Пушкин и Даль: три встречи

6 июня – день рож­де­ния А.С. Пуш­ки­на и День рус­ско­го язы­ка.

Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин и Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль… Даль был почти сверст­ни­ком Пуш­ки­на – все­го на два года моло­же. Послед­ние в жиз­ни сло­ва вели­ко­го поэта, как извест­но, были обра­ще­ны к Далю, с кото­рым они ста­ли дру­зья­ми. Пуш­кин и Даль встре­ча­лись все­го несколь­ко раз, но осо­бен­но памят­ны­ми ста­ли три их встре­чи.

Осно­вой их проч­ной и искрен­ней друж­бы послу­жи­ли любовь к сво­е­му Оте­че­ству, рус­ско­му наро­ду и рус­ско­му язы­ку.

«За сло­варь свой, – сви­де­тель­ство­вал исто­рик Бар­те­нев, – Даль при­нял­ся по насто­я­нию Пуш­ки­на». Поэт «дея­тель­но под­дер­жи­вал его, пере­чи­ты­вая вме­сте с ним его сбор­ник и попол­няя сво­и­ми сооб­ще­ни­я­ми».

Вспо­ми­ная о соби­ра­тель­ской сво­ей стра­сти, Даль на склоне лет под­твер­дил, что Алек­сандр Сер­ге­е­вич в нём «горя­чо под­дер­жи­вал это направ­ле­ние», имен­но Пуш­кин наста­и­вал на обя­за­тель­ном и ско­рей­шем завер­ше­нии его Сло­ва­ря.

***

Их пер­вая встре­ча состо­я­лась в 1832 году в Санкт-Петер­бур­ге в доме на углу Горо­хо­вой и Боль­шой Мор­ской, где была тогда квар­ти­ра семьи Пуш­ки­ных. Позна­ко­мить Даля с Пуш­ки­ным обе­щал Жуков­ский, одна­ко всё было недо­суг.

Пуш­кин – уже зна­ме­ни­тость, а Даль – нико­му не извест­ный в лите­ра­ту­ре автор, док­тор меди­ци­ны, мор­ской офи­цер в отстав­ке.

Но от Жуков­ско­го, Язы­ко­ва, Плет­нё­ва или Одо­ев­ско­го, общих зна­ко­мых набра­лось к тому вре­ме­ни нема­ло, Пуш­кин, долж­но быть, уже слы­шал о Дале-вра­че, Дале – искус­ном рас­сказ­чи­ке.

В 1832 году вышла пер­вая книж­ка Даля «Рус­ские сказ­ки. Пяток пер­вый Каза­ка Луган­ско­го». Это были не про­сто сказ­ки, где народ сме­ло гово­рит, не чинясь, самым что ни на есть живым язы­ком, гово­рит то, что дума­ет, при­пе­ча­ты­ва­ет началь­ство, а щед­ро «разу­кра­шен­ные» «ходя­чи­ми» пого­вор­ка­ми и «к быту житей­ско­му при­но­ров­лен­ные» народ­ные ска­за­ния.

Ста­ло ясно, что это отныне – дело жиз­ни. С такой кни­гой уже мож­но было идти к Пуш­ки­ну. Дав­ний и страст­ный инте­рес Даля к народ­но­му сло­ву впер­вые был явлен здесь печат­но.

О сво­их сказ­ках Даль так писал позд­нее:

«Не сказ­ки сами по себе мне важ­ны, а рус­ское сло­во, кото­рое у нас в таком загоне, что ему нель­зя пока­зать­ся в люди без осо­бо­го пред­ло­га и пово­да – сказ­ка послу­жи­ла пово­дом. Я задал себе зада­чу позна­ко­мить зем­ля­ков сво­их сколь­ко-нибудь с народ­ным язы­ком и гово­ром, кото­ро­му рас­кры­вал­ся такой воль­ный раз­гул и широ­кий про­стор в народ­ной сказ­ке».

Даль решил лич­но пред­ста­вить­ся Пуш­ки­ну и пода­рить один из немно­гих сохра­нив­ших­ся экзем­пля­ров сво­их «Рус­ских ска­зок», за кото­рые он был даже поса­жен в тюрь­му, но, сла­ва Богу, лишь на корот­кое вре­мя, а тираж кни­ги изъ­ят из про­да­жи.

«Я взял свою новую кни­гу, – вспо­ми­нал Вла­ди­мир Ива­но­вич, – и пошёл сам пред­ста­вить­ся поэту. Пово­дом для зна­ком­ства были «Рус­ские сказ­ки. Пяток пер­вый Каза­ка Луган­ско­го». Пуш­кин в то вре­мя сни­мал квар­ти­ру на углу Горо­хо­вой и Боль­шой Мор­ской. Я под­нял­ся на тре­тий этаж, слу­га при­нял у меня шинель в при­хо­жей, пошёл докла­ды­вать. Я, вол­ну­ясь, шёл по ком­на­там, пустым и сумрач­ным – вече­ре­ло. Взяв мою кни­гу, Пуш­кин откры­вал её и читал с нача­ла, с кон­ца, где при­дёт­ся, и, сме­ясь, при­го­ва­ри­вал «Очень хоро­шо».

Пуш­кин уви­дел в Дале еди­но­мыш­лен­ни­ка и при­ве­тил – тогда Алек­сандр Сер­ге­е­вич начал писать свои сказ­ки.

Он обра­до­вал­ся его подар­ку и в ответ пода­рил Далю руко­пис­ный вари­ант сво­ей сказ­ки «О попе и работ­ни­ке его Бал­де» со зна­ме­на­тель­ным авто­гра­фом:

«Твоя отъ тво­ихъ! Ска­зоч­ни­ку каза­ку Луган­ско­му, ска­зоч­ник Алек­сан­дръ Пуш­кинъ».

Даль и Пуш­кин сказ­ку люби­ли и не виде­ли в ней «небла­го­на­ме­рен­но­сти» и «слов низ­ко­го про­ис­хож­де­ния». Для них все сло­ва народ­но­го язы­ка были инте­рес­ны, все люби­мы. Они цени­ли ред­кие сло­ва, как соби­ра­те­ли ценят дра­го­цен­ные кам­ни.

«Сказ­ка сказ­кой, – гово­рил Алек­сандр Сер­ге­е­вич, – а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нель­зя дать это­го рус­ско­го раз­до­лья, как в сказ­ке. А как это сде­лать, – надо бы сде­лать, что­бы выучить­ся гово­рить по-рус­ски и не в сказ­ке… Да нет, труд­но, нель­зя ещё! А что за рос­кошь, что за смысл, какой толк в каж­дой пого­вор­ке нашей! Что за золо­то! А не даёт­ся в руки, нет!».

Когда Пуш­кин узнал от Даля, что сло­ва – самые раз­ные, мест­ные, посло­ви­цы и выра­же­ния – тот начал соби­рать с моло­дых лет, Алек­сандр Сер­ге­е­вич очень обра­до­вал­ся. Ред­кие сло­ва, по его мыс­ли, как дра­го­цен­ные кам­ни – они несут весть о богат­стве язы­ка, богат­стве его жиз­ни и пони­ма­ния: ведь почти в каж­дом таком сло­ве есть поэ­зия, есть образ мыс­ли и сила жиз­ни.

Пуш­кин уви­дел в деле соби­ра­ния слов достой­ное и бла­гое дети­ще Даля, дело его жиз­ни.

***

Вес­ной 1833 года Даль, уже извест­ный лите­ра­тор, желан­ный автор мно­гих жур­на­лов и газет, опре­де­лён чинов­ни­ком для осо­бых пору­че­ний к орен­бург­ско­му гене­рал-губер­на­то­ру Васи­лию Алек­се­е­ви­чу Перов­ско­му, дру­гу Жуков­ско­го и доб­ро­му зна­ко­мо­му Пуш­ки­на. Свя­зы­вал Даля с Васи­ли­ем Алек­се­е­ви­чем и брат Перов­ско­го – писа­тель, извест­ный под име­нем Анто­ния Пого­рель­ско­го.

18 сен­тяб­ря 1833 года, выехав из Петер­бур­га 17 авгу­ста и про­ехав через всю евро­пей­скую часть Рос­сии в поис­ках живых сле­дов, остав­лен­ных в тех местах бун­тов­щи­ком Пуга­чё­вым, на Южный Урал, в Орен­бург, при­е­хал Пуш­кин. В это вре­мя он рабо­тал над «Исто­ри­ей Пуга­чев­ско­го бун­та». Два дня про­ве­ли Пуш­кин и Даль нераз­луч­но. Они вме­сте езди­ли по тем местам, кото­рые хра­ни­ли память о Пуга­чё­ве.

Даль к при­ез­ду дру­га успел уже доста­точ­но изу­чить исто­рию и этно­гра­фию Орен­бург­ско­го края — и ока­зал­ся осве­дом­лен­ным про­вод­ни­ком Пуш­ки­на. Он «тол­ко­вал, сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га Пуга­чё­вым».

19 сен­тяб­ря 1833 года Пуш­кин и Даль отпра­ви­лись из Орен­бур­га в Берд­скую сло­бо­ду, быв­шую пуга­чёв­скую став­ку, или, как гово­рит­ся в «Капи­тан­ской доч­ке», «при­ста­ни­ще».

Сот­ник Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска и быв­ший наказ­ной ата­ман ста­ни­цы И.В. Гре­бен­щи­ков, зара­нее пре­ду­пре­жден­ный В.А. Перов­ским, собрал в Бёр­дах ста­ро­жи­лов, в чис­ле кото­рых была Ири­на Алек­сан­дров­на Бун­то­ва, родом из Нижне-Озёр­ной (фами­лия её уже в наше вре­мя была уста­нов­ле­на орен­бург­ски­ми кра­е­ве­да­ми; Алек­сандр Сер­ге­е­вич в пись­ме к жене назы­ва­ет её «75-лет­ней казач­кой, кото­рая пом­нит это вре­мя…».

Даль тоже не назы­ва­ет фами­лии казач­ки:

«…мы отыс­ка­ли ста­ру­ху, кото­рая зна­ла, виде­ла и пом­ни­ла Пуга­чё­ва. Пуш­кин раз­го­ва­ри­вал с нею целое утро… Ста­ру­ха спе­ла так­же несколь­ко песен, отно­сив­ших­ся к тому же пред­ме­ту, и Пуш­кин дал ей на про­ща­нье чер­во­нец».

Выспра­ши­вая Бун­то­ву с жаром, поэт быст­ро запи­сы­вал. Эта, как и дру­гие бесе­ды с орен­бурж­ца­ми, сви­де­те­ля­ми и участ­ни­ка­ми пуга­чев­ских собы­тий, при­го­ди­лось Пуш­ки­ну, когда он писал «Исто­рию Пуга­чев­ско­го бун­та».

Бун­то­ва не скры­ва­ла в бесе­де с Пуш­ки­ным сим­па­тии к вождю народ­но­го вос­ста­ния. Подоб­ной инфор­ма­ции, как пре­крас­но пони­мал поэт, нель­зя было почерп­нуть ни в печат­ных, ни в руко­пис­ных источ­ни­ках.

…Вечер 19 сен­тяб­ря про­вёл Пуш­кин у Даля. И дома, и по доро­ге в Бер­ды и обрат­но в Орен­бург раз­го­во­ров у них было мно­го. Имен­но тогда, как счи­та­ют иссле­до­ва­те­ли, рас­ска­зал поэт Далю сказ­ку о Геор­гии Храб­ром и вол­ке.

Вско­ре эта сказ­ка, запи­сан­ная Далем, появи­лась в печа­ти. А после кон­чи­ны Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча при новой пуб­ли­ка­ции сказ­ки Вла­ди­мир Ива­но­вич при­ба­вил такое при­ме­ча­ние:

«Сказ­ка эта рас­ска­за­на мне А.С. Пуш­ки­ным, когда он был в Орен­бур­ге и мы вме­сте поеха­ли в Берд­скую ста­ни­цу, место­пре­бы­ва­ние Пуга­ча во вре­мя оса­ды Орен­бур­га».

…Утром 20 сен­тяб­ря Пуш­кин поки­нул Орен­бург. Даль про­во­дил дру­га до Ураль­ска. Бесе­дуя с поэтом, Даль успе­вал и делать замет­ки. И те же сло­ва, посло­ви­цы, пес­ни наско­ро зано­сил в свою кни­жеч­ку Пуш­кин.

Потом Даль встре­чал «ста­рых зна­ко­мых» в «Исто­рии Пуга­чё­ва» и «Капи­тан­ской доч­ке», кото­рые Алек­сандр Сер­ге­е­вич напи­сал после визи­та в Орен­бург­скую губер­нию.

«Весь чёр­ный народ, – при­шёл после этой поезд­ки к выво­ду Пуш­кин, – был за Пуга­чё­ва. Духо­вен­ство ему доб­ро­же­ла­тель­ство­ва­ло… Одно дво­рян­ство было откры­тым обра­зом на сто­роне пра­ви­тель­ства».

В 1835 году Пуш­кин при­слал Далю в пода­рок «Исто­рию Пуга­чё­ва» с авто­гра­фом.

О встре­чах в Орен­бур­ге с Пуш­ки­ным Даль вспо­ми­нал так:

«…Пуш­кин при­был неждан­ный и неча­ян­ный и оста­но­вил­ся в заго­род­ном доме у воен­но­го губер­на­то­ра В.Ал. Перов­ско­го, а на дру­гой день пере­вёз я его отту­да, ездил с ним в исто­ри­че­скую Бёр­дин­скую ста­ни­цу, тол­ко­вал, сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га Пуга­че­вым; ука­зы­вал на Геор­ги­ев­скую коло­коль­ню в пред­ме­стии, куда Пуга­чёв под­нял было пуш­ку, что­бы обстре­ли­вать город, – на остат­ки зем­ля­ных работ меж­ду Орских и Сак­мар­ских ворот, при­пи­сы­ва­е­мые пре­да­ни­ем Пуга­чё­ву, на заураль­скую рощу, отку­да вор пытал­ся ворвать­ся по льду в кре­пость, откры­тую с этой сто­ро­ны… о бёр­дин­ских ста­ру­хах, кото­рые пом­нят ещё «золо­тые» пала­ты Пуга­чё­ва, то есть оби­тую мед­ною лату­нью избу».

***

Ныне одна из досто­при­ме­ча­тель­но­стей Орен­бур­га – памят­ник А.С. Пуш­ки­ну и В.И. Далю (на фото). Их фигу­ры высо­той в два мет­ра отли­ты из брон­зы. Памят­ник тор­же­ствен­но открыт в авгу­сте 1998 года в пред­две­рии 200-летия со дня рож­де­ния А.С. Пуш­ки­на и к 250-летию осно­ва­ния Орен­бур­га в цен­тре горо­да, в скве­ре име­ни Поли­ны Оси­пен­ко. Авто­ры памят­ни­ка – уро­жен­ка Орен­бур­га, заслу­жен­ный худож­ник Рос­сии скуль­птор Н.Г. Пети­на и архи­тек­тор С.Е. Смир­нов.

Пье­де­стал памят­ни­ка состо­ит из трёх частей: гра­нит­ных сту­пе­ней, бло­ка «дикой» фак­ту­ры и верх­не­го, так­же гра­нит­но­го, но обра­бо­тан­но­го бло­ка с кар­ту­шем и двух­строч­ной над­пи­сью «Пуш­кин, Даль».

Сим­во­лич­но, что осно­ва­ние памят­ни­ка выпол­не­но в виде рав­но­ве­ли­ко­го (гре­че­ско­го) кре­ста. В память о Пет­ро­пав­лов­ской церк­ви, сне­сён­ной в 1930‑е.

В сере­дине XVIII века на месте уста­нов­ки памят­ни­ка была постро­е­на камен­ная цер­ковь во имя свя­тых Пет­ра и Пав­ла. Этот храм во вре­мя сво­е­го путе­ше­ствия в Орен­бург посе­тил Пуш­кин, а Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль его сопро­вож­дал.

***

В кон­це 1836 года, сопро­вож­дая орен­бург­ско­го губер­на­то­ра В.А. Перов­ско­го, Даль при­е­хал в Петер­бург. Пуш­кин радост­но при­вет­ство­вал воз­вра­ще­ние дру­га, наве­щал его, инте­ре­со­вал­ся линг­ви­сти­че­ски­ми наход­ка­ми Даля. Алек­сан­дру Сер­ге­е­ви­чу очень понра­ви­лось услы­шан­ное от Даля ранее неиз­вест­ное ему сло­во «выпол­зи­на» – шкур­ка, кото­рую после зимы сбра­сы­ва­ют ужи и змеи, выпол­зая из неё.

Как-то Пуш­кин зашёл к Далю в новом сюр­ту­ке. «Что, хоро­ша выпол­зи­на? — весе­ло пошу­тил Алек­сандр Сер­ге­е­вич. — Ну, из этой выпол­зи­ны я теперь не ско­ро выпол­зу».

И доба­вил: «Я в ней («выпол­зине» – Н.Г.) такое напи­шу!».

…О тра­ги­че­ской дуэ­ли Пуш­ки­на Вла­ди­мир Ива­но­вич узнал 28 янва­ря во вто­ром часу попо­лу­дни. Он тот­час кинул­ся к дру­гу на Мой­ку, и уже оста­вал­ся там до кон­ца, ни на мину­ту не отлу­ча­ясь от уми­ра­ю­ще­го. Вновь при­го­ди­лись Далю меди­цин­ские его позна­ния, бога­тый опыт поле­во­го хирур­га.

Даль вме­сте с Аренд­том и Спас­ским – вра­ча­ми Пуш­ки­на – ста­рал­ся облег­чить, сколь­ко мог, стра­да­ния поэта. И эти тягост­ные, тягу­чие часы стра­да­ний Пуш­кин пере­но­сил с пора­зи­тель­ным муже­ством.

…Пуш­кин взял Даля за руку и спро­сил: «Даль, ска­жи мне прав­ду, ско­ро ли я умру?» – «Мы за тебя наде­ем­ся ещё, пра­во, наде­ем­ся!» – Пуш­кин пожал Далю руку и ска­зал: «Ну, спа­си­бо».

Толь­ко теперь, в послед­нюю ночь, когда Даль дежу­рил у посте­ли Пуш­ки­на, Алек­сандр Сер­ге­е­вич, быв­ший до это­го с Далем на «вы», ска­зал впер­вые дру­гу «ты».

Даль, по его вос­по­ми­на­ни­ям, отве­тил Пуш­ки­ну тем же: он «…побра­тал­ся с ним уже не для здеш­не­го мира».

Уми­ра­ю­щий поэт пере­дал Далю свой золо­той пер­стень с изу­мру­дом (он счи­тал его талис­ма­ном!) со сло­ва­ми:

«Даль, возь­ми на память».

А когда Вла­ди­мир Ива­но­вич отри­ца­тель­но пока­чал голо­вой, Пуш­кин настой­чи­во повто­рил: «Бери, друг, мне уж боль­ше не писать».

Вспом­ним сти­хо­тво­ре­ние Пуш­ки­на:

Хра­ни меня, мой талис­ман,
Хра­ни меня во дни гоне­нья,
Во дни рас­ка­я­нья, вол­не­нья:
Ты в день печа­ли был мне дан.

Когда поды­мет оке­ан
Вокруг меня валы реву­чи,
Когда гро­зою гря­нут тучи, –
Хра­ни меня, мой талис­ман.

В уеди­не­ньи чуж­дых стран,
На лоне скуч­но­го покоя,
В тре­во­ге пла­мен­но­го боя
Хра­ни меня, мой талис­ман.

Свя­щен­ный сла­дост­ный обман,
Души вол­шеб­ное све­ти­ло…
Оно сокры­лось, изме­ни­ло…
Хра­ни меня, мой талис­ман.

Пус­кай же в век сер­деч­ных ран
Не рас­тра­вит вос­по­ми­на­нье.
Про­щай, надеж­да; спи, жела­нье;
Хра­ни меня, мой талис­ман.

(«Хра­ни меня, мой талис­ман…», 1825).

В 1838‑м, через год после гибе­ли Пуш­ки­на, из Орен­бур­га Даль писал кня­зю Одо­ев­ско­му:

«Теперь пер­стень Пуш­ки­на для меня насто­я­щий талис­ман. Как гля­ну на него, про­бе­жит по мне искор­ка и хочет­ся при­нять­ся за что-нибудь поря­доч­ное».

Этот завет­ный дар дру­га Даль свя­то хра­нил всю жизнь. После кон­чи­ны Даля пер­стень нахо­дил­ся у его сред­ней доче­ри Оль­ги Вла­ди­ми­ров­ны Деми­до­вой (она вышла замуж за Пла­то­на Деми­до­ва, семья Даля пород­ни­лась с родом рус­ских гор­но­за­вод­чи­ков).

После зна­ме­ни­той Пуш­кин­ской выстав­ки 1880 года, на кото­рой Оль­га Деми­до­ва пред­ста­ви­ла пер­стень Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча, она пода­ри­ла его вели­ко­му кня­зю Кон­стан­ти­ну Кон­стан­ти­но­ви­чу – пре­зи­ден­ту Рос­сий­ской Ака­де­мии наук. А он в свою оче­редь по заве­ща­нию пере­дал пер­стень в Пуш­кин­ский дом – Инсти­тут рус­ской лите­ра­ту­ры в Санкт-Петер­бур­ге. В 1950‑е годы, когда созда­вал­ся музей-квар­ти­ра Пуш­ки­на на Мой­ке, пер­стень «вер­нул­ся» домой.

…И вновь о тра­ги­че­ских днях 1837-го. 29-го янва­ря, к полу­дню, Даль опыт­ным гла­зом видел, что жить Пуш­ки­ну оста­ёт­ся недол­го. В два часа сорок пять минут попо­лу­дни Вла­ди­мир Ива­но­вич закрыл ему гла­за…

После смер­ти Пуш­ки­на Даль полу­чил из рук вдо­вы поэта его послед­ний про­стре­лен­ный сюр­тук («выпол­зи­ну»). Этот сюр­тук после дуэ­ли с Дан­те­сом – что­бы не при­чи­нять ране­но­му поэту лиш­них стра­да­ний – при­шлось спа­ры­вать.

«Мне достал­ся от вдо­вы Пуш­ки­на, – вспо­ми­нал Даль, – доро­гой пода­рок: пер­стень его с изу­мру­дом, кото­рый он все­гда носил послед­нее вре­мя и назы­вал – не знаю поче­му – талис­ма­ном; доста­лась от В.А. Жуков­ско­го послед­няя одеж­да Пуш­ки­на, после кото­рой оде­ли его, толь­ко что­бы поло­жить в гроб. Это чёр­ный сюр­тук с неболь­шою, в ного­ток, дыроч­кою про­тив пра­во­го паха. Над этим мож­но при­за­ду­мать­ся. Сюр­тук этот долж­но бы сбе­речь и для потом­ства; не знаю ещё, как это сде­лать; в част­ных руках он лег­ко может зате­рять­ся, а у нас неку­да отдать подоб­ную вещь на все­гдаш­нее сохра­не­ние [я пода­рил его М. П. Пого­ди­ну]».

…Дру­зья Пуш­ки­на, нахо­див­ши­е­ся в тра­ги­че­ские дни на Мой­ке, назва­ли Даля, напи­сав­ше­го бес­цен­ные запис­ки о послед­них днях, часах, мину­тах поэта, – и дру­гом, и «анге­лом-хра­ни­те­лем».

***

Труд­но пере­оце­нить вклад Вла­ди­ми­ра Ива­но­ви­ча Даля в сохра­не­ние и раз­ви­тие рус­ско­го язы­ка. Он при­нял эста­фе­ту пре­дан­но­сти народ­но­му сло­ву из рук уми­ра­ю­ще­го Пуш­ки­на.

К кон­цу жиз­ни, вый­дя в отстав­ку, Даль посе­лил­ся в Москве и рабо­тал уже толь­ко над сво­им Сло­ва­рём. Он состав­лял Сло­варь – сокро­вищ­ни­цу рус­ско­го язы­ка, явле­ние исклю­чи­тель­ное – один, без помощ­ни­ков. Это­му вели­ко­му тру­ду было отда­но пять­де­сят три года его жиз­ни.

Пер­вое сло­во для Сло­ва­ря Даль запи­сал совсем юным, когда направ­лял­ся к месту служ­бы.

«Замо­ла­жи­ва­ет, одна­ко!» – ска­зал ямщик и ука­зал кну­том на хму­рое небо.

Пору­чик Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль силь­нее заку­тал­ся в шинель, достал запис­ную книж­ку и запи­сал в неё:

«Замо­ла­жи­ва­ет – диа­лект сред­не­рус­ской поло­сы, озна­ча­ет замо­роз­ки, при­бли­же­ние холо­дов, сни­же­ние тем­пе­ра­ту­ры».

«Замо­ла­жи­ва­ет, – повто­рил ямщик и доба­вил, – надо бы пото­ло­пить­ся, балин. Холо­шо бы до вече­ла доб­лать­ся. Hо-о‑о!».

А послед­ние четы­ре новых сло­ва (они в Сло­варь не вошли!), услы­шан­ные от при­слу­ги, Даль запи­сал уже при­ко­ван­ный к посте­ли, за неде­лю до смер­ти.

По сло­вам Даля, ему с малых лет каза­лось стран­ным, что «речь про­сто­лю­ди­нов с её свое­об­раз­ны­ми обо­ро­та­ми все­гда прак­ти­че­ски отли­ча­лась крат­ко­стью, сжа­то­стью, ясно­стью, опре­де­ли­тель­но­стью и в ней было намно­го боль­ше жиз­ни, чем в язы­ке книж­ном, и в язы­ке, кото­рым гово­рят обра­зо­ван­ные люди».

Вла­ди­мир Ива­но­вич успел завер­шить дело сво­ей жиз­ни – и выпу­стить четы­ре тома «Тол­ко­во­го сло­ва­ря живо­го рус­ско­го язы­ка». В 1861 году Далю вру­чи­ли за Сло­варь Кон­стан­ти­нов­скую медаль, выс­шую награ­ду Импе­ра­тор­ско­го Рус­ско­го гео­гра­фи­че­ско­го обще­ства, а в 1868‑м – избра­ли почёт­ным чле­ном Ака­де­мии наук Рос­сии и награ­ди­ли Ломо­но­сов­ской пре­ми­ей.

Изда­ние Сло­ва­ря Даля – уни­каль­ное куль­тур­ное собы­тие того вре­ме­ни. В Сло­ва­ре более 200 тысяч слов: книж­но-пись­мен­ных, про­сто­реч­ных, диа­лект­ных, про­фес­си­о­наль­ных, чуже­сло­вов и тож­десло­вов к ним.

Сре­ди лите­ра­тур­ных слов – нема­ло цер­ков­но­сла­вя­низ­мов (по сви­де­тель­ству П.И. Мель­ни­ко­ва-Печер­ско­го, Даль усерд­но изу­чал рус­ские лето­пи­си, отыс­ки­вая в них ста­рин­ные сло­ва и тол­ко­ва­ния к ним). Кро­ме того, сло­варь богат фра­зео­ло­ги­че­ским мате­ри­а­лом. В Сло­ва­ре – 30 000 посло­виц, пого­во­рок, зага­док и при­сло­вий, слу­жа­щих для пояс­не­ния смыс­ла при­во­ди­мых слов.

По сути, Сло­варь Даля, где ока­зал­ся закреп­лён­ным мно­го­ве­ко­вой опыт жиз­ни нашей нации, – энцик­ло­пе­дия рус­ской народ­ной жиз­ни. По Сло­ва­рю мож­но изу­чать язык, быт и нра­вы наших пред­ков.

В сере­дине XIX века, в пери­од рас­цве­та рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­ту­ры, Даль, как и Пуш­кин, при­зы­вал совре­мен­ни­ков обра­тить­ся к живой рус­ской речи. Вла­ди­мир Ива­но­вич кри­ти­ко­вал ранее изда­вав­ши­е­ся ака­де­ми­че­ские сло­ва­ри, в осно­ве кото­рых лежа­ла книж­но-пись­мен­ная речь.

«При­шла пора, – писал Даль в «Напут­ном сло­ве» к сво­е­му Сло­ва­рю, – подо­ро­жить народ­ным язы­ком».

…Сло­варь Даля и сего­дня – настоль­ная кни­га линг­ви­стов, этно­гра­фов, исто­ри­ков, к нему посто­ян­но обра­ща­ют­ся писа­те­ли и пере­вод­чи­ки. По коли­че­ству вклю­чён­ных в него слов Сло­варь Даля остал­ся непре­взой­дён­ным и поныне.

И этот уни­каль­ный труд всей жиз­ни выда­ю­ще­го­ся рус­ско­го лек­си­ко­гра­фа – свя­зу­ю­щий мост меж­ду про­шлым рус­ско­го язы­ка и его насто­я­щим.

Автор: Нико­лай Голов­кин
Источ­ник: Сто­ле­тие