Даль В.И.: Сказка о Георгии храбром и о Волке

«Сказ­ка эта рас­ска­за­на мне А. С. Пуш­ки­ным, когда он был в Орен­бур­ге и мы вме­сте поеха­ли в Берд­скую ста­ни­цу, место­пре­бы­ва­ние Пуга­ча во вре­мя оса­ды Орен­бур­га» (прим. авто­ра).

Сказ­ка наша гла­сит о див­ном и древ­нем побы­те вре­мен пер­во­род­ных: о том, что дея­лось и тво­ри­лось, когда скот и зверь, рыба и пти­ца, как пере­се­лен­цы, пер­во­род­ны и новоз­дан­цы, как нович­ки мира наше­го, не зна­ли и не веда­ли еще тол­ку, ни скла­ду, ни ладу в быту сво­ем; не обжи­лись еще ни с людь­ми, ни с местом, ни с житьем-бытьем, ни сами про­меж собой, не зна­ли поряд­ка и началь­ства, гово­ри­ли кто по-татар­ски, кто по-кал­мыц­ки и не доби­лись еще тол­ку, кому и кого гло­дать и кому с кем в миру и в ладах одно­су­мом жить; кому с кем знать­ся или не знать­ся, кому кого душить и кого боять­ся; кому ходить со шку­рой, а кому без шку­ры, кому быть сытым, а кому голод­ным.

Серый волк, по-тогдаш­не­му бирюк, обмо­гав­шись нато­щак голо­ду­хою никак сут­ки трои, в чая­нии фир­ма­на, раз­ре­ша­ю­ще­го и ему, греш­но­му, ско­ром­ный, стол, побрел нако­нец на мир­скую сход­ку, где, как про­слы­шал он мель­ком от бежав­шей отту­да мимо логва его с цып­лен­ком в зубах лисы, Геор­гий Храб­рый пра­вил суд и ряд и чинил рас­пра­ву на мало­го и на вели­ко­го.

При­шел серый на вече; стал поодаль, погля­дел. при­сел на зад­ние лапы по-соба­чьи и опять погля­дел, при­слу­шал­ся малень­ко, вздох­нул, пока­чал голо­вой, обли­зал­ся и пово­ро­тил оглоб­ли назад. «Тут не добьешь­ся и тол­ку, — поду­мал он про себя, — кри­ку и шуму доволь­но; а что даль­ше — не знаю. Чем зате­сы­вать­ся сре­ди бело­го дня в эту тол­пу, ота­ру, вата­гу, табун, гурт, стаю, ста­до — в это шум­ли­вое и крик­ли­вое сто­го­лос­ное ско­пи­ще, где от дав­ки пар валит, от кри­ку пыль сто­ит, чем туда лезть сре­ди бело­го дня, так луч­ше бре­сти восво­я­си. Я не дурак; хоть и знаю, что и мне, наря­ду со все­ми, ска­за­но: век живи, век учись, а умри дура­ком; так по край­но­сти до поры до вре­ме­ни, поко­ле гос­подь тер­пит гре­хам моим, поко­ле смерть сама на меня не нашат­ну­лась, быть дура­ком не хочу. Наше­му бра­ту в сумер­ки мож­но залезть про­меж дру­гих людей, а кабы в темь полу­ноч­ную, так и подав­но; а сре­ди бело­го дня — бар­мой­мин. не пой­ду». Итак, он при­шел домой, залез в тру­що­бу глухую, пова­лил­ся на бок и стал, щел­кая зуба­ми, искать по шубе сво­ей. Наста­ла ночь, и серый смек­нул и дога­дал­ся, что эдак сыт не будешь. «Совсем кур­сак про­пал, — вор­чал он про себя, — живо­ты хоть уздеч­ки вяжи, а поашать нече­го!» Что ста­нешь делать: вылез из тер­нов­ни­ка, ожил и осве­жил­ся малень­ко, когда рез­кий севе­ряк пах­нул по тулу­пу его, .взби­вая мох­на­тую шерсть, — очи у него заго­ре­лись в теми ноч­ной, слов­но све­чи; под­няв мор­ду на ветер, пустил­ся он вол­чьей скач­кою по широ­ко­му раз­до­лью и вско­ре почу­ял жив­ность. Но, как это была толь­ко пер­вая попыт­ка серо­го про­мыс­лить само­уч­кою кус на свой пай, то он и не раз­ню­хал, на какую пожи­ву, по мило­сти шай­та­на, наткнул­ся, а толь­ко обли­зы­вал­ся, кра­ду­чись да при­се­дая, под­дер­нув бро­ви квер­ху и при­под­няв уши зуб­риль­цем, и про­шеп­тал: «Что-то боль­но слад­кое!»

Он заполз на пер­вый раз в ста­до сай­га­ков; а как и само­уч­кою уда­ют­ся ину пору масте­ра не хуже уче­ных, а сай­га­ки сер­деч­ные о ту пору были посмир­ней нынеш­них овец, то серый наш без хло­пот пары две отбор­ных заре­зал напо­вал, слов­но век в мяс­ни­ках жил, да еще дру­гим бед­няж­кам кому коле­но, кому бед­ро, а кому и шею выло­мил. Сай­га­ки вспо­ло­ши­лись, прыс­ну­ли по полю впра­во и вле­во да под­ня­ли тре­во­гу; кто живой да с нога­ми был, все сбе­жа­лись, зве­ри и пти­цы нали­цо, а рыбы, по непод­руч­но­сти сухо­пут­но­го пере­хо­да, посла­ли от себя послов, трех чере­пах с чере­паш­ка­ми, кото­рые, одна­ко же, умо­рив­шись насмерть, к сро­ку запоз­да­ли, а пото­му дело на сход­ке обо­шлось и без них. И с той-то поры, ска­зы­ва­ют, рыбы лише­ны за это навсе­гда голо­са. Види­те, что уже и о ту пору был поря­док и рас­пра­ва и вина без нака­за­ния не про­хо­ди­ла: вся­кая вина вино­ва­та."

Итак, зве­ри сбе­жа­лись, день про­гля­нул, и серо­го наше­го захва­ти­ли врас­плох уже над послед­нею чет­вер­тью тре­тье­го сай­га­ка. Он, знать, себе на уме; дума­ет: запас хоро­шо, а два луч­ше, а пото­му серый наш о ту пору, как и ныне, шутить не любил. Но ему не лад­но ото­зва­лась эта пер­вая попыт­ка: дело новое, дело непри­выч­ное; ныне шку­ру снять с сай­га­ка не дико­вин­ка; а тогда еще было не то. Зве­ри и пти­цы все ахну­ли, на такую беду небы­ва­лую гля­дю­чи; один толь­ко моло­дой лошак, вче­раш­не­го поме­ту, сто­ял и гля­дел на изуро­до­ван­ных собра­тов сво­их, что гусь на вечер­нюю зар­ни­цу. Но мир при­су­дил по-сво­е­му: косто­прав-мед­ведь осмот­рел ране­ных, повы­тя­нул им изло­ман­ные шей­ки да нож­ки, повы­пра­вил измя­тые сустав­чи­ки и вор­чал про себя, пока­чи­вая голо­вой и ути­ра­ясь во все кула­ки: «Нелад­но эдак-то делать; эдак что же пути будет? Руки-ноги выло­мил, а кото­ро­му и вовсе кара­чун задал — это дело нелад­но?» Меж­ду тем бабы сошлись и ста­ли голо­сить по покой­ни­кам: «Ах ты мой такой-сякой, сизой орел, ясный сокол! На кого ж ты нас, сирот круг­лых, поки­нул? А кто ж нам, сер­деч­ным, кто нам будет воду возить, кто ста­нет дро­ва рубить? Кто будет нас любить и жало­вать, кто холить да мило­вать, кто хле­бом кор­мить да вином поить?» Нако­нец при­ня­лись люди и за серо­го: «Кто он, гре­хо­вод­ник? Подай­те-ка его сюда!» Он бы за тем не очень погнал­ся, что ему на пер­вый раз поиг­ра­ли в два смыч­ка на кожа­ном гуд­ке, при­чем миш­ка с отбор­ным това­ри­щем исправ­ля­ли долж­ность ката и, при­сев на кор­точ­ки, надев рука­ви­цы и засу­чив рука­ва, отсчи­та­ли серо­му чест­но и доб­ро­со­вест­но сто один по при­го­во­ру, так что на сером тулуп гора-горой вздул­ся, — а на нем шку­ра, прав­да, и не чер­но­го собо­ля, да своя, — ну, это бы. гово­рю, все ниче­го, да ему то обид­но было, что и впе­ред не веле­ли тас­кать сай­га­ков, а на спрос: «Чем ему кор­мить­ся?» — не дали ни отве­ту, ни при­ве­ту; кри­ча­ли толь­ко все в голос, что­бы серый не смел ни под каким видом резать да губить живую ско­ти­ну, что­бы не поры­вал­ся луч­ше на кровь да на мясо, а выки­нул дум­ку эту из голо­вы. Живи-де смир­но, тихо. чест­но, не оби­жай нико­го. так будет луч­ше. Серый наш, встрях­нув­шись да опра­вив на себе сер­мя­гу свою, пла­кал навзрыд, подер­ги­вая толь­ко пле­ча­ми, и спра­ши­вал: «Что же при­ка­же­те есть, чем быть мне сытым? Я не про­шу ведь на каж­дый день ужи­на да обе­да, да хоть в неде­лю раз накор­ми­те: неужто круг­лый год ско­ром­но­го кус­ка в рот не брать?» Но никто на это ему не отве­чал, и сход­ка по окон­ча­нии секу­ции на том и кон­чи­лась; каж­дый побрел восво­я­си, раз­го­ва­ри­вая с друж­кой и вслух под­сме­и­ва­ясь над серым, при­я­те­лем нашим, кото­рый сидел под­го­рю­нив­шись, как бога­тырь недо­ты­ка, под­жав хвост и пове­сив голо­ву, и гля­дел на недо­гло­дан­ные копыт­ца, рож­ки и косточ­ки.

По этой мир­ской сход­ке видим мы, что Геор­гий Храб­рый, наболь­ший всем зве­рям, ско­тине, пти­це, рыбе и вся­ко­му живот­но­му, успел уже поста­но­вить кой-какой рас­по­ря­док, ука­зал рас­пра­ву, рас­пи­сал и поря­дил заплеч­ных масте­ров, волост­ных голов, писа­рей, сот­ских и десят­ских — сло­вом, сде­лал все, как быть след­но и долж­но.

«Эдак нелад­но, — ска­зал серый, пока­чи­вая голо­вой на повис­лой шее, — совсем яман булыр, будет пло­хо. Да на что же меня, греш­но­го, с эти­ми зуба­ми на свет поса­ди­ли?» Сам вздох­нул, отрях­нул­ся и пошел спро­сить об этом Геор­гия Храб­ро­го: «Пусть-де сам поло­жит какое ни есть реше­ние, ему долж­но быть извест­но об этом; пусть ука­жет мне, чье мясо, чьи кости гло­дать, а тра­вы я себе по зубам не под­бе­ру».

«Геор­гий! — ска­зал он, при­сев перед витя­зем и накло­нив уни­жен­но непо­во­рот­ли­вую, да покор­ную шею свою. — Геор­гий, при­шла мая твая про­сить, дело наша вот какой: мая ашать нада, кур­сак совсем про­пал, а никто не дает; на что же, — про­дол­жал он, — дал ты мне зубы, да ког­ти, да пасть широ­кую, на что их дал мне, и еще вдо­ба­вок боль­шой мяс­ной кур­сак, укла­ди­стое брю­хо? Ему порож­ний жить не мож­но; при­ка­жи ты меня, Геор­гий, накор­мить да напо­ить; не то возь­ми да девай куда зна­ешь; мне, при­знать­ся, что впредь будет, а поко­ле житье не наход­ка. Я вче­ра наел­ся, Геор­гий, и теперь до чет­вер­га потер­петь мож­но; а там, воля твоя, при­ка­жи меня кор­мить!»

Геор­гий Храб­рый был о ту пору занят дела­ми по управ­ле­нию ново­рож­ден­но­го раз­но­шерст­но­го наро­да сво­е­го и вой­ска, и Геор­гию было не до вол­ка. Боль­шак помор­щил­ся и отпра­вил его к сот­ни­ку: «Сту­пай, бра­тец, к туру гне­до­му, он тебя накор­мит». — «Ну вот эдак бы дав­но, — ска­зал серый, вско­чил и побе­жал весе­ло в ту сто­ро­ну, где пас­лось боль­шое ста­до рога­то­го ско­та. — Я бы вче­ра и не поду­мал тас­кать сай­га­ков само­управ­ством, коли б кто посу­лил мне говя­дин­ки: куй-иты. сухыр-иты, бара­ни­на ль, говя­ди­на ль, по мне все рав­но, был бы толь­ко, как кал­мы­ки гово­рят, махан, мяс­ное».

Он подо­шел к быку тури­но­му и про­сил, по сло­вес­но­му при­ка­за­нию Геор­гия Храб­ро­го, сде­лать какой там сле­до­вать будет рас­по­ря­док, как гово­рит­ся в при­каз­ной стро­ке, об уто­ле­нии закон­но­го голо­да его. «Стань вот здесь, — ска­зал бык, — да повер­нись ко мне боком». Серый стал. Бык, задрав хвост и выка­тив бель­мы, разо­гнал­ся, под­хва­тил его рога­ми и мах­нул через себя. «Сыт, что ли?» — спро­сил он, когда серый наш, пере­вер­нув­шись на лету раза три через хвост и голо­ву, гря­нул­ся об зем­лю навз­ничь крест­цом. У серо­го отнял­ся язык; он вско­чил и поплел­ся без огляд­ки, при­се­дая всем задом, как раз­би­тая ста­ру­ха на косты­лях. У быка на каж­дом рогу оста­лось по кло­ку шер­сти, не мень­ше литов­ско­го кол­ту­на.

Серый добрел кой-как до логва сво­е­го, при­лег и лежал, обмо­гал­ся да обли­зы­вал­ся трои сут­ки, и то наси­лу отдох­нул. Обру­гав мошен­ни­ком и быка и Геор­гия, пошел он, одна­ко же, опять искать суда и рас­пра­вы.

«Ну, дядя Геор­гий, — ска­зал он, застав­ши это­го опять за делом, — спа­си­бо тебе! Я после закус­ки тво­ей наси­лу выхо­дил­ся!» — «А что, — спро­сил Геор­гий, — нешто бык не дает хле­ба?» — «Како­го хле­ба? — ото­звал­ся серый. — Бой­ся бога, дядя; у нас, когда встав­лял ты мне эту ску­лу да эти зубы, у нас был, кажись, уго­вор не на хлеб, а на мяс­ное!» — «Ну а что ж, бык не дает?» — «Да, не дает!» — «Ну, — про­дол­жал Геор­гий, — сту­пай же ты к тар­па­ну, к лоша­ди, она даст». Сам ушел в свои покои и поки­нул бед­ня­ка.

Серый огля­нул­ся; кося­чок пасет­ся за ним неда­леч­ко. Он подо­шел, да не успел и заик­нуть­ся, не толь­ко ско­ром­ное сло­во вымол­вить, как жере­бец, наост­рив уши, заржал, наска­кал на него и, не выждав от серо­го ни «здрав­ствуй», ни «про­щай», мах­нул по нем, здо­ро­во живешь, зад­ни­ми нога­ми; да так, слышь, что кабы тот не успел при­сесть да увер­нуть­ся, так, может быть, не стал бы боль­ше доку­чать Геор­гию сво­и­ми зуба­ми; еще, спа­си­бо, не кован был жере­бец о ту пору, а то беда бы. Серый мой взвыл навзрыд, закри­чал бла­гим матом, под­бе­жал тут же к Геор­гию Храб­ро­му и бил челом неот­ступ­но, что­бы сам погля­дел, как народ с ним, с серым, обхо­дит­ся, да сам бы уж и при­ка­зал туру или гне­до­му, тар­па­ну ли его накор­мить. «Видишь, — гово­рил он, — видишь, что сде­лал со мной жере­бец этот при тебе, в гла­зах тво­их и при ясном лице тво­ем; бла­го, что сам ты видел, а то бы, чай, опять не пове­рил!» Геор­гий осер­чал на серо­го, что боль­но доку­ча­ет, не дает покою.

«Все люди как люди, — гово­рил он, — один ты шай­тан; при­ста­ет, что с ножом к гор­лу, подай да подай; поди, гово­рят тебе, да попро­си из чести, смир­но, чин­но; да не ходи эда­ким сорван­цом, заби­я­кою; погля­ди-ка на себя, на кого ты похож? Чего косишь­ся испод­ло­бья да свин­кой в зем­лю гля­дишь? Вишь, тулуп взбит, кол­ту­ны с него висят, рыло под­би­то, сущий раз­бой­ник; не муд­ре­но, что тебя и честят по заслу­гам. Нешто люди эдак ходят? Поди к арха­ру, к дико­му бара­ну, да попро­си честью, так он накор­мит тебя, да и отвя­жись от меня, не при­ста­вай, что боль­ной к под­ле­ка­рю».

Серый пошел, преж­де все­го ску­пал­ся, постя­нул зуба­ми с шубы сво­ей суха­ри да колыш­ки, встрях­нул­ся, при­брал­ся, умыл­ся, рас­че­сал­ся и отпра­вил­ся, обли­зы­ва­ясь уже напе­ред, к арха­ру, к бара­ну. Этот, погля­дев на наше­го щего­ля и наслу­шав­шись слад­ких речей его, попро­сил стать над кру­тым овра­гом, задом в чистое поле. Волк стал, пове­сил хвост и голо­ву, наост­рил ухо и рас­пу­стил губы; баран разо­гнал­ся позадь его, уда­рил по нем костя­ным лбом, что тара­ном в сте­ну; волк наш поле­тел под гору в овраг и упал замерт­во, на дно глу­бо­кой про­па­сти. У него в гла­зах засе­ме­ри­ло, позе­ле­не­ло, заиг­ра­ли мураш­ки, голо­ва пошла кру­гом, что жер­нов на поста­ве, в ушах зазве­не­ло и на серд­це что-то налег­ло горой камен­ной: тяже­ло и душ­но. Он лежал тут до ночи, очнув­шись про­си­дел да про­каш­лял до рас­све­та, а заут­ре во весь день еще шатал­ся по овра­гу, слов­но не на сво­их ногах либо уго­ре­лый. Как он тужил, как он охал, как бра­нил­ся и пла­кал, и клял божий свет, и жалоб­на завы­вал, и гла­за ути­рал, как нако­нец вылез, отдох­нул и опять-таки поплел­ся к отцу-коман­ди­ру, к храб­ро­му Геор­гию, — все­го это­го пере­ска­зы­вать не для чего, доволь­но того, что Геор­гий послал его к каба­ну, да и .тот доб­ром не дал­ся, а испор­тил серо­му шубу и рас­по­рол клы­ком бок. Серый, как истый муче­ник пер­во­быт­ных и пер­во­род­ных вре­мен, когда не было еще ни насто­я­ще­го устрой­ства, ни поряд­ка, хоть были уже раз­ные чинов­ни­ки, сот­ские, тысяц­кие и волост­ные, — серый со сми­ре­ни­ем и кро­то­стью корен­ных и пер­во­на­чаль­ных веков зали­зал кой-как рану свою и пошел опять к Геор­гию, с тем одна­ко же, что­бы съесть его и само­го, коли-де и теперь не учи­нит суда и рас­пра­вы и не раз­ре­шит ско­ром­но­го сто­ла. «Еще и гра­мо­ты не зна­ют, — поду­мал серый про себя. — и пере­пис­ка не заве­лась, а какие крюч­ки да про­во­лоч­ки по сло­вес­ной рас­пра­ве выки­ды­ва­ют! Ну, а что бы езде было, кабы дало­ся им это пись­мо?»

Серый пошел и попал в доб­рый час; Геор­гий Храб­рый был и весел, и в духе, и на без­де­лье; он посме­ял­ся, пошу­тил, потре­пал ста­ро­го по тулу­пу и при­ка­зал ему идти к чело­ве­ку. «Поди, — гово­рил он, — поди в сосед­ний при­го­род и попро­си там у доб­рых людей насущ­но­го лом­тя; про­си чест­но, да кла­няй­ся и не скаль зубов, не щетинь шер­стя по хреб­ту, да не гля­ди таким зве­рем». — «Ох, дядя, — отве­чал волк, — мне ли щети­нить­ся; Опар­ши­вел я, чай, с голо­ду, так и шерсть на мне вста­ла; бог тебе судья, коли еще обма­нешь!» — «Поди же, поди, — мол­вил опять Геор­гий, — люди — народ доб­рый, сер­до­боль­ный и смыш­ле­ный, они не толь­ко накор­мят тебя и напо­ят, а научат еще, как и где и чего про­мыш­лять впе­ред».

Серый на чужом пиру с похме­лья, весе­ло­го послу­шав, да не весел стал. Ему что-то уж пло­хо вери­лось; боял­ся он, что­бы крас­но­бай Геор­гий опять его не надул, да уж делать было нече­го: голод морит, по све­ту гонит; хлеб за брю­хом не ходит; вид­но, брю­ху идти за хле­бом.

Добе­жав до при­го­ро­да, серый уви­дел мно­го наро­ду и боль­шие бело­ка­мен­ные пала­ты. Голо­дай ваш мах­нул, не думав, не гадав, через пер­вый встреч­ный забор, вбе­жал в пер­вые две­ри и, застав там в боль­шой избе мно­го рабо­че­го наро­ду, оро­бел и стру­сил было сна­ча­ла, да уж потом, как девать­ся было ему неку­да, а голод знай поет свое да свое, серый пустил­ся на авось: он доло­жил слу­жи­вым веж­ли­во и учти­во, в чем дело и зачем он при­шел; ска­зал, что он ныне по тако­му-то делу стал на све­те без вины вино­ват; что и рад бы не гре­шить, да кур­сак дони­ма­ет; что Геор­гий Храб­рый водил его о ею пору в дура­ках, да нако­нец сми­ло­вал­ся, вид­но, над ним и велел идти к людям, смыш­ле­но­му, сер­до­боль­но­му и мно­го­ис­кус­но­му роду, и про­сить помо­щи, нау­ки, ума и под­мо­ги. Он все это гово­рил по-сво­е­му, по-татар­ски, а слу­чив­ший­ся тут рядо­вой из казан­ских татар пере­во­дил това­ри­щам сво­им сло­ва неждан­но­го гостя. Волк попал не на псар­ню и не в овчар­ню; он про­сто зате­сал­ся в казар­мы, на пол­ко­вой двор, и, пере­ско­чив через забор, забе­жал пря­мо в шваль­ню. Слу­жи­вые худож­ни­ки его обсту­пи­ли; хохот, смех, шум и крик оглу­ши­ли бед­ня­ка наше­го до того, что он, оро­бев­ши, под­жал хвост и почти­тель­но при­сел сре­ди обсту­пив­шей тол­пы. Сам закрой­щик, кинув рабо­ту, подо­шел слу­шать крас­но­бая ново­го раз­бо­ра и поми­рал со сме­ху, на него гля­дя. Нако­нец все ребя­та при­су­ди­ли одно­го из сво­их, кри­во­го Тара­са, кото­рый состо­ял при пол­ку для ради шутов­ской рожи сво­ей, с чином зауряд-дурач­ка, при­су­ди­ли его вол­ку на снедь, на потра­ву, и нача­ли с хохо­том усь­кать да улю­лю­кать, при­трав­ли­вая вол­ка на Тарас­ку. Но серый наш не любил, да и не умел шутить: он зве­рем лютым кинул­ся на кри­во­го зауряд-чинов­ни­ка, кото­рый толь­ко что успел при­крыть­ся от него лок­тем, и ухва­тил его за ворот. Ребя­та с пере­пу­гу вско­чи­ли на сто­лы да на при­лав­ки, а закрой­щик, как помо­лод­це­ва­тее про­чих, на печь; и бед­ный Тарас­ка за шут­ку леда­щих това­ри­щей сво­их чуть не попла­тил­ся мало­ум­ною голо­вуш­кой сво­ей. Он взмо­лил­ся, одна­ко же, серо­му из-под него и про­сил поща­ды. «Мно­го ли тебе при­бу­дет, — гово­рил он, — коли ты меня теперь съешь? Не гово­ря уже о том, что во мне, кро­ме костей да сухо­жи­лья, ниче­го нет, да дол­го ли ты мною сыт будешь? Сут­ки, а мно­го-мно­го что двое; да коли и с казен­ной аму­ни­ци­ей совсем про­гло­тишь, так будет не пода­вишь­ся, и то не боле как на три дня тебе ста­нет; пусти-ка ты луч­ше меня, так я тебя научу, как подоб­ру-поздо­ро­ву изо дня в день пожив­лять­ся мож­но; я сде­лаю из тебя тако­го молод­ца, что любо да два, что вся­кая жив­ность и ско­ромь сама тебе на кур­сак пой­дет, толь­ко рот разе­вай поши­ре!».

«За этим дело не ста­нет, — поду­мал волк, — толь­ко бы ты прав­ду гово­рил. Пожа­луй; гос­подь с тобой, я за этим и при­шел, что­бы вас чест­но про­сить при­нять меня по этой части в нау­ку? закрой­щи­ком быть не хочу, да я знаю, что вы не в одни пост­ные дни сыты и свя­ты быва­е­те, а оби­жать я и сам не хочу нико­го».

Тарас­ка кри­вой отмо­тал иглу на лац­кане, побе­жал да при­нес соба­чью шку­ру и зашил в нее бед­но­го вол­ка. Вот каким похож­де­ни­ем на вол­ке про­яви­лась шку­ра соба­чья; каков же он до это­го слу­чая был собою — не зна­ем, а ска­зы­ва­ют, что был страш­ный.

«Вот тебе и вся недол­га, — ска­зал Тарас­ка, закре­пив и отку­сив­ши нит­ку, — вот тебе совсем Мак­сим и шап­ка с ним! Теперь ты не чуче­ло и не пуга­ло, а моло­дец хоть куда; теперь никто тебя не ста­нет боять­ся, малый и вели­кий будут с тобой запа­ни­бра­та жить, а вый­дешь в лес да рази­нешь пасть свою поши­ре, так не ток­ма глу­харь — баран цели­ком и живьем поле­зет!» — «Не тес­но ли будет?» — спро­сил серый, пожи­ма­ясь в новом каф­тане сво­ем. «Нет, брат, ныне, вишь, пошла мода на такой фасон, — отве­чал Тарас­ка косой, — шьют в обтяж­ку и с пере­хва­том, толь­ко бы пол­ки врознь не рас­хо­ди­лись, а на тебя я потра­фил, кажись, как раз рих­тиг; уга­дал моло­дец­ки и при­гнал на щипок, огля­нись хоть сам!» Серый наш уж хотел было ска­зать: «Спа­си­бо», — да огля­нул­ся, ан гос­по­да порт­ные соско­чи­ли с печи да с при­ла­вок, спер­ва смех да хохот, а там уж гово­рят: «Да чего ж мы сто­им, ребя­та? Валяй его!» И, ухва­тив­ши кому что попа­ло, кину­лись все и давай душить серо­го в чужом наголь­ном тулу­пе; а это­му, сер­деч­но­му, ни упра­вить­ся, ни повер­нуть­ся, ни рас­хо­дить­ся: сза­ди стя­нут, спе­ре­ди стя­нут, посе­ред­ке пере­хва­чен; пустил­ся бед­ня­га без огляд­ки в степь и рад-рад, что кой-как уплел­ся да ушел, хоть и с помя­ты­ми бока­ми, да по край­но­сти с голо­вой; а что попал из ряд­на в рого­жу, дога­дать­ся он дога­дал­ся, да уж позд­но. Он стал теперь ни зве­рем, ни соба­кой; спе­си да храб­ро­сти с него посби­ли, а ремес­ла не дали; кто посиль­нее его, кто толь­ко смо­жет, тот его бьет и душит где и чем попа­ло; а ему в чужих шаро­ва­рах пло­хая рас­пра­ва; не дого­нит часом и бара­на, а сай­гак и куй­ру­ка поню­хать не даст; а что хуже все­го — от собак житья нет. Они слы­шат от него и вол­чий дух и свой; да так злы на само­зван­ца, что рыщут за ним по горам и по долам, чуют, где бы ни засел, гонят с бела све­та долой и ходу не дают, гры­зут да рвут с него тулуп свой, и бед­но­му голо­даю наше­му, серо­му, нет ни житья, ни бытья, а про­би­ва­ет­ся да поко­ла­чи­ва­ет­ся он кой-как, по миру сло­ня­ясь; то тут, то там урвет ско­ром­ный кус либо клок — и жив, поко­ле шку­ры где-нибудь не сымут; да уж зато и сам он теперь к Геор­гию Храб­ро­му ни ногой. «Пол­но, гово­рит, пой пес­ни свои про честь да про совесть кому зна­ешь; водил ты меня, да уж боль­ше не про­ве­дешь». Серый нико­го над собою знать не хочет; вся­кую веру поте­рял в началь­ствен­ную рас­пра­ву, а живет запис­ным вором, мошен­ни­ком и дума­ет про себя: «Про­кли­нал я вас, кля­ни­те ж и вы меня; а на рас­пра­ву вы меня до дня Страш­но­го суда не при­тя­не­те; там что будет — не знаю, да и знать не хочу; знаю толь­ко, что до того вре­ме­ни с голо­ду не око­лею».

С этой-то поры, с это­го слу­чаю у наше­го серо­го, ска­зы­ва­ют, и шея ста­ла кол колом: не гнет­ся и не воро­ча­ет­ся; отто­го что затя­ну­та в чужой ворот­ник.

Источ­ник: Даль В.И. Избран­ные про­из­ве­де­ния. — М.: Прав­да, 1983