Порудоминский Владимир: Даль (фрагмент)

Фраг­мент из кни­ги Вла­ди­ми­ра Ильи­ча Пору­до­мин­ско­го «Даль», из серии ЖЗЛ ("Жизнь заме­ча­тель­ных людей), издан­ной в 1971 году.

Доро­га­ми Пуга­че­ва

1

И вот сно­ва встре­ча, а все­го их было три – не по дням и не по часам, – три встречи‑моно­ли­та  (Даль гово­рил: «каме­ни­ща»); и вот сно­ва встре­ча – не в доме на углу Горо­хо­вой и Боль­шой Мор­ской, не на «пят­ни­це» у Одо­ев­ско­го, не у Плет­не­ва: что­бы стать этой новой встре­чи Даля с Пуш­ки­ным сви­де­те­ля­ми, нам при­дет­ся из осе­ни 1832 года пере­шаг­нуть сра­зу в осень 1833‑го, со сто­лич­ных про­спек­тов – в дале­кую Орен­бург­скую губер­нию. 19 сен­тяб­ря 1833 года Даль и Пуш­кин еха­ли из Орен­бур­га в Берд­скую сло­бо­ду, быв­шую пуга­чев­скую став­ку, или, как гово­рит­ся в «Капи­тан­ской доч­ке», «при­ста­ни­ще».

С мая того же года Даль – чинов­ник осо­бых пору­че­ний при орен­бург­ском воен­ном губер­на­то­ре (в доку­мен­тах это собы­тие назва­но «О пере­име­но­ва­нии док­то­ра Даля в кол­леж­ские асес­со­ры»). Даль гова­ри­вал, что нашел в Орен­бур­ге «кусок хле­ба», но тут пере­ме­ну в жиз­ни «кус­ком» не изме­рить: шут­ка ли – из док­то­ров в чинов­ни­ки, из сто­ли­цы едва не на край све­та; тут (Даль шах­ма­ты любил) ход сра­зу через всю дос­ку, и, если не пеш­ка в фер­зи, ходом этим бед­ный офи­цер пре­вра­щал­ся на дру­гой сто­роне дос­ки в ладью.

Даль гова­ри­вал: «Хоро­ша и честь и сла­ва, а луч­ше того кара­вай сала»; в Орен­бур­ге он боль­ше, чем «кусок хле­ба», он «кара­вай сала» нашел. В ста­ро­сти он писал, что «все­гда меч­тал посвя­тить себя с 60‑ти лет одно­му это­му делу», то есть состав­ле­нию сло­ва­ря сво­е­го. «Я откла­ды­вал еже­год­но все остат­ки и зара­бот­ки и теперь этим могу жить». Писать и не слу­жить Даль до пен­си­он­ных годов не риск­нул; «писать» (зани­мать­ся лите­ра­ту­рой и сло­ва­рем) лег­че и луч­ше было с «кус­ком хле­ба» в Орен­бур­ге, – кто зна­ет, не зави­се­ло ли реше­ние Даля от того, что Пуш­кин «горя­чо под­дер­жи­вал это направ­ле­ние» его.

Пло­щадь в Орен­бур­ге, худож­ник А. Чер­ны­шев, 1840‑е годы

Может быть, и в Орен­бург Даль попал не без сове­та – может быть даже, не без помо­щи – Пуш­ки­на. Орен­бург­ским воен­ным губер­на­то­ром за три неде­ли до «пере­име­но­ва­ния» Даля из док­то­ров в асес­со­ры был назна­чен Васи­лий Алек­се­е­вич Перов­ский, чело­век в петер­бург­ском «све­те» хоро­шо извест­ный, Васи­лий Алек­се­е­вич был дру­гом Жуков­ско­го – воз­мож­но, поэт успел его с Далем позна­ко­мить; воз­мож­но, Васи­лию Перов­ско­му не толь­ко Даль, но док­тор  Даль был нужен: гене­ра­ла Перов­ско­го мучи­ла рана в гру­ди, полу­чен­ная в 1828 году под Вар­ною (гене­рал и лекарь были на одной войне), Жуков­ский мог Даля и Перов­ско­го позна­ко­мить, но счи­тать, что Перов­ский «взял» к себе Даля по прось­бе Жуков­ско­го, не име­ем пра­ва: вес­ной 1833 года поэт не воз­вра­тил­ся еще из‑за гра­ни­цы. Кто‑то ведь про­сил Перов­ско­го за Даля. Очень веро­ят­но, что глав­ным хода­та­ем высту­пил стар­ший брат Перов­ско­го – Алек­сей Алек­се­е­вич, автор извест­ных рома­нов и пове­стей, писав­ший под псев­до­ни­мом «Анто­ний Пого­рель­ский». Даля свя­зы­ва­ли с Пого­рель­ским общие лите­ра­тур­ные и науч­ные инте­ре­сы; Перовский‑старший не толь­ко писа­тель, но вид­ный чинов­ник, к тому же и уче­ный, член Обще­ства испы­та­те­лей при­ро­ды, мог по досто­ин­ству оце­нить раз­но­сто­рон­ние спо­соб­но­сти и обра­зо­ван­ность орди­на­то­ра военно‑сухопутного гос­пи­та­ля и авто­ра «Рус­ских ска­зок». Но и Пуш­кин с Васи­ли­ем Перов­ским весь­ма корот­ко зна­ком – на «ты»; он тоже мог замол­вить слов­цо за Даля.

Перов­ский, адъ­ютант госу­да­ря в про­шлом, друг госу­да­ры­ни, с непо­сти­жи­мой ско­ро­стью и настой­чи­во­стью (по тогдаш­ней воло­ки­те – мол­ние­нос­но!) Даля себе отхло­по­тал и, навер­но, с ним вме­сте выехал бы в Орен­бург, но Даль на месяц задер­жал­ся в сто­ли­це по нема­ло­важ­ной при­чине – женил­ся. Женой его ста­ла «деви­ца Юлия Андре», «род­ная внуч­ка учи­те­ля Пет­ро­пав­лов­ской шко­лы Гаупт­фо­ге­ля», по соб­ствен­но­му Даля разъ­яс­не­нию. Нам оно ниче­го не разъ­яс­ня­ет – ни Андре, ни Гаупт­фо­гель, ни Пет­ро­пав­лов­ская шко­ла, а ведь были, навер­но, какие‑то «ниточ­ки», не про­сто так Даль сло­ва «наго­ро­дил», были «ниточ­ки» – зате­ря­лись. Не ста­нем их нащу­пы­вать – про Юлию Даль (Андре) раз­го­во­ра у нас не будет; что­бы запол­нить «пусто­ты» Дале­ва жиз­не­опи­са­ния, при­ве­дем отры­вок из днев­ни­ка совре­мен­ни­цы: «Мадам Даль мила как нель­зя более, миньятюр­ная, голо­сок тонень­кий, звон­кий; ну точ­но колиб­ри…» Малень­кая (тяго­те­ние к про­ти­во­по­лож­но­му?) мадам Даль роди­ла сына и дочь, пела вме­сте с мужем рус­ские пес­ни и без­вре­мен­но умер­ла через пять лет после сва­дьбы.

Орен­бург, рису­нок В.А. Жуков­ско­го, 1837 год

Даль, едва женил­ся, тот­час отпра­вил­ся в Орен­бург; при­был туда в сере­дине июля, немед­лен­но послан был Перов­ским по губер­нии (об этой поезд­ке еще гово­рить при­дет­ся), сра­зу все «ухва­тил», «заце­пил зна­нья», ока­зал­ся в губерн­ских делах едва не более ста­ро­жи­лов осве­дом­лен – и сно­ва в путь… вме­сте с Пуш­ки­ным.

2

Пуш­кин, по сло­вам Даля, при­был в Орен­бург «неждан­ный и неча­ян­ный и оста­но­вил­ся в заго­род­ном доме у воен­но­го губер­на­то­ра В. Ал. Перов­ско­го, а на дру­гой день я пере­вез его отту­да…». За этим «пере­вез его отту­да» сле­ду­ет обыч­но при­ме­ча­ние: перевез‑де в город­скую квар­ти­ру Перов­ско­го. Но вот один из иссле­до­ва­те­лей^[1] рас­ска­зы­ва­ет, буд­то в печат­ных текстах про­пуск, буд­то в руко­пи­си Даля: «Пере­вез его отту­да к себе». Прав­да, иссле­до­ва­тель тут же добав­ля­ет осто­рож­но: «Сооб­ще­ние Даля, что он пере­вез Пуш­ки­на к себе,  надо пони­мать не в том смыс­ле, что Пуш­кин вооб­ще пере­се­лил­ся к Далю. Види­мо, он про­сто посе­тил Даля, побыл у него неко­то­рое вре­мя, а затем хозя­ин и гость отпра­ви­лись в свою «экс­кур­сию» по горо­ду и его окрест­но­стям». Что Пуш­кин «про­сто посе­тил Даля», было извест­но и до обна­ру­же­ния это­го «к себе»,  но так­же извест­на запись рас­ска­за Даля, сде­лан­ная Бар­те­не­вым: «…В доме генерал‑губернатора поэту было не совсем лов­ко, и он пере­шел к Далю; обе­дать они ходи­ли вме­сте к Перов­ско­му». В соче­та­нии с ново­най­ден­ным «к себе» сви­де­тель­ство зву­чит опре­де­лен­нее.

Пуш­кин «при­был неждан­ный и неча­ян­ный» 18 сен­тяб­ря. Он путе­ше­ство­вал стре­ми­тель­но: 17 авгу­ста выехал из Петер­бур­га, 20‑го был в Торж­ке, 21‑го – в Пав­лов­ске, 23‑го – в Яро­поль­це, 25‑го – в Москве (про­жил здесь несколь­ко дней), 2 сен­тяб­ря он уже в Ниж­нем Нов­го­ро­де, с 5‑го по 8‑е – в Каза­ни, 10‑го – в Сим­бир­ске (отсю­да ездил в име­ние бра­тьев Язы­ко­вых – оно в шести­де­ся­ти пяти вер­стах от горо­да; поэта Нико­лая Язы­ко­ва дома не застал и вме­сто запис­ки алмаз­ным перст­нем выре­зал свое имя на окон­ном стек­ле), из Сим­бир­ска он выез­жал два­жды (заяц пере­бе­жал ему доро­гу – «доро­го бы дал я, что­бы быть бор­зой соба­кой; уж это­го зай­ца я бы отыс­кал», – на тре­тьей стан­ции не ока­за­лось лоша­дей, он вер­нул­ся), нако­нец 18 сен­тяб­ря он достиг цели – при­был в Орен­бург.

В кон­це июля он про­сил раз­ре­шить ему поезд­ку. Морд­ви­нов (все тот же Морд­ви­нов) спра­ши­вал: «Его вели­че­ство… изъ­явил высо­чай­шую свою волю знать, что побуж­да­ет Вас к поезд­ке в Орен­бург и Казань?..» Пуш­кин отве­чал уклон­чи­во: «Это роман, кое­го боль­шая часть дей­ствия про­ис­хо­дит в Орен­бур­ге и Каза­ни…» Едва полу­чив высо­чай­шее доз­во­ле­ние, он тро­нул­ся в путь немед­ля. Пуга­чев («мой герой») манил его – уже в Ниж­нем Нов­го­ро­де, Василь­сур­ске и Чебок­са­рах, в Каза­ни и Сим­бир­ске («Син­бир­ске») он разыс­ки­вал и рас­спра­ши­вал ста­ри­ков, оче­вид­цев вос­ста­ния; 16 сен­тяб­ря он пере­пра­вил­ся у Сама­ры на левый берег Вол­ги – нозд­ри его шевель­ну­лись, почуя при­не­сен­ный встреч­ным вет­ром дымок пуга­чев­ско­го ста­на, в ушах тихо зву­чал слы­шан­ный где‑то напев раз­бой­ни­чий, вме­сте печаль­ный и уда­лой. Пуга­чев манил его, и мани­ла сво­бо­да: госу­дарь Пуш­ки­ну четы­ре меся­ца сво­бо­ды отва­лил, доз­во­лил оста­вить заня­тия, на поэта «воз­ло­жен­ные»,  Пуш­кин в даль­ний путь не толь­ко Пуга­че­ву навстре­чу – навстре­чу сво­бо­де бро­сил­ся; вырвал­ся орел из воро­нье­го ста­на, мчал­ся стре­ми­тель­но (успе­вая, одна­ко, все, что надо, не столь­ко запи­сы­вать, сколь­ко заме­чать, пора­ми вби­рать. «Здесь я возил­ся со ста­ри­ка­ми совре­мен­ни­ка­ми мое­го героя, объ­ез­жал окрест­но­сти горо­да, осмат­ри­вал места сра­же­ний, рас­спра­ши­вал, запи­сы­вал и очень дово­лен, что не напрас­но посе­тил эту сто­ро­ну» – это жене из Каза­ни, но запи­сей немно­го; мате­ри­ал для «Исто­рии Пуга­че­ва» лег­ко ложил­ся на серд­це, тот­час схва­ты­вал­ся, обни­мал­ся умом, осмыс­лял­ся). Пуш­кин мчал­ся, обго­няя сек­рет­ные пред­пи­са­ния, в кото­рых (цена воли госу­да­ре­вой, госу­да­рем дан­ной воли!) ука­зы­ва­лось, что  с ним, с Пуш­ки­ным, по его при­бы­тии в то или иное место делать надо. (Через месяц после отъ­ез­да Пуш­ки­на из Орен­бур­га туда при­шло «Дело № 78. Сек­рет­ное»: «Об учре­жде­нии тай­но­го поли­цей­ско­го над­зо­ра за при­быв­шим вре­мен­но в Орен­бург поэтом титу­ляр­ным совет­ни­ком Пуш­ки­ным».) Впро­чем, одна бума­га Пуш­ки­на догна­ла: неглас­ное пре­ду­пре­жде­ние, послан­ное ниже­го­род­ским воен­ным губер­на­то­ром орен­бург­ско­му, о том, что‑де лите­ра­тур­ные заня­тия – толь­ко пред­лог, на самом же деле титу­ляр­но­му совет­ни­ку Пуш­ки­ну при­ка­за­но обре­ви­зо­вать сек­рет­но дей­ствия орен­бург­ских чинов­ни­ков; отсю­да нача­лась, кажет­ся, идея «Реви­зо­ра», кото­рую Пуш­кин пода­рил потом Гого­лю.

Ну да черт с ними, с пред­пи­са­ни­я­ми и бума­га­ми, глав­ное – Пуга­чев и сво­бо­да, а тут еще осень, сухая и про­хлад­ная, и меч­та забрать­ся в Бол­ди­но на обрат­ном пути. Пуш­кин ожив­лен, весел, раз­го­вор­чив; его будо­ра­жит тыся­че­верст­ное путе­ше­ствие, осень будо­ра­жит. Наста­ет его пора, он чув­ству­ет: серд­це у него коло­тит­ся поры­ви­сто, чуть‑чуть кру­жит­ся голо­ва, неме­ют кон­чи­ки паль­цев. Ощу­ще­ния обостре­ны: при­ло­жит ухо к зем­ле – услы­шит, как тра­ва рас­тет. «Уехал писать, так пиши же роман за рома­ном, поэ­му за поэ­мой. А уж чув­ствую, что дурь на меня нахо­дит – я и в коляс­ке сочи­няю, что ж будет в посте­ле?..» Это Пуш­кин жене пишет 19 сен­тяб­ря 1833 года.

3

19 сен­тяб­ря 1833 года Даль и Пуш­кин еха­ли из Орен­бур­га в Берд­скую сло­бо­ду.

Кто зна­ет, воз­мож­но, он и Далю ска­зал, что дурь на него нахо­дит – он и в коляс­ке сочи­ня­ет (Пуш­кин любил повто­рять понра­вив­ше­е­ся ему слов­цо). Семь верст до Берд­ской сло­бо­ды – недол­гий путь; коляс­ка катит­ся рез­во.

Память люд­ская устро­е­на стран­но: «И кру­та гора, да забыв­чи­ва». Но, воз­мож­но, оно и хоро­шо, что люди забы­ва­ют под­час «кру­ту гору», зато пом­нят при­го­рок или коч­ку, – это при­но­сит нам из про­шло­го подроб­но­сти, мело­чи, как ветер при­но­сит из сте­пи запах дыма или дале­кий напев, подроб­но­сти, мело­чи помо­га­ют вос­при­ни­мать про­шлое не одним умом, но серд­цем. За таки­ми подроб­но­стя­ми Пуга­чев­щи­ны отпра­вил­ся Пуш­кин в Орен­бург.

Даль «тол­ко­вал» Пуш­ки­ну «сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га Пуга­че­вым; ука­зы­вал на Геор­ги­ев­скую коло­коль­ню в пред­ме­стии, куда Пуга­чев под­нял было пуш­ку, что­бы обстре­лять город, – на остат­ки зем­ля­ных работ меж­ду Орских и Сак­мар­ских ворот, при­пи­сы­ва­е­мых пре­да­ни­ем Пуга­че­ву, на заураль­скую рощу, отку­да вор пытал­ся ворвать­ся по льду в кре­пость, откры­тую с этой сто­ро­ны; гово­рил о неза­дол­го умер­шем здесь свя­щен­ни­ке, кото­ро­го отец высек за то, что маль­чик бегал на ули­цу соби­рать пята­ки, кое­ми Пугач сде­лал несколь­ко выстре­лов в город вме­сто кар­те­чи, – о так назы­ва­е­мом сек­ре­та­ре Пуга­че­ва Сычу­го­ве, в то вре­мя еще живом, и о бер­дин­ских ста­ру­хах, кото­рые пом­нят еще «золо­тые» пала­ты Пуга­че­ва, то есть оби­тую мед­ною лату­нью избу». Даль «тол­ко­вал» Пуш­ки­ну исто­рию оса­ды горо­да в глав­ных ее чер­тах и в мело­чах, в подроб­но­стях; так же «тол­ку­ет» он нам в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях исто­рию посе­ще­ния Пуш­ки­ным Орен­бур­га: бай­ка о том, как берд­ские ста­ри­ки при­ня­ли поэта за анти­хри­ста («волос чер­ный, куд­ря­вый, лицом смуг­лый и под­би­вал под «пуга­чев­щи­ну», и дарил золо­том; дол­жен быть анти­христ, пото­му что вме­сто ног­тей на паль­цах ког­ти»); бай­ка о том, как Пуш­кин мыл­ся в бане у инженер‑капитана Артю­хо­ва, «чрез­вы­чай­но забав­но­го собе­сед­ни­ка», и тот поте­шал поэта рас­ска­зом об охо­те на вальд­шне­пов. Мно­го­го, мно­го­го Даль не вспом­нил, не запи­сал, чего хоте­лось бы, чего надо бы узнать, зато не столь обсто­я­тель­но, сколь весо­мо, вспом­нил и напи­сал о поезд­ке в Берд­скую сло­бо­ду – не о том, как Пуш­кин ста­рух рас­спра­ши­вал, а о доро­ге самой. Семь верст – недол­гий путь, а уло­жи­лось мно­гое.

4

…Зады­ха­ясь све­жим степ­ным воз­ду­хом, от кото­ро­го, как от клю­че­вой воды, ломит зубы, Пуш­кин тор­мо­шит Даля:

– Я на вашем месте сей­час бы напи­сал роман; вы не пове­ри­те, как мне хочет­ся напи­сать роман; у меня нача­то их три!..

Далю пере­да­ет­ся вол­не­ние Пуш­ки­на: гла­за у Пуш­ки­на потем­не­ли, бле­стят. Он рас­ска­зы­ва­ет Далю о сво­их заня­ти­ях, о Пет­ре Вели­ком – его мучит Петр:

– Я еще не мог постичь и обнять умом это­го испо­ли­на, но я сде­лаю из это­го золо­та что‑нибудь!..

У Пуш­ки­на совсем тем­ные гла­за; в них вры­ва­ет­ся бес­край­няя, по‑осеннему серая степь.

– О, вы уви­ди­те: я еще мно­го сде­лаю!..

Пуш­кин про­бу­дет в Бол­дине шесть недель, завер­шит «Исто­рию Пуга­че­ва», напи­шет «Мед­но­го всад­ни­ка», «Пико­вую даму», новые сказ­ки – вто­рая бол­дин­ская осень. Даль хоро­шо запом­нил, он повто­ря­ет, под­чер­ки­ва­ет это пуш­кин­ское: «Я еще мно­го сде­лаю!..»

19 сен­тяб­ря 1833 года. Впе­ре­ди у Пуш­ки­на 3 года 4 меся­ца и 10 дней.

– Хоти­те, я рас­ска­жу вам сказ­ку? – вдруг спра­ши­ва­ет Пуш­кин. – Рас­ска­жу так, как услы­шал.

Пуш­кин, весе­ло щего­ляя, пере­сы­па­ет речь татар­ски­ми сло­ва­ми. Вид­но, в самом деле сказ­ку узнал недав­но: про­ез­жая по местам пуга­чев­ско­го вос­ста­ния, он слу­шал пес­ни татар­ские, кал­мыц­кие, баш­кир­ские, казац­кие.

(Через три года Даль про­чи­та­ет в «Капи­тан­ской доч­ке»: Пуга­чев с Гри­не­вым едут из Берд­ской сло­бо­ды в Бело­гор­скую кре­пость; по доро­ге Пуга­чев рас­ска­зы­ва­ет сказ­ку об орле и вороне, кото­рую слы­шал от ста­рой кал­мыч­ки.)

Пуш­кин рас­ска­зы­вал Далю сказ­ку о Геор­гии Храб­ром и вол­ке: про то, как сде­лал­ся волк вором и раз­бой­ни­ком, как раз­до­был свою серую шку­ру. Даль запи­сал сказ­ку и напе­ча­тал ее еще при жиз­ни Пуш­ки­на; после смер­ти поэта появи­лось Дале­во при­ме­ча­ние: «Сказ­ка эта рас­ска­за­на мне А. С. Пуш­ки­ным, когда он был в Орен­бур­ге и мы вме­сте поеха­ли в Берд­скую ста­ни­цу, место­пре­бы­ва­ние Пуга­ча во вре­мя оса­ды Орен­бур­га».

Через шесть­де­сят лет тою же доро­гою, какою доби­рал­ся Петр Андре­евич Гри­нев к Пуга­че­ву, Даль и Пуш­кин едут из Орен­бур­га в Берд­скую сло­бо­ду.

Берд­ская сло­бо­да сто­ит на реке Сак­ма­ре, она окру­же­на рвом и обне­се­на дере­вян­ным забо­ром – опло­том; по углам опло­та при Пуга­че­ве раз­ме­ща­лись бата­реи. Река Сак­ма­ра быст­ра и мно­го­вод­на. Она под­сту­па­ет к самой сло­бо­де. В диких лесах за рекою водят­ся хищ­ные зве­ри. Доли­на перед сло­бо­дою сши­та из зеле­ных, серых, рыжих, бурых лос­ку­тьев – ого­ро­ды. Над колод­ца­ми задум­чи­во пока­чи­ва­ют­ся дере­вян­ные журав­ли.

5

…У ста­ру­хи казач­ки фами­лия мно­го­зна­чи­тель­ная – Бун­то­ва. В доме сот­ни­ка каза­чье­го вой­ска собра­ли несколь­ко ста­ри­ков и ста­рух, пом­нив­ших Пуга­че­ва, но эта сра­зу Пуш­ки­ну понра­ви­лась живо­стью речи, образ­ной, точ­ной памя­тью. Сама Бун­то­ва счи­та­ла, что ей семь­де­сят пять, иные уве­ря­ли, что боль­ше, – она удив­ля­ла про­вор­ны­ми дви­же­ни­я­ми, моло­жа­вым лицом, креп­ки­ми зуба­ми.

Пуш­кин бро­сил на лав­ку измя­тую пояр­ко­вую шля­пу, ски­нул сукон­ную, с бар­хат­ным ворот­ни­ком шинель и остал­ся в чер­ном сюр­ту­ке, застег­ну­том на все пуго­ви­цы. Он вынул запис­ную книж­ку и каран­даш, под­сел к широ­ко­му, глад­ко выстру­ган­но­му сто­лу, при­нял­ся рас­смат­ри­вать ста­ру­ху.

Бун­то­ва гово­рит охот­но, мно­го:

– Зна­ла, батюш­ка, зна­ла, нече­го гре­ха таить, моя вина. Как теперь на него гля­жу: мужик был плот­ный, здо­ро­вен­ный, пле­чи­стый, боро­да русая, окла­ди­стая, ростом не боль­но высок и не мал. Как же! Хоро­шо зна­ла его и при­ся­га­ла ему. Быва­ло, он сидит, на коле­ни поло­жит пла­ток, на пла­ток руку. По сто­ро­нам сидят его ена­ра­лы…

Как мно­гие ураль­ские казач­ки, Бун­то­ва слег­ка шепе­ля­вит.

«В деревне Бер­де, где Пуга­чев про­сто­ял 6 меся­цев, имел я une bonne fortune^[2] – нашел 75‑летнюю казач­ку, кото­рая пом­нит это вре­мя, как мы с тобой пом­ним 1830 год. Я от нее не отста­вал, вино­ват: и про тебя не поду­мал», – шут­ли­во докла­ды­вал Пуш­кин жене. Даль вме­сте с Пуш­ки­ным слу­ша­ет рас­ска­зы ста­рой казач­ки о взя­тии Нижне‑Озерной кре­по­сти, о при­ся­ге Пуга­че­ву, о том, как после пора­же­ния про­плы­ва­ли по Яику мимо род­ных ста­ниц тела вос­став­ших. Потом Даль про­чтет об этом в «Исто­рии Пуга­че­ва» и «Капи­тан­ской доч­ке». Ему посчаст­ли­ви­лось загля­нуть в мастер­скую Пуш­ки­на, уви­деть нача­ло и конец дела.

Пуш­кин оста­ет­ся в Бер­де целое утро. Уез­жая, всех ста­ри­ков дарит день­га­ми. Бун­то­вой дает чер­во­нец. Ста­ру­ха сте­пен­но кла­ня­ет­ся, улы­ба­ет­ся, доволь­ная. Толь­ко что она пела груст­ную раз­бой­ни­чью пес­ню, ее малень­кие розо­вые веки и неглу­бо­кие ред­кие мор­щи­ны лос­нят­ся от слез, но уже улы­ба­ет­ся, пока­зы­вая зубы, белые и широ­кие, как очи­щен­ные лес­ные ореш­ки.

…На обрат­ном пути Пуш­кин мол­ча­лив. Он кажет­ся Далю утом­лен­ным и рас­се­ян­ным. Доро­га дает крюк: при­хо­дит­ся объ­ез­жать овра­ги. В пуга­чев­ские вре­ме­на она тоже защи­ща­ли сло­бо­ду от вне­зап­но­го напа­де­ния. Пуш­кин кива­ет в сто­ро­ну уда­ля­ю­щей­ся сло­бо­ды:

– Вот о них вам надо напи­сать роман…

Даль ездил недав­но по делам служ­бы в зем­лю ураль­ских каза­ков – это назы­ва­лось «отбыть на линию». Орен­бург­ская укреп­лен­ная линия была цепью погра­нич­ных опор­ных пунк­тов – кре­по­стей, реду­тов, фор­по­стов. Новые люди, непо­хо­жие на дру­гих, непри­выч­ный быт, стран­ные нра­вы, непо­нят­ные сло­ва, свой говор. Даль, как все­гда, быст­ро впи­ты­вал все это, впе­чат­ле­ния толк­лись в его голо­ве, не хоте­ли укла­ды­вать­ся – тре­во­жи­ли. И вдруг Пуш­кин: «Напи­ши­те о них роман…»

6

Сами того не созна­вая, начи­на­ем поне­мно­гу «доду­мы­вать» – что  поде­ла­ешь, коли Даль «кру­ту гору» не вспом­нил: про обрат­ную доро­гу из Берд­ской сло­бо­ды в запис­ках сво­их не рас­ска­зал, а она, обрат­ная доро­га, под пером жиз­не­опи­са­те­лей и уче­ных («пуш­ки­но­ве­дов», «дале­ве­дов») оброс­ла леген­дой, кото­рую они сами же потом и опро­верг­ли.

…Даль и Пуш­кин воз­вра­ща­ют­ся из сло­бо­ды в город. Коляс­ка рез­во катит­ся: семь верст – путь недол­гий. Пуш­кин сидит непо­движ­но, скре­стил руки на гру­ди; при­щу­рясь, смот­рит впе­ред, как бы в одну точ­ку; доро­га несет­ся навстре­чу. Даль хочет отдать долг: он тоже зна­ет мно­го ска­зок. Поэт рас­ска­зал Далю сказ­ку о вол­ке – Даль тоже рас­ска­зы­ва­ет свою; выхо­дит, Пуш­кин и Даль обме­ня­лись сказ­ка­ми. Какую сказ­ку рас­ска­зы­вал Даль по доро­ге из Берд­ской сло­бо­ды, рас­ска­зы­вал ли вооб­ще – теперь не уста­но­вишь, но леген­да кра­си­ва: Даль напе­ча­та­ет пода­рен­ную Пуш­ки­ным сказ­ку о Геор­гии Храб­ром и о вол­ке, Пуш­кин мень­ше чем через месяц – 14 октяб­ря 1833 года – напи­шет в Бол­дине «Сказ­ку о рыба­ке и рыб­ке», при­шлет Далю руко­пись: «Твоя от тво­их! Ска­зоч­ни­ку Каза­ку Луган­ско­му – ска­зоч­ник Алек­сандр Пуш­кин».

С этой руко­пи­си, с над­пи­си дар­ствен­ной этой (а по сви­де­тель­ству Мельникова‑Печерского, и руко­пись была, и над­пись) – со все­го это­го леген­да и нача­лась: не пото­му ли Пуш­кин такую  руко­пись с такой  над­пи­сью Далю пода­рил, что сказ­ку услы­шал от Даля? Все вро­де схо­дит­ся: вон и в сбор­ни­ке Афа­на­сье­ва есть точ­но такая сказ­ка, Афа­на­сьев же боль­шую часть ска­зок полу­чил от Даля. Но еще лег­че (хотя для это­го «лег­че» деся­ти­ле­тия пона­до­би­лись), но еще лег­че – опро­вер­га­ет­ся. Дока­за­но, что у Афа­на­сье­ва не народ­ная сказ­ка напе­ча­та­на, а народ­ный про­за­и­че­ский пере­сказ пуш­кин­ской сказ­ки; дока­за­но, что у Пуш­ки­на в чер­но­вом тек­сте ста­ру­ха, после того как сде­ла­лась цари­цею, захо­те­ла стать «рим­скою папою», а это­го в рус­ской народ­ной сказ­ке быть не мог­ло; дока­за­но, что такая сказ­ка есть в сбор­ни­ке бра­тьев Гримм – пере­ска­зать ее Пуш­ки­ну мог Жуков­ский, «пре­вос­ход­но знав­ший этот сбор­ник и неод­но­крат­но пере­во­див­ший из него сти­ха­ми и про­зой». Со всем соглас­ны – «Дело знай, а прав­ду помни», – от одной лишь мыс­ли отка­зать­ся не в силах: поче­му сказ­ку из грим­мов­ско­го сбор­ни­ка не мог Пуш­ки­ну Даль рас­ска­зать? Пере­ска­зать  – будем пре­дель­но точ­ны. Поче­му не Даль, кото­рый твор­че­ством раз­ных наро­дов тоже инте­ре­со­вал­ся, сво­бод­но вла­дел немец­ким и даже первую свою ста­тью о рус­ском язы­ке и рус­ском народ­ном твор­че­стве в эти же годы напи­сал по‑немецки и напе­ча­тал в дерпт­ском уче­ном жур­на­ле? Поче­му не Даль? Езди­ли в Берд­скую сло­бо­ду – в Бол­дине напи­са­на «Исто­рия Пуга­че­ва»; гово­ри­ли о Пет­ре – в Бол­дине напи­сан «Мед­ный всад­ник»; но в Бол­дине напи­са­на и «Сказ­ка о рыба­ке и рыб­ке»… Поче­му не Даль?..

Вече­ром 19 сен­тяб­ря (навер­но, очень длин­ный в Дале­вой жиз­ни день) Пуш­кин сидел в каби­не­те Даля. Зажгли све­чи. Две барыш­ни, узнав, что Пуш­кин у Даля, забра­лись в сад и влез­ли на дере­во, отку­да мож­но было загля­нуть в окно Дале­ва каби­не­та. Окно, одна­ко, было затво­ре­но, и рамы уже по‑зимнему двой­ные: барыш­ни виде­ли раз­го­вор Пуш­ки­на с Далем, но не слы­ша­ли. Мы похо­жи на любо­пыт­ных бары­шень: Даль слиш­ком мало ска­зал нам о сво­их бесе­дах с Пуш­ки­ным.

И все‑таки поче­му не Даль – иной раз склад доро­же пес­ни?..

7

Пуш­кин поки­нул Орен­бург утром 20 сен­тяб­ря; он выбрал доро­гу по пра­во­му бере­гу Ура­ла – через кре­по­сти и ста­ни­цы Чер­но­ре­чен­скую, Тати­ще­ву, Нижне‑Озерную, Рас­сып­ную, Илец­кий горо­док. «Кре­по­сти, в том краю выстро­ен­ные, были не что иное, как дерев­ни, окру­жен­ные плет­нем или дере­вян­ным забо­ром», – гово­рит­ся в «Исто­рии Пуга­че­ва». Потом в «Капи­тан­ской доч­ке» Гри­нев подъ­ез­жа­ет к Бело­гор­ской кре­по­сти: «Я гля­дел во все сто­ро­ны, ожи­дая уви­деть гроз­ные басти­о­ны, баш­ни и вал; но ниче­го не видел, кро­ме дере­вуш­ки, окру­жен­ной бре­вен­ча­тым забо­ром. С одной сто­ро­ны сто­я­ли три или четы­ре скир­да сена, полу­за­не­сен­ные сне­гом; с дру­гой скри­вив­ша­я­ся мель­ни­ца, с лубоч­ны­ми кры­лья­ми, лени­во опу­щен­ны­ми». Пуш­кин дер­жал путь на Уральск, на Яиц­кий горо­док, как преж­де его назы­ва­ли, – здесь раз­го­ре­лось пла­мя бун­та; отсю­да, буд­то по гря­де топо­ли­но­го пуха, побе­жал огонь по линии кре­по­стей. В «Исто­рии Пуга­че­ва» путь вос­став­ших от Яиц­ко­го город­ка к Орен­бур­гу повто­ря­ет (толь­ко в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии – с запа­да на восток) доро­гу Пуш­ки­на из Орен­бур­га: «Изме­на Илец­ких каза­ков. – Взя­тие кре­по­сти Рас­сып­ной… – Взя­тие Нижне‑Озерной. – Взя­тие Тати­ще­вой… – Взя­тие Чер­но­ре­чен­ской…»

Авто­ры вос­по­ми­на­ний под­чер­ки­ва­ют, что Пуш­кин очень торо­пил­ся и пото­му встре­чал­ся в поезд­ке лишь с теми, кто был ему нужен: боль­ше все­го вре­ме­ни он про­вел с Далем. Даль сопро­вож­дал его до Ураль­ска – пока­зы­вал, долж­но быть, места вос­ста­ния, помо­гал встре­тить­ся с нуж­ны­ми людь­ми, нала­дить бесе­ду. Даль для себя тоже, навер­но, замет­ки делал. Через два дня после отъ­ез­да Пуш­ки­на он пошлет в Петер­бург ста­тью – подроб­но рас­ска­жет о «запо­вед­ном быте» ураль­ско­го вой­ска, «столь мало извест­ном, заслу­жи­ва­ю­щем вни­ма­ния и удив­ле­ния», рас­ска­жет об «устрой­стве» Орен­бург­ско­го края вооб­ще и о бес­ко­неч­ных дра­го­цен­ных подроб­но­стях: об одеж­де и про­мыс­лах, о пище и осо­бен­но­стях гово­ра.

Даль делал замет­ки, а рядом те же сло­ва, посло­ви­цы, пес­ни наско­ро зано­сил в свою кни­жеч­ку Пуш­кин; потом Даль встре­чал ста­рых дру­зей в «Исто­рии Пуга­че­ва» и «Капи­тан­ской доч­ке». Похо­же, что и он для Пуш­ки­на кое‑что сбе­ре­гал; в бума­гах его уце­лел отры­вок о Пуга­че­ве с помет­кой: «Еще Пуга­чев­щи­на, кото­рую я не успел сооб­щить Пуш­ки­ну вовре­мя».

В Ураль­ске они рас­ста­лись.

[1] Н. Е. Пря­ниш­ни­ков, Писатели‑классики в Орен­бург­ском крае. Чка­лов, 1956, стр. 43.

[2] Уда­чу (франц.).

Источ­ник: Пору­до­мин­ский Вла­ди­мир Ильич, «Даль». — М.: Моло­дая гвар­дия, 1971. — 384 с., ил.