­ся, веда­ла каз­ной и тро­фе­я­ми, при­сва­и­ва­ла воин­ские зва­ния и назна­ча­ла на команд­ные долж­но­сти, нала­жи­ва­ла пись­мен­ное дело­про­из­вод­ство и рас­про­стра­не­ние имен­ных мани­фе­стов и ука­зов, пыта­лась пре­тво­рить в жизнь лозун­ги и при­зы­вы вос­став­ших. Пуга­чев учре­дил и воз­глав­лен­ную Андре­ем Овчин­ни­ко­вым Поход­ную кан­це­ля­рию, непо­сред­ствен­но руко­во­див­шую бое­вы­ми дей­стви­я­ми Глав­ной армии. Что­бы при­дать всем дей­стви­ям закон­ный, госу­дар­ствен­ный харак­тер, ука­зы и мани­фе­сты скреп­ля­лись под­пи­ся­ми и спе­ци­аль­ны­ми печа­тя­ми, изго­тов­лен­ны­ми из сереб­ра и меди.

Госу­дар­ствен­ная воен­ная кол­ле­гия, Поход­ная кан­це­ля­рия, Глав­ное вой­ско вно­си­ли в кре­стьян­скую вой­ну, воз­глав­лен­ную Пуга­че­вым, извест­ные эле­мен­ты орга­ни­зо­ван­но­сти. Так выгля­де­ла пуга­чев­ская Бер­да.

Оса­да Орен­бур­га затя­ну­лась. Пуга­чев не раз пред­при­ни­мал попыт­ки овла­деть горо­дом: ворвать­ся тем­ной ночью, забро­сать ядра­ми и гра­на­та­ми, натра­вить горо­жан на вла­сти и т. д., но все было без­успеш­но. В горо­де начал­ся голод. Пуга­чев искренне пере­жи­вал несча­стье горо­жан и гово­рил: «Жаль мне очень бед­но­го про­сто­го наро­да, он голод вели­кий тер­пит и напрас­но про­па­да­ет…» и в пись­ме к Рейн­сдор­пу, «сата­ни­ну вну­ку, дья­воль­ско­му сыну … мошен­ни­ку … бес­тии…» тре­бо­вал сдать город и пре­кра­тить муче­ния его жите­лей. Рейн­сдорп и не думал пре­кра­тить сопро­тив­ле­ние. Он знал, что пра­ви­тель­ство гото­вит новый удар по Пуга­че­ву. В рай­о­ны кре­стьян­ской вой­ны направ­ля­лись мно­го­чис­лен­ные вой­ска, мест­ное дво­рян­ство орга­ни­зо­вы­ва­ло опол­че­ния, помо­га­ло вла­стям купе­че­ство. Под­черк­нув, что горе­сти поволж­ско­го дво­рян­ства — это и ее горе, Ека­те­ри­на II при­ня­ла на себя зва­ние «почет­ной казан­ской поме­щи­цы». За поим­ку Пуга­че­ва обе­ща­ли награ­ду в 10 000 руб­лей.

В это вре­мя вни­ма­ние Пуга­че­ва было отвле­че­но Яиц­ким город­ком. 30 декаб­ря отряд Миха­и­ла Тол­ка­че­ва занял горо­док, и толь­ко кре­пость про­дол­жа­ла обо­ро­нять­ся. 7 янва­ря 1774 г. в Яиц­кий горо­док при­был Пуга­чев. 20 янва­ря пуга­чев­цы про­из­ве­ли пер­вый взрыв, но неудач­но. Неуда­ча не обес­ку­ра­жи­ла оса­жда­ю­щих.

И тут Пуга­чев заду­мал женить­ся. Ини­ци­а­ти­ва исхо­ди­ла не от него, а от яиц­ких каза­ков. Они хоте­ли, что­бы Пуга­чев нахо­дил­ся с ними. «Ты как женишь­ся, — гово­ри­ли каза­ки, — так вой­ско яиц­кое все к тебе при­леж­но будет». Пуга­чев торо­пил­ся. Выбор его пал на моло­дую казач­ку Усти­нью Пет­ров­ну Куз­не­цо­ву. В доме Тол­ка­че­ва «сыг­ра­ли» сва­дьбу и поздра­ви­ли моло­дых: «импе­ра­то­ра» и «моло­дую» — «бла­го­вер­ную импе­ра­три­цу», весь­ма сомне­вав­шу­ю­ся в цар­ствен­ном про­ис­хож­де­нии сво­е­го супру­га. Женить­ба Пуга­че­ва вызва­ла боль­шое бро­же­ние умов. Во-пер­вых, мно­гие сомне­ва­лись: «Как де это­му стат­ца, что­бы царь мог женить­ся на казач­ке». Кро­ме того, «народ тут весь как бы руки опу­стил и роп­тал: для чего он, не окон­чив сво­е­го дела, т. е. не полу­ча пре­сто­ла, женил­ся».

Не удал­ся и вто­рой взрыв укреп­ле­ний цита­де­ли Яиц­ко­го город­ка. 19 фев­ра­ля Пуга­чев уехал из Яиц­ко­го город­ка — тре­вож­ные вести о наступ­ле­нии пра­ви­тель­ствен­ных войск заста­ви­ли его поспе­шить к сво­ей Глав­ной армии.

22 мар­та в бою с вой­ска­ми гене­ра­ла Голи­цы­на под Тати­ще­вой кре­по­стью Пуга­чев был раз­бит. Поте­ри вос­став­ших были очень вели­ки. В плен попа­ли вид­ные сорат­ни­ки Пуга­че­ва: Хло­пу­ша, Под­уров, Мяс­ни­ков, Почи­та­лин, Тол­ка­че­вы и др. Под Уфой потер­пел пора­же­ние и попал в плен Иван Зару­бин-Чика.

При­е­хав в Бер­ду с несколь­ки­ми каза­ка­ми, Пуга­чев сра­зу же поки­нул ее, а через несколь­ко дней вой­ска Голи­цы­на всту­пи­ли в Орен­бург. Бой под Сак­мар­ским город­ком 1 апре­ля закон­чил­ся новым пора­же­ни­ем Пуга­че­ва. С отря­дом в 500 чело­век каза­ков, работ­ных людей, баш­кир и татар Пуга­чев ушел на Урал. Начал­ся вто­рой этап кре­стьян­ской вой­ны. Пуга­чев не уны­вал: «Наро­ду у меня как пес­ку, — гово­рил он, — и я знаю, что чернь меня с радо­стью при­мет».

Он был прав. «Чернь» его под­дер­жа­ла. Дей­ство­ва­ли отря­ды Сала­ва­та Юла­е­ва, Ива­на Бело­бо­ро­до­ва, Кин­зи Арсла­но­ва. 6 мая, не имея ни одной пуш­ки, Пуга­чев овла­дел кре­по­стью Маг­нит­ной. Пуга­чев сра­жал­ся в пер­вых рядах и был ранен кар­те­чью в руку. Через день к нему при­со­еди­ни­лись отря­ды Пер­фи­лье­ва и Овчин­ни­ко­ва, раз­би­тые гене­ра­лом Манс­уро­вым под Яиц­ким город­ком, а затем и отряд Бело­бо­ро­до­ва. Воз­ро­ди­лась Госу­дар­ствен­ная воен­ная кол­ле­гия. Побед­ным мар­шем шел Пуга­чев по Орен­бург­ской укреп­лен­ной линии, при­со­еди­няя к себе каза­ков и «завод­ских мужи­ков», баш­кир и сол­дат, заби­рая с собой пуш­ки, порох, день­ги, про­ви­ант и остав­ляя за собой сожен­ные кре­по­сти, раз­ру­шен­ные заво­ды, мосты, запру­ды — по пятам за ним шли пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска. Осо­бен­но актив­но пре­сле­до­вал Пуга­че­ва отряд И. Михель­со­на.

Но вос­ста­ние нарас­та­ло. 18 июня Пуга­чев подо­шел к Осе. В его лагерь явил­ся ста­рик-гвар­де­ец, знав­ший в лицо Пет­ра III и желав­ший убе­дить­ся в под­лин­но­сти «импе­ра­то­ра». Пуга­чев решил­ся на опас­ный шаг. Оде­тый в про­стое каза­чье пла­тье, он стал в строй. Пуга­чев при­сталь­но смот­рел на шагав­ше­го вдоль строя ста­ри­ка: «Што, ста­рик? Узнал ли ты меня?». Ста­рик сму­тил­ся. Пуга­чев про­дол­жал: «Смот­ри, дедуш­ка, хоро­шень­ко, узна­вай, коли пом­нишь!». Гвар­де­ец дол­го вгля­ды­вал­ся в чер­ты лица Пуга­че­ва и, нако­нец, про­из­нес: «Мне де кажет­ся, что вы похо­ди­те на госу­да­ря». «Ну, так смот­ри же, дедуш­ка, поди, ска­жи сво­им-то, чтоб не про­ти­ви­лись мне…». Ста­рик так и посту­пил, и 21 июня Оса сда­лась без боя «импе­ра­то­ру». Доро­га на Казань была откры­та. Отсю­да, из Каза­ни Пуга­чев соби­рал­ся «прой­ти в Моск­ву и там воца­рить­ся и овла­деть всем Рос­сий­ским госу­дар­ством». 12 июля вос­став­шие штур­мом овла­де­ли Каза­нью. Толь­ко в Казан­ском крем­ле отстре­ли­вал­ся гар­ни­зон и запер­ши­е­ся в нем дво­ряне и чинов­ни­ки. На одной из улиц Каза­ни, сре­ди выпу­щен­ных из тюрь­мы колод­ни­ков, Пуга­чев встре­тил свою семью: жену Софью и детей: Тро­фи­ма, Агра­фе­ну и Хри­сти­ну. Тро­фим крик­нул: «Матуш­ка, смот­ри, батюш­ка ездит!». Пуга­чев при­ка­зал поса­дить их в теле­гу, а каза­кам заявил, что это семья его дру­га, каза­ка Пуга­че­ва, заму­чен­но­го в тюрь­ме. В тот момент, когда, каза­лось бы, вот-вот дол­жен был пасть горя­щий, обстре­ли­ва­е­мый пуга­чев­ски­ми пуш­ка­ми Казан­ский кремль, Пуга­чев полу­чил изве­стие о при­бли­же­нии войск Михель­со­на. В оже­сто­чен­ных боях с Михель­со­ном Пуга­чев был вновь раз­бит и, поте­ряв пуш­ки, зна­ме­на, заряд­ные ящи­ки и пр., бежал вверх по тече­нию Вол­ги.

Начал­ся тре­тий, послед­ний этап кре­стьян­ской вой­ны.

«Пуга­чев бежал, но бег­ство его каза­лось наше­стви­ем» (А. С. Пуш­кин). 18 июля остат­ки Глав­ной армии пере­пра­ви­лись через Вол­гу. Теперь в вой­ске «Тре­тье­го импе­ра­то­ра» оста­ва­лось мало гор­но­за­вод­ских и про­чих «работ­ных людей» и «завод­ских мужи­ков», еще мень­ше баш­кир и кал­мы­ков. Толь­ко яиц­кие, илец­кие и про­чие каза­ки состав­ля­ли по-преж­не­му ядро Глав­ной армии и зани­ма­ли в ней команд­ные долж­но­сти. Идя через кре­стьян­ский край, на пра­во­бе­реж­ной Вол­ге вой­ско Пуга­че­ва попол­ня­лось за счет кре­стьян: рус­ских, татар­ских, чуваш­ских, мор­дов­ских, кое-как воору­жен­ных и совсем не знав­ших воен­но­го дела. На сме­ну пол­кам Глав­ной армии пер­во­го пери­о­да кре­стьян­ской вой­ны при­хо­ди­ли кре­стьян­ские отря­ды бес­чис­лен­ных «пуга­чей». Кро­ме того, пре­сле­ду­е­мый по пятам регу­ляр­ны­ми вой­ска­ми, Пуга­чев шел так стре­ми­тель­но, что вско­ре он дол­жен был отка­зать в при­е­ме в вой­ско всем пешим, а об орга­ни­за­ции вой­ска нече­го было и думать.

После пора­же­ния под Каза­нью каза­ки гово­ри­ли Пуга­че­ву, что «вре­мя вам итти в Моск­ву при­нять пре­стол!». Пуга­чев отве­чал: «Нет, детуш­ки, нель­зя! Потер­пи­те! А когда будет, так я и сам без ваше­го зову пой­ду. Но я де теперь наме­рен идти на Дон, — меня там неко­то­рые зна­ют и при­мут с радо­стью». И Пуга­чев дви­нул­ся на юг, на Дон, к каза­кам, остав­ляя за собой горя­щие дво­рян­ские усадь­бы и мятеж­ные села и дерев­ни.

19 июля Пуга­чев обра­тил­ся к наро­ду с мани­фе­стом, в кото­ром жало­вал всех кре­стьян воль­но­стью и сво­бо­дой и «веч­но каза­ка­ми», зем­ля­ми и уго­дья­ми, осво­бож­дал от рекрут­ской повин­но­сти и каких-либо нало­гов и пода­тей, при­зы­вал рас­прав­лять­ся с дво­ря­на­ми и обе­щал «тиши­ну и спо­кой­ную жизнь». В этом мани­фе­сте наи­бо­лее ярко отра­зил­ся кре­стьян­ский иде­ал — зем­ля и воля. Все Повол­жье полы­ха­ло пожа­ри­щем кре­стьян­ской вой­ны. 20 июля коло­коль­ным зво­ном встре­тил Пуга­че­ва Кур­мыш, через три дня Ала­тырь, 27 июля Саранск, 1 авгу­ста Пен­за, 5 авгу­ста Пет­ровск. Пуга­че­ва встре­ча­ли с боль­шой тор­же­ствен­но­стью, а он раз­да­вал соль и день­ги, осво­бож­дал заклю­чен­ных, кон­фис­ко­вы­вал иму­ще­ство дво­рян и, сидя в крес­ле, под охра­ной каза­ков с топо­ра­ми и була­ва­ми тво­рил суд и рас­пра­ву над поме­щи­ка­ми и чинов­ни­ка­ми. Ухо­дя, Пуга­чев заби­рал с собой «охо­чих» и «набран­ных», пуш­ки, порох, ядра.

Пере­шли на сто­ро­ну Пуга­че­ва отряд его зем­ля­ков — дон­ских каза­ков и волж­ские каза­ки, а под Сара­то­вом — часть посе­лен­ных здесь коло­ни­стов — глав­ным обра­зом нем­цев («сак­со­нов»), швей­цар­цев, шве­дов. 6 авгу­ста пуга­чев­цы овла­де­ли Сара­то­вом, где к ним при­со­еди­ни­лись каза­ки и сол­да­ты. 11 авгу­ста Глав­ная армия всту­пи­ла в Дмит­ри­евск (Камы­шин), где к ней при­со­еди­ни­лись посе­лен­ные здесь укра­ин­цы и волж­ские каза­ки. Пуга­чев под­нял про­тив вла­стей часть волж­ских кал­мы­ков, а 15 авгу­ста в пер­вый раз обра­тил­ся к дон­ским каза­кам. Через день на реке Про­лей­ке пуга­чев­цы раз­би­ли пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска. Это была послед­няя побе­да вос­став­ших.

21 авгу­ста Глав­ная армия подо­шла к Цари­цы­ну. Пуга­чев вел пере­го­во­ры с дон­ца­ми, стре­мясь убе­дить их перей­ти на его сто­ро­ну. Каза­ки коле­ба­лись, а тут еще один из них крик­нул: «Здо­ро­во, Еме­льян Ива­но­вич!». «И сын его зде­ся», — сра­зу же нашел­ся Пуга­чев. Овла­деть Цари­цы­ном не уда­лось, а 24 авгу­ста у Саль­ни­ко­вой вата­ги, близ Чер­но­го Яра, Глав­ная армия Пуга­че­ва потер­пе­ла жесто­кое и послед­нее пора­же­ние.

К чему же стре­мил­ся вос­став­ший тру­до­вой люд? О чем меч­та­ло мятеж­ное кре­стьян­ство? К чему при­зы­вал вождь мятеж­ных кре­стьян Еме­льян Ива­но­вич Пуга­чев?

Зная нуж­ды и горе­сти всей «чер­ни бед­ной», к каж­дой из ее групп Пуга­чев обра­щал­ся с осо­бы­ми лозун­га­ми и ука­за­ми. Каза­ков он жало­вал не толь­ко рекой Яиком со все­ми ее уго­дья­ми и богат­ства­ми, но тем, в чем нуж­да­лись каза­ки: хле­бом, поро­хом, свин­цом, день­га­ми, «ста­рой верой» и казац­ки­ми воль­но­стя­ми. Он обе­щал, что «яиц­ких каза­ков будет про­из­во­дить в пер­вое досто­ин­ство» и они ста­нут в Рос­сии «пер­вы­ми людь­ми». Он обе­щал кал­мы­кам, баш­ки­рам и каза­хам («кир­гиз­цам») все их зем­ли и уго­дья, госу­да­ре­во жало­ва­нье, веч­ную воль­ность. Обра­ща­ясь к кре­стья­нам, Пуга­чев жало­вал их зем­ля­ми и уго­дья­ми, волей, осво­бож­дал от вла­сти поме­щи­ков, кото­рых он при­зы­вал истреб­лять, от каких бы то ни было обя­зан­но­стей по отно­ше­нию к госу­дар­ству, обе­щал их воль­ную казац­кую жизнь. К раз­лич­но­го рода кате­го­ри­ям рабо­че­го люда он не обра­щал­ся с осо­бы­ми мани­фе­ста­ми — их устра­и­ва­ли «пря­мые кре­стьян­ские выго­ды», т. е. те же самые лозун­ги зем­ли и воли, с кото­ры­ми Пуга­чев адре­со­вал­ся к кре­стьян­ству вооб­ще. И это вполне понят­но, так как в те вре­ме­на «… о выде­ле­нии рабо­че­го клас­са из общей мас­сы кре­пост­но­го, бес­прав­но­го »низ­ше­го«, »чер­но­го« сосло­вия не мог­ло быть и речи».* И в то же самое вре­мя рабо­та на заво­де, пле­чом к пле­чу, посто­ян­ная борь­ба за свои пра­ва, за улуч­ше­ние усло­вий тру­да и жиз­ни, орга­ни­зу­ю­щая роль самих завод­ских работ обу­сло­ви­ли осо­бую стой­кость и орга­ни­зо­ван­ность завод­ских рабо­чих, о кото­рых вла­сти гово­ри­ли, что «они были всех прот­чих кре­стьян к само­зван­цу усерд­нее».

* (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 25, стр. 93.)

Лозун­ги кре­стьян­ской вой­ны сви­де­тель­ству­ют о том, что "«сти­хий­ный эле­мент» пред­став­ля­ет из себя, в сущ­но­сти, не что иное, как зача­точ­ную фор­му созна­тель­но­сти. И при­ми­тив­ные бун­ты выра­жа­ли уже собой неко­то­рое про­буж­де­ние созна­тель­но­сти…".*

* (Там же, т. 6, стр. 29–30.)

До под­лин­ной поли­ти­че­ской созна­тель­но­сти, свой­ствен­ной про­ле­та­ри­а­ту, было еще очень дале­ко. Это выра­жа­ет­ся и в при­су­щем кре­стьян­ству наив­ном монар­хиз­ме, когда «кре­стьяне тре­бо­ва­ли отме­ны кре­пост­но­го пра­ва, ниче­го не имея про­тив цар­ской вла­сти и веря в царя».* Да и само буду­щее пред­став­ля­лось Пуга­че­ву и его сорат­ни­кам как-то туман­но в виде казац­ко­го госу­дар­ства, где все были бы каза­ка­ми, где не ста­ло бы ни нало­гов, ни рекрут­чи­ны. Где най­ти день­ги, необ­хо­ди­мые госу­дар­ству? Пуга­чев счи­тал, что «каз­на сама собой доволь­ство­вать­ся может», а как это про­изой­дет — неиз­вест­но. Место рекру­тов зай­мут «воль­но жела­ю­щие», уста­но­вит­ся воль­ная тор­гов­ля солью — «вези кто куда хочет». Мани­фе­сты, ука­зы и обра­ще­ния Пуга­че­ва про­ни­зы­ва­ют неяс­ные меч­ты о воле, тру­де, равен­стве, спра­вед­ли­во­сти. Все долж­ны полу­чить рав­ные «пожа­ло­ва­ния», все долж­ны быть воль­ны­ми, все рав­ны, «малые и боль­шие», «рядо­вые и чинов­ные», «вся чернь бед­ная», «как роси­яне, так и ино­вер­ные»: «муха­ме­тан­цы и кал­мы­ки», «кир­гис­цы» и баш­ки­ры, тата­ры и меще­ря­ки, чере­ми­сы и «посе­лен­ные на Вол­ге сак­со­ны», у всех долж­на быть «спо­кой­ная в све­те жизнь» без како­го бы то ни было «отя­го­ще­ния», у всех «общий покой».

* (Там же, т. 5, стр. 80.)

Вот что, зная зата­ен­ные меч­ты «чер­ни бед­ной», обе­щал ей «набег­лый царь» — казак Зимо­вей­ской ста­ни­цы Еме­льян Ива­но­вич Пуга­чев.

Пуга­чев был отва­жен, реши­те­лен, храбр. Это отме­ча­ли и дру­зья, и вра­ги. Даже Ека­те­ри­на II долж­на была при­знать, что он — «чело­век чрез­вы­чай­но сме­лый и реши­тель­ный». Сорат­ни­ки Пуга­че­ва скло­ня­ли голо­ву перед его отва­гой. Все пора­жа­лись его «сме­ло­стью и про­вор­ством». Пуга­чев все­гда был «сам на пере­ди, не мало не опа­сал­ся стрель­бы ни из пушек, ни из ружей». Когда ему сове­то­ва­ли быть осто­рож­ней и побе­речь свою жизнь, он, усме­ха­ясь, гово­рил: «Пуш­ка царя не убьет! Где это вид­но, чтоб пуш­ка царя уби­ла».

«По неустра­ши­мо­сти сво­ей все­гда был он на пере­ди и пода­вал при­мер про­чим». Но без­рас­суд­ная храб­рость была чуж­да Пуга­че­ву — в бою он «все­гда наде­вал на себя пла­тье худое, для того, что­бы его не при­зна­ли».

Пуга­чев был пре­вос­ход­ным артил­ле­ри­стом. По сви­де­тель­ству пуга­чев­цев, он луч­ше всех знал и «как в поряд­ке артил­ле­рию содер­жать», и как «пра­виль­но палить из пушек». Он очень часто сам наво­дил ору­дия на цель и «ука­зы­вал все­гда сам кано­не­рам».

Пре­крас­но пони­мая роль артил­ле­рии в бою, Пуга­чев заби­рал пуш­ки, ядра, кар­течь и порох в кре­по­стях, горо­дах и на заво­дах Ура­ла и не без успе­ха орга­ни­зо­вал про­из­вод­ство ору­дий и бое­при­па­сов к ним на ураль­ских заво­дах, в част­но­сти на Вос­кре­сен­ском заво­де.

Сре­ди ору­дий «зло­дей­ско­го литья», как назы­ва­ли ору­дия, отли­тые по ука­зу Пуга­че­ва, были «еди­но­ро­ги» — длин­ные гау­би­цы с кони­че­ской камо­рой, и «сек­рет­ные гау­би­цы» с оваль­ным сече­ни­ем ство­ла, пред­на­зна­чав­ши­е­ся для стрель­бы кар­те­чью. Эти ору­дия копи­ро­ва­ли луч­шие систе­мы совре­мен­ной артил­ле­рии регу­ляр­ной армии.

В холод­ную, суро­вую снеж­ную зиму 1773/74 г. Пуга­чев рас­по­ря­дил­ся поста­вить ору­дия на сани или лафе­ты с поло­зья­ми, что сде­ла­ло его артил­ле­рию очень подвиж­ной. Там, где тяже­лые пуш­ки регу­ляр­ной армии увя­за­ли в сне­гу коле­са­ми сво­их лафе­тов, пуга­чев­ская артил­ле­рия про­хо­ди­ла. Когда насту­пи­ла вес­на, он поза­бо­тил­ся об изго­тов­ле­нии лет­них лафе­тов на коле­сах.

Кано­ни­ра­ми высту­па­ли яиц­кие каза­ки, сол­да­ты и завод­ские рабо­чие. Они же ремон­ти­ро­ва­ли ору­дия и лафе­ты. Пуга­чев­цы вла­де­ли искус­ством навес­ной стрель­бы. При обо­роне артил­ле­ри­сты повстан­че­ско­го вой­ска исполь­зо­ва­ли меш­ки с пес­ком, устра­и­ва­ли снеж­ные валы, укреп­ля­ли под­сту­пы рогат­ка­ми, укры­ва­ли ору­дия в лощи­нах, исполь­зо­ва­ли мас­ки­ров­ку. На поле боя быст­ро и уме­ло манев­ри­ро­ва­ли, меня­ли огне­вые пози­ции и стре­ля­ли «не так как бы от мужи­ков ожи­дать долж­но было». Пуга­чев пока­зал себя хоро­шим мине­ром. По его ука­за­нию, про­из­во­ди­лись под­ко­пы и закла­ды­ва­лись мины при оса­де Яиц­ко­го город­ка.

Лихой казак Пуга­чев вели­ко­леп­но вла­дел ружьем, саб­лей, пикой. На посто­ян­но устра­и­ва­е­мых в Бер­де уче­ни­ях и сорев­но­ва­ни­ях в стрель­бе и скач­ках он на всем ска­ку на пре­дель­ном рас­сто­я­нии про­би­вал пулей из ружья наби­тую сеном коль­чу­гу или попа­дал в шап­ку, под­ня­тую на пике.

Не слу­чай­но, отправ­ляя в пода­рок Дени­су Давы­до­ву свою «Исто­рию Пуга­чев­ско­го бун­та», Пуш­кин писал зна­ме­ни­то­му поэту-пар­ти­за­ну, герою Оте­че­ствен­ной вой­ны 1812 г.:

Вот мой Пугач - при первом взгляде, 
Он виден: плут, казак прямой! 
В передовом твоем отряде 
Урядник был бы он лихой.

Но Пуга­чев не про­стой лихой казак-руба­ка, герой Семи­лет­ней и Рус­ско-турец­кой войн, полу­чив­ший за храб­рость пер­вый каза­чий офи­цер­ский чин хорун­же­го. Он — пред­во­ди­тель кре­стьян­ской вой­ны. В орга­ни­за­ции Госу­дар­ствен­ной воен­ной кол­ле­гии вос­став­ших, на кото­рую были воз­ло­же­ны все функ­ции пра­ви­тель­ства и глав­но­го шта­ба под­няв­ше­го­ся на борь­бу наро­да, в созда­нии Глав­ной армии с ее доволь­но слож­ной и строй­ной струк­ту­рой, со зна­ме­на­ми и наград­ны­ми зна­ка­ми, с жало­ва­ньем и раз­лич­ны­ми фор­ма­ми набо­ра в вой­ско, в созда­нии вла­сти на местах и, нако­нец, в про­па­ган­де самих идей вос­ста­ния, изло­жен­ных в мно­го­чис­лен­ных мани­фе­стах и имен­ных ука­зах само­го «Тре­тье­го импе­ра­то­ра», в ука­зах, пись­мах и обра­ще­ни­ях его пол­ков­ни­ков и ата­ма­нов, под­няв­ших на вос­ста­ние народ­ные мас­сы от Гурье­ва до Ека­те­рин­бур­га, от Кур­га­на до Керен­ска — во всем этом нема­лая доля при­над­ле­жит само­му Пуга­че­ву.

В сво­ей став­ке в Бер­де Пуга­чев завел поряд­ки, напо­ми­на­ю­щие регу­ляр­ную армию. Посто­ян­но шли уче­ния. Пуга­чев все вре­мя застав­лял вой­ска «делать уче­ния, осо­бен­но артил­ле­рий­ские». Подъ­ем и отбой про­из­во­ди­лись в одно и то же вре­мя выстре­лом из «весто­вой» пуш­ки. Тре­во­гу объ­яв­ля­ли зво­ном набат­но­го коло­ко­ла. Из Бер­ды направ­ля­лись мно­го­чис­лен­ные казац­кие разъ­ез­ды, имев­шие свои «заста­вы» и «стан­ции». Лагерь пуга­чев­цев в Бер­де был окру­жен кара­у­ла­ми, пике­та­ми и дозо­ра­ми. Прав­да, не было ни паро­ля, ни лозун­га, и, если оклик­ну­тые про­из­но­си­ли маги­че­ское сло­во «каза­ки», их про­пус­ка­ли бес­пре­пят­ствен­но. Пуга­чев, его Госу­дар­ствен­ная воен­ная кол­ле­гия и пол­ков­ни­ки стре­ми­лись укре­пить дис­ци­пли­ну, пре­сечь дезер­тир­ство, нала­дить раз­да­чу жало­ва­нья, набор «охо­чих людей» в вой­ско. При Пуга­че­ве нахо­дил­ся «дежур­ный» — яиц­кий казак Еким Дави­лин. Кара­ул состо­ял толь­ко из яиц­ких каза­ков. «Непре­мен­ный кара­ул», т. е. лич­ную охра­ну Пуга­че­ва, состав­ля­ло 25 чело­век яиц­ких каза­ков, име­но­вав­ших­ся гвар­ди­ей. Поз­же «гвар­ди­он­цев» насчи­ты­ва­лось око­ло 50 чело­век. Пуга­чев обе­щал дать гвар­дии осо­бую фор­му — пошить каф­та­ны из зеле­но­го сук­на.

Пуга­чев был воен­ным чело­ве­ком до моз­га костей — ска­зы­ва­лись его казац­кое про­ис­хож­де­ние и яркая, хотя и корот­кая бое­вая жизнь.

Пред­во­ди­тель кре­стьян­ской вой­ны, под­лин­ный вождь мятеж­но­го кре­стьян­ства, он был и оста­вал­ся каза­ком. Он бил­ся не на жизнь, а на смерть за «всю чернь бед­ную», но в бою ценил не столь­ко пло­хо воору­жен­ное и не уме­ю­щее сра­жать­ся кре­стьян­ство, сколь­ко каза­че­ство. Вот поче­му на след­ствии Пуга­чев гово­рил, что он имел людей «сколь­ко для меня потреб­но, толь­ко люд нере­гу­ляр­ный». Когда он потер­пел пора­же­ние под Тати­ще­вой кре­по­стью, то оста­вил при себе каза­ков, а «остав­шей­ся же тол­пе … боль­шей частью из мужи­ков» ска­зал, «чтоб они уби­ра­лись кто куда хочет». В этом ска­за­лось отно­ше­ние каза­ков к кре­стьян­ству. Каза­ки были пло­тью от пло­ти кре­стьян­ства, Но они про­шли суро­вую шко­лу пол­ной опас­но­стей жиз­ни и созда­ли свою воен­ную орга­ни­за­цию. Это и дало им осно­ва­ние смот­реть свы­со­ка на воору­жен­но­го топо­ром, копьем, дуби­ной кре­стья­ни­на. В уст­ном твор­че­стве яиц­ких каза­ков это нашло отра­же­ние в рас­ска­зе о том, что под конец вос­ста­ния у Пуга­че­ва была боль­шая рать «да все из кре­стьян — что тол­ку то? С такой ратью ниче­го не поде­ла­ешь, хотя бы и совсем ее не было», ибо «рос­сий­ский народ не воин».

Пуга­чев на след­ствии под­черк­нул, что к тому вре­ме­ни «надеж­ных в его пол­ке», т. е. яиц­ких каза­ков, оста­ва­лось мало, а осталь­ные «оро­бе­ют и раз­бе­гут­ся».

Пуга­чев ошиб­ся — выда­ли его имен­но яиц­кие каза­ки, а не «мужи­ки». Послед­них в его вой­ске уже не было.

Пуга­чев обла­дал живым и весе­лым харак­те­ром. Любил шут­ку, креп­кое, соле­ное слов­цо, пес­ню. Пре­да­ние гово­рит, что Усти­нья Куз­не­цо­ва тем и оста­но­ви­ла на себе выбор Пуга­че­ва, что сло­жи­ла о нем пес­ню, кото­рую и испол­ни­ла на смот­ри­нах. Пес­ня была «такая жалост­ная, все насчет него, как он стра­дал за прав­ду и как бог незри­мо за доб­ро его навел на доб­рых людей, кото­рые рады жиз­ни свои за него поло­жить». Народ­ное пре­да­ние гово­рит о том, что Пуга­чев буд­то бы очень любил пес­ню:

Не шуми мати, зеленая дубравушка, 
Не мешай ты думу думать добру молодцу, 
Как заутру добру молодцу во допрос идти 
Перед грозного судью, самого царя...

Сре­ди пуга­чев­цев была попу­ляр­ной пес­ня — пого­вор­ка:

Ходи браво, гляди прямо, 
Говори, что вольны мы...

«Яиц­кие каза­ки пева­ли пес­ню», состав­лен­ную ими в честь Пуга­че­ва, вели­чая его «госу­да­рем». Любил Пуга­чев и музы­ку и часто слу­шал игру на скрип­ке.

Пуга­чев любил пого­во­рить и гово­рил хоро­шо, живо и убе­ди­тель­но, пере­сы­пая речь пого­вор­ка­ми, посло­ви­ца­ми. Гово­рил он на наре­чии дон­ских каза­ков: «робя­та», «зде­ся», «сюды», «откель ты?», «пого­ди тро­хи» и т. п. Пуга­чев лег­ко и быст­ро воз­буж­дал­ся, был вспыль­чив и отход­чив, обла­дал живым умом, склон­ным к фан­та­зи­ям, кото­рым он сам начи­нал верить. Пуга­чев был уди­ви­тель­но наход­чив. Он не рас­те­рял­ся, когда на ули­це горя­щей Каза­ни его узнал и оклик­нул сын Тро­фим, а спу­стя неко­то­рое вре­мя назвал по име­ни и «при­знав­ший» его дон­ской казак. Он несо­мнен­но рис­ко­вал очень мно­гим, когда под Осой, став во фронт, при­сталь­ным взгля­дом и уме­ло задан­ны­ми вопро­са­ми заста­вил ста­ри­ка-гвар­дей­ца, знав­ше­го в лицо Пет­ра III, при­знать в нем «госу­да­ря». Пуга­чев был добр и отзыв­чив к горю каж­до­го и наро­да в целом. Чело­век, кото­ро­му дво­рян­ство при­пи­сы­ва­ло все смерт­ные гре­хи, име­нуя его «Тиг­ром», «извер­гом», «ехид­ной», «бун­тов­щи­ком» и «раз­бой­ни­ком», «кро­во­пий­цей» и т. п., на самом деле был не толь­ко не жесток, но, наобо­рот, сво­им сло­вом и заступ­ни­че­ством спас жизнь мно­гим людям из враж­деб­но­го лаге­ря. Толь­ко под конец кре­стьян­ской вой­ны, видя тер­рор и жесто­кость вра­га, он оже­сто­чил­ся сам. Он избе­гал ненуж­но­го кро­во­про­ли­тия, рас­сы­лая повсю­ду свои мани­фе­сты и ука­зы, «уве­ще­вая» губер­на­то­ров и комен­дан­тов кре­по­стей, гене­ра­лов и офи­це­ров, чинов­ные вла­сти и духо­вен­ство «доб­ро­воль­но при­к­ло­нить­ся» ему. Если так и про­ис­хо­ди­ло, он не толь­ко не тро­гал ни офи­це­ров, ни чинов­ни­ков, но «жало­вал» их и зачис­лял себе «в служ­бу». Герой «Капи­тан­ской доч­ки» А. С. Пуш­ки­на Гри­нев явил­ся лите­ра­тур­ным двой­ни­ком мно­гих дво­рян-офи­це­ров. Но за изме­ну, за ложь, за пре­да­тель­ство отступ­ни­ка жда­ла смерт­ная казнь.

Пуга­чев борол­ся с маро­де­ра­ми. За маро­дер­ство, за наси­лия над про­стым людом вино­ва­то­го ожи­да­ла смерть. Вла­сти под­сы­ла­ли к нему людей, кото­рые долж­ны были захва­тить или убить его. Пуга­чев не толь­ко про­стил Хло­пу­шу и Пер­фи­лье­ва, подо­слан­ных к нему и чисто­сер­деч­но все рас­ска­зав­ших, но сде­лал их пол­ков­ни­ка­ми в сво­ем вой­ске. Пуга­чев любил уго­стить, поку­шать и выпить, но если окру­жа­ю­щие его напи­ва­лись допья­на, то сам он «от излиш­не­го питья воз­дер­жи­вал­ся и упо­треб­лял ред­ко». У Пуга­че­ва в Бер­де сло­жил­ся извест­ный жиз­нен­ный уклад. Гото­ви­ли ему две рус­ские девуш­ки-стря­пу­хи. Отсю­да неред­ко ездил он в татар­скую Сеи­тов­скую сло­бо­ду (Кар­га­лу), воз­вра­ща­ясь отту­да с татар­ка­ми. С ними он про­ха­жи­вал­ся по Бер­де, при­чем татар­ки води­ли его под руки. Мятеж­ная и ищу­щая нату­ра Пуга­че­ва ото­рва­ла его от семьи, но семью он свою любил и, несмот­ря на то что это мог­ло при­ве­сти его к раз­об­ла­че­нию, как мог ста­рал­ся ей помочь, слу­чай­но встре­тив ее в Каза­ни. Его женить­ба на Усти­нье Куз­не­цо­вой была поли­ти­че­ским и дипло­ма­ти­че­ским шагом, резуль­та­том актив­но­го вме­ша­тель­ства яиц­ких каза­ков, стре­мив­ших­ся окон­ча­тель­но свя­зать судь­бу «Пет­ра Федо­ро­ви­ча» с инте­ре­са­ми каза­че­ства, наме­ре­вав­ше­го­ся стать в том госу­дар­стве, кото­рое он воз­гла­вит, «пер­вым сосло­ви­ем».

Пуга­чев обла­дал завид­ной физи­че­ской силой, здо­ро­вьем и вынос­ли­во­стью. Он мог по двое суток не схо­дить с сед­ла, пере­но­сить холод и жару, голод и жаж­ду. Ходил он лег­ко и быст­ро. Любил лоша­дей и хоро­шую кон­скую сбрую. Оде­вая на себя доро­гое пла­тье, делал это отнюдь не из щеголь­ства, но преж­де все­го пото­му, что «импе­ра­то­ру» не при­го­же было ходить в про­стом, обыч­ном, каза­чьем оде­я­нии.

До нас дошло мно­го порт­ре­тов Пуга­че­ва, напи­сан­ных с нату­ры совре­мен­ни­ка­ми, и мно­го опи­са­ний его наруж­но­сти. Пас­порт, выдан­ный Еме­лья­ну Пуга­че­ву в авгу­сте 1772 г. на Доб­рян­ском фор­по­сте, так харак­те­ри­зу­ет внеш­ний облик Пуга­че­ва: «росту два арши­на четы­ре верш­ка с поло­ви­ной … воло­сы на голо­ве темно­ру сые и боро­да чер­ная с седи­ной, от золо­ту­хи на левом вис­ку шрам…». Пер­вая жена Пуга­че­ва Софья Дмит­ри­ев­на Недю­же­ва о наруж­но­сти сво­е­го мужа на след­ствии гово­ри­ла сле­ду­ю­щее: «Росту сред­не­го, дол­го­лиц и сухо­щав, воло­сы на голо­ве русые, а боро­да чер­ная, с про­се­дью, кли­ном, гла­за карие…». По пока­за­нию одно­го из сорат­ни­ков Пуга­че­ва Мак­си­ма Шига­е­ва, Пуга­чев был «сред­не­го росту, лицом про­дол­го­ват, смугл, гла­за карие, воло­сы темно­ру­сые, постри­же­ны по-казац­ки. Боро­да чер­ная, с седи­ною, пле­чист, но в живо­те тонок». Строй­ную фигу­ру Пуга­че­ва под­ме­тил и кор­нет Пусто­ва­лов: «В пле­чах хотя и широк, но в пояс­ни­це очень тонок, лицо име­ет смуг­лое, но чистое, гла­за ост­рые…». По рас­ска­зам пуга­чев­ца Вер­хо­лан­це­ва, Пуга­чев был «сред­не­го роста, кор­пус­ной, в пле­чах широк, смуг­ло­ват, боро­да окла­ди­стая, гла­за чер­ные, боль­шие». Ураль­ская казач­ка, видав­шая Пуга­че­ва, рас­ска­зы­ва­ла: «Как теперь на него гля­жу: мужик был плот­ный, здо­ро­вен­ный, пле­чи­стый, боро­да русая, окла­ди­стая, ростом не боль­но высок и не мал». Неко­то­рые люди, знав­шие Пуга­че­ва, к это­му соглас­но­му опи­са­нию его наруж­но­сти добав­ля­ют, что у него «лицо … смуг­лое и сухо­ща­вое, нос с гор­бом … левый глаз щурит и часто им мига­ет».

А. С. Пуш­кин, ездив­ший на Урал соби­рать пуга­чев­ский фольк­лор, мно­го общав­ший­ся с каза­ка­ми и казач­ка­ми, знав­ши­ми и видев­ши­ми Пуга­че­ва, в «Капи­тан­ской доч­ке» со слов оче­вид­цев гроз­ных собы­тий кре­стьян­ской вой­ны дал такое опи­са­ние Пуга­че­ва: «Он был лет соро­ка, росту сред­не­го, худо­щав и широ­ко­плеч. В чер­ной боро­де его пока­зы­ва­лась про­седь; живые боль­шие гла­за так и бега­ли. Лицо его име­ло выра­же­ние доволь­но при­ят­ное, но плу­тов­ское. Воло­сы были остри­же­ны в кру­жок…». Когда П. И. Чай­ков­ский хотел напи­сать музы­ку к заду­ман­ной им опе­ре «Капи­тан­ская доч­ка», он опа­сал­ся вме­ша­тель­ства цен­зу­ры, ибо писать по Пуш­ки­ну, дав­ше­му объ­ек­тив­ную и бла­го­же­ла­тель­ную харак­те­ри­сти­ку Пуга­че­ву, это озна­ча­ло выве­сти Пуга­че­ва «уди­ви­тель­но сим­па­тич­ным…».

В 17 вер­стах от Чер­но­го Яра с дву­мя сот­ня­ми яиц­ких каза­ков, с пер­вой женой и сыном (доче­ри попа­ли в плен) Пуга­чев вплавь пере­пра­вил­ся на степ­ной левый берег Вол­ги. Он не пал духом и пред­ла­гал каза­кам уйти к тер­ским или запо­рож­ским каза­кам, к кал­мы­кам, в Сибирь или за море «поды­мать орды» и про­дол­жать борь­бу. Каза­ки наот­рез отка­зы­ва­лись, заяв­ляя, что в чужие зем­ли не пой­дут и зва­ли на Яик, где оста­ва­лись их семьи и дома. Сре­ди каза­ков зрел заго­вор. Душой заго­во­ра явля­лись Тво­ро­гов, Чума­ков, Желез­нов, Феду­льев, Бур­нов. Они совсем не дума­ли о про­стом наро­де и «чернь содер­жа­ли в пре­зре­нии». Их меч­ты стать «пер­вым сосло­ви­ем в госу­дар­стве» раз­ве­я­лись как дым.

Надо было думать о соб­ствен­ном спа­се­нии, а сде­лать это было воз­мож­но ценой выда­чи Пуга­че­ва.

На две­на­дца­тый день тяже­ло­го пути достиг­ли Узе­ней. Дале­ко не все каза­ки нахо­ди­лись «в сго­во­ре», и заго­вор­щи­ки пыта­лись изо­ли­ро­вать Пуга­че­ва от вер­ных ему людей. Когда Пуга­чев поехал к ста­ри­кам-бах­чев­ни­кам за дыня­ми, с ним поеха­ли и все гла­ва­ри заго­вор­щи­ков. Чума­ков заго­во­рил пер­вым: «Что, ваше вели­че­ство? Куда ты дума­ешь теперь итти?». «А я думаю, — отве­чал Пуга­чев, — итти по фор­по­стам и, забрав сво­их людей, дви­гать­ся к Гурье­ву город­ку. Тут мы пере­зи­му­ем и, как лед скро­ет­ся, то сев­ши на суда, поедем за Кас­пий­ское море и тамо поды­мем орды, они вер­но за нас всту­пят­ся». «Иван, что заду­мал, то зате­вай!» — крик­нул Феду­льев Бур­ко­ву. Бур­ков схва­тил Пуга­че­ва за руки. «Что это вы взду­ма­ли? На кого руки поды­ма­е­те?» — закри­чал Пуга­чев. На него набро­си­лись, ото­бра­ли ору­жие. Пуга­чев вырвал­ся, вско­чил на лошадь, понес­ся к камы­шам, но его пере­хва­ти­ли и свя­за­ли. В доро­ге, когда его на вре­мя раз­вя­за­ли, он схва­тил шаш­ку и писто­лет, напра­вил его на грудь Феду­лье­ва, но курок дал осеч­ку. Пуга­че­ва сби­ли с ног, свя­за­ли и вме­сте с женой и сыном поса­ди­ли в теле­гу. 14 сен­тяб­ря заго­вор­щи­ки яви­лись на Буда­рин­ский фор­пост и сда­ли Пуга­че­ва с рук на руки сот­ни­ку Хар­че­ву. В ночь на 15 сен­тяб­ря Пуга­че­ва доста­ви­ли в Яиц­кий горо­док, а через день капи­тан Маврин начал допрос Пуга­че­ва. Отту­да в спе­ци­аль­ной желез­ной клет­ке, под охра­ной воин­ских частей с артил­ле­ри­ей, Пуга­че­ва повез­ли в Сим­бирск, куда он был достав­лен 1 октяб­ря. Через день в Сим­бирск при­е­хал коман­до­вав­ший вой­ска­ми, дей­ство­вав­ши­ми про­тив Пуга­че­ва, граф Панин. «Как же смел ты, вор, назвать­ся госу­да­рем?» — с яро­стью спро­сил Пуга­че­ва его «усми­ри­тель». «Я не ворон, я воро­не­нок, а ворон-то еще лета­ет», — бро­сил ему в ответ Пуга­чев. Панин набро­сил­ся на Пуга­че­ва, избил его и вырвал клок боро­ды. В нояб­ре Пуга­че­ва при­вез­ли в Моск­ву и поса­ди­ли на цепь в Монет­ном дво­ре в Охот­ном ряду. Нача­лись новые допро­сы. На допро­сах в Яиц­ком город­ке и Сим­бир­ске Пуга­че­ва под­вер­га­ли пыт­кам. Кор­ми­ли пло­хо. Пуга­чев болел. Мораль­ные и физи­че­ские стра­да­ния не сло­ми­ли дух Пуга­че­ва, но выгля­дел он пло­хо. Опа­са­ясь, что он умрет до того, как от него «выве­да­ют» все, Ека­те­ри­на II отда­ла при­каз, что­бы во вре­мя допро­сов про­яв­ля­ли «воз­мож­ную осто­рож­ность».

31 декаб­ря Пуга­чев пред­стал перед судом, а 9 янва­ря был выне­сен при­го­вор: «Учи­нить смерт­ную казнь, а имен­но: чет­вер­то­вать, голо­ву взо­ткнуть на кол, части тела раз­не­сти по частям горо­да и нало­жить на коле­са, а после на тех же местах сжечь».

Настал день 10 янва­ря, холод­ный, вет­ре­ный. На Болот­ной пло­ща­ди, оцеп­лен­ной вой­ска­ми, сто­ял эша­фот. В санях при­вез­ли Пуга­че­ва и Пер­фи­лье­ва, тоже при­го­во­рен­но­го к чет­вер­то­ва­нию. Совре­мен­ни­ки сооб­ща­ют: «Неза­ме­тен был страх на лице Пуга­че­ва. С боль­шим при­сут­стви­ем духа сидел он на сво­ей ска­мей­ке», Пуга­чев взо­шел на эша­фот, пере­кре­стил­ся и, кла­ня­ясь во все сто­ро­ны, стал про­щать­ся с наро­дом: «… про­сти, народ пра­во­слав­ный». Пала­чи набро­си­лись на Пуга­че­ва, сорва­ли тулуп, ста­ли рвать каф­тан. Пуга­чев упал навз­ничь, и «вмиг окро­вав­лен­ная голо­ва уже висе­ла в воз­ду­хе» (А. С. Пуш­кин) — не желая созда­вать Пуга­че­ву оре­ол муче­ни­ка, Ека­те­ри­на II отда­ла при­каз не чет­вер­то­вать Пуга­че­ва, а отсечь ему голо­ву. «При­ве­ли­ким гулом» и «оха­ньем» отве­тил народ на смерть вождя.

Вме­сте с Пуга­че­вым каз­ни­ли Пер­фи­лье­ва, пове­си­ли Шига­е­ва, Под­уро­ва и Тор­но­ва. Пре­да­те­ли Чума­ков, Тво­ро­гов, Феду­льев и др. полу­чи­ли «высо­чай­шее поми­ло­ва­ние» и были высла­ны на житель­ство в Лиф­лянд­скую губер­нию.

В ста­рую кре­пость Кекс­голь­ма сосла­ли семью Пуга­че­ва: Софью, Тро­фи­ма, Агра­фе­ну, Хри­сти­ну и вто­рую жену Усти­нью Куз­не­цо­ву. Отсю­да они уже не вышли.

На народ обру­ши­лись страш­ные репрес­сии. Тыся­чи людей погиб­ли в тюрь­мах, под кну­том, тыся­чи уби­ты кара­тель­ны­ми вой­ска­ми, под­верг­ну­ты тяже­лым нака­за­ни­ям, сосла­ны. Волж­ское каза­че­ство лик­ви­ди­ро­ва­ли и пере­ве­ли на Кав­каз, раз­гро­ми­ли Запо­рож­скую Сечь. Реку Яик пере­име­но­ва­ли в Урал, яиц­кое каза­че­ство в ураль­ское, ста­ни­цу Зимо­вей­скую в Потем­кин­скую.

Дво­рян­ская реак­ция тор­же­ство­ва­ла.

В иссле­до­ва­ни­ях, посвя­щен­ных кре­стьян­ской войне 1773–1775 гг., часто ста­вит­ся вопрос об ошиб­ках Пуга­че­ва.

Но пра­во­мер­на ли сама поста­нов­ка вопро­са в такой плос­ко­сти? Не были ли так назы­ва­е­мые ошиб­ки Пуга­че­ва резуль­та­том и объ­ек­тив­ных усло­вий, в кото­рых раз­вер­ты­ва­лась кре­стьян­ская вой­на, и ее осо­бен­но­стей?

Ека­те­ри­на II и ее окру­же­ние счи­та­ли оса­ду Орен­бур­га «сча­стьем» для себя. Сле­до­ва­тель­но, для Пуга­че­ва оса­да Орен­бур­га была «несча­стьем». Но мож­но ли пред­ста­вить себе яиц­ких каза­ков, кото­рые удер­жа­лись бы от соблаз­на взять нена­вист­ный Орен­бург?

Оса­да Яиц­ко­го город­ка, так­же потре­бо­вав­шая мно­го вре­ме­ни и сил и отвлек­шая вни­ма­ние от Орен­бур­га, тоже счи­та­ет­ся так­ти­че­ской ошиб­кой Пуга­че­ва. Пуга­чев­ский пол­ков­ник Тимо­фей Под­уров на след­ствии гово­рил, что если бы Пуга­чев «не при­вя­зал­ся к Яику, то, конеч­но, бы взял он Орен­бург». Но как ина­че мог­ли посту­пить яиц­кие каза­ки, для кото­рых пол­ков­ник Симо­нов, укры­вав­ший­ся в самом цен­тре яиц­ко­го каза­че­ства, был вопло­ще­ни­ем зла?

Пуга­чев и пуга­чев­цы не уме­ли пре­вра­щать так­ти­че­ские успе­хи в стра­те­ги­че­ские, но в том-то и спе­ци­фи­ка кре­стьян­ской вой­ны, что в силу сво­ей сти­хий­но­сти, неор­га­ни­зо­ван­но­сти, или, в луч­шем слу­чае, сла­бой орга­ни­зо­ван­но­сти, в силу огра­ни­чен­но­сти кру­го­зо­ра и рядо­вых участ­ни­ков, и руко­во­ди­те­лей вос­ста­ния кре­стьян­ская вой­на не может завер­шить­ся побе­дой кре­стьян­ства, т. е. стра­те­ги­че­ской побе­дой до тех пор, пока борь­бу кре­стьян не воз­гла­вит либо бур­жу­а­зия, либо про­ле­та­ри­ат.

Мож­но ста­вить в вину Пуга­че­ву то, что он «при­вя­зал­ся» к Орен­бур­гу, «опло­шал», уйдя из-под Орен­бур­га к Яиц­ко­му город­ку, «про­обе­дал» Кор­фа, про­рвав­ше­го­ся в оса­жден­ный Орен­бург, но все эти «вины» Пуга­че­ва есте­ствен­ны для вое­на­чаль­ни­ка кре­стьян­ской вой­ны.

Осо­бен­но­сти, свой­ствен­ные кре­стьян­ской войне, обу­сло­ви­ли коле­ба­ния Пуга­че­ва, отра­зив­ши­е­ся на его пла­нах веде­ния вой­ны. Бли­жай­шей целью Пуга­че­ва был Орен­бург, но вслед за Орен­бур­гом он наме­ре­вал­ся овла­деть Каза­нью, Моск­вой, Петер­бур­гом и, нако­нец, «всем цар­ством». Яиц­кие каза­ки заста­ви­ли его занять­ся оса­дой кре­по­сти Яиц­ко­го город­ка.

«Воца­рить­ся» Пуга­чев соби­рал­ся в Москве, но, когда после боев в рай­оне Каза­ни он смог вый­ти на доро­гу к Москве, Пуга­чев гово­рил: «Не при­шло еще мое вре­мя». А как раз в Москве и за Моск­вой «чернь бед­ная» жда­ла пуга­чев­цев! Отка­зы­ва­ясь идти на Моск­ву, Пуга­чев учел и голод, надви­гав­ший­ся на Повол­жье, и мятеж­ное про­шлое род­но­го ему Дона, на кото­рый он рас­счи­ты­вал. Эти коле­ба­ния понят­ны и есте­ствен­ны. В послед­ние дни кре­стьян­ской вой­ны Пуга­чев сно­ва стал гово­рить об ухо­де. Он соби­рал­ся уйти то на Эмбу, то в Сибирь, то в Сечь, то к кал­мы­кам, то «за море». И эти коле­ба­ния тоже обу­слов­ле­ны самим ходом кре­стьян­ской вой­ны. Поэто­му сле­ду­ет, не пере­чис­лять «ошиб­ки» Пуга­че­ва, а отме­тить его место в исто­рии тру­до­во­го наро­да Рос­сии.

«При­зрак пуга­чев­щи­ны веч­но сто­ял в гла­зах наше­го дво­рян­ства и как гроз­ное memento mori напо­ми­нал о необ­хо­ди­мо­сти покон­чить с кре­пост­ным пра­вом в инте­ре­сах поме­щи­ков» (В. И. Семев­ский).

Когда на фоне пора­же­ния в Крым­ской войне, пока­зав­шей отста­лость цар­ской Рос­сии, вспых­ну­ло заре­во бес­чис­лен­ных пожа­ров горя­щих поме­щи­чьих усадьб — «дво­рян­ских гнезд», когда сно­ва в руках мятеж­ных кре­стьян, как во вре­ме­на послед­ней в исто­рии Рос­сии кре­стьян­ской вой­ны, засвер­ка­ли топо­ры и косы и сот­ни кре­стьян­ских «бун­тов» охва­ти­ли стра­ну, перед умствен­ным взо­ром рус­ско­го дво­рян­ства — от «пер­во­го помещика»-царя до послед­не­го мел­ко­по­мест­но­го дво­ря­ни­на — сно­ва встал облик гроз­но­го «набег­ло­го царя». Имен­но страх перед новой «пуга­чев­щи­ной» побу­дил Алек­сандра II начать осво­бож­де­ние «свер­ху», что­бы они не смог­ли сами осво­бо­дить­ся «сни­зу».

Руко­во­ди­мые бес­смерт­ны­ми иде­я­ми марк­сиз­ма-лени­низ­ма, рабо­чие и кре­стьяне Рос­сии, побе­див в октябрь­ские дни 1917 г., отда­ли долж­ное сво­им дале­ким пред­ше­ствен­ни­кам — мятеж­ным кре­стья­нам и их вождям — Сте­па­ну Рази­ну и Еме­лья­ну Пуга­че­ву. Сре­ди пол­ков про­слав­лен­ной диви­зии Чапа­е­ва был Пер­вый полк име­ни Еме­лья­на Пуга­че­ва, впо­след­ствии раз­вер­ну­тый в Пуга­чев­скую бри­га­ду. Город Нико­ла­евск, быв­шая Мечет­ная Сло­бо­да пуга­чев­ских вре­мен, был пере­име­но­ван в город Пуга­чев.

Име­нем Пуга­че­ва были назва­ны ули­цы Моск­вы и Пет­ро­гра­да. 3 музе­ях рево­лю­ции в Москве и Ленин­гра­де, в кра­е­вых музе­ях береж­но соби­ра­ли релик­вии, свя­зан­ные с вос­ста­ни­ем Пуга­че­ва, откры­ва­ли спе­ци­аль­ные отде­лы, выстав­ки, стен­ды. Пуга­чев­ское вос­ста­ние заво­е­ва­ло сце­ну и экран; пуга­чев­ская тема­ти­ка широ­ко рас­про­стра­ни­лась в изоб­ра­зи­тель­ном искус­стве, музы­ке, худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ре.

В янва­ре 1925 г. совет­ская обще­ствен­ность широ­ко отме­ти­ла тра­ур­ную годов­щи­ну 150-летия каз­ни Еме­лья­на Ива­но­ви­ча Пуга­че­ва.

В годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны имя Еме­лья­на Пуга­че­ва ста­ло бое­вым при­зы­вом совет­ских вои­нов. Имя Пуга­че­ва носи­ли отря­ды дей­ство­вав­ших в тылу вра­га совет­ских пар­ти­зан. В горо­де Гуменне в Чехо­сло­ва­кии высит­ся обе­лиск в память капи­та­на Совет­ской армии «Але­ши Пуга­че­ва» (Еме­лья­но­ва), коман­ди­ра пар­ти­зан­ско­го отря­да име­ни Еме­лья­на Пуга­че­ва, а в Праж­ском музее анти­фа­шист­ских бой­цов хра­нит­ся зна­мя «Пуга­чев­ско­го» отря­да.

Трех­том­ная эпо­пея Вяче­сла­ва Шиш­ко­ва «Еме­льян Пуга­чев» и одно­имен­ный фильм, обо­шед­ший экра­ны стра­ны, капи­таль­ные иссле­до­ва­ния совет­ских исто­ри­ков и науч­но-попу­ляр­ная лите­ра­ту­ра сви­де­тель­ству­ют о неосла­бе­ва­ю­щем инте­ре­се совет­ских людей к вождю кре­стьян­ской вой­ны 1773–1775 гг., «набег­ло­му царю» Еме­лья­ну Ива­но­ви­чу Пуга­че­ву.

Источ­ник:

• Лимо­нов Ю.А., Мав­ро­дин В.В., Пане­ях В.М. „Пуга­чёв и его спо­движ­ни­ки“ — Москва: Нау­ка, 1965 — с.139