Маркиз Пугачев

Инте­рес­ная вер­сия воз­ник­но­ве­ния Пуш­кин­ской «Исто­рии Пуга­че­ва» была опуб­ли­ко­ва­на Сер­ге­ем Лебе­де­вым в «Учи­тель­ской газе­те», №34 от 23 авгу­ста 2005

Кни­гу о госу­дар­ствен­ном пре­ступ­ни­ке изда­ли на день­ги царя

В 1833 году Пуш­кин подал про­ше­ние в кан­це­ля­рию гра­фа Бен­кен­дор­фа: отпу­стить его на четы­ре меся­ца, что­бы «допи­сать… роман, кое­го боль­шая часть дей­ствия про­ис­хо­дит в Орен­бур­ге и Каза­ни». Высо­чай­шее раз­ре­ше­ние было дано. А сем­на­дца­то­го авгу­ста поэт был уже в доро­ге… Пуш­кин не менял сво­их при­вы­чек. Как и в сто­ли­це, он ста­рал­ся избе­гать встреч и зна­комств, ему не нуж­ных. Был в каза­чьем пред­ме­стье, в той самой церк­ви, на папер­ти кото­рой Пуга­чев уста­но­вил бата­рею, осмот­рел ста­рые зем­ля­ные валы вокруг горо­да, нако­нец, был в роще по лево­му бере­гу Ура­ла, отку­да Пуга­чев по льду штур­мо­вал город. Вет­ре­но было в роще, когда поэт в гор­дом оди­но­че­стве бро­дил сре­ди ее берез…

Дочь писа­ря

Как-то раз вме­сте со зна­ком­цем Вла­ди­ми­ром Далем поэт отпра­вил­ся из Орен­бур­га в казац­кую ста­ни­цу Бер­ды, непо­да­ле­ку от губерн­ско­го Орен­бур­га. Рас­по­ло­жен­ная при реке Сак­ма­ре Берд­ская каза­чья ста­ни­ца или сло­бо­да в то вре­мя была обне­се­на часто­ко­лом и рогат­ка­ми, по углам были рас­став­ле­ны бата­реи. Дво­ров в ней было до двух­сот. Каза­ков же счи­та­лось до ста. Они име­ли сво­е­го ата­ма­на и осо­бых стар­шин. Пуга­чев и его сорат­ни­ки в шут­ку назы­ва­ли Берд­скую сло­бо­ду Моск­вой.

Седая и бой­кая ста­ру­ха казач­ка встре­ти­ла поэта в сво­ей избе. Фами­лия жен­щи­ны сра­зу же вызва­ла доб­рую улыб­ку на его лице. «Како­во же ей было столь­ко лет жить с подоб­ной фами­ли­ей», — дума­лось Пуш­ки­ну. Ирине Бун­то­вой, доче­ри казац­ко­го писа­ря Афа­на­сия, в свои семь­де­сят с лиш­ним лет труд­но было дви­гать­ся, порой труд­но было даже с печи слезть без чьей-то помо­щи.

Кто мог бы теперь уга­дать в седой бабе Ирине, в этой древ­ней ста­ру­хе со сле­да­ми былой, но дав­но увяд­шей кра­со­ты тогдаш­нюю подру­гу Пуга­че­ва, пусть нена­дол­го свое отлю­бив­шую, пусть вско­ре забы­тую им? С какой обострен­ной жад­но­стью, с каким любо­пыт­ством всмат­ри­вал­ся поэт в ее чер­ты, слов­но в них пытал­ся най­ти иной облик, чер­ты дру­го­го лица.

…Юная казач­ка в услу­же­нии в «Золо­том двор­це». Чер­но­бо­ро­дый хозя­ин этой избы, ата­ман два­дца­ти­пя­ти­ты­сяч­но­го воин­ства, он, быва­ло, сидит в высо­ком крес­ле перед крыль­цом, а вокруг тол­пят­ся его совет­ни­ки, вое­на­чаль­ни­ки и мини­стры. И двое креп­ких каза­ков, как поло­же­но, по сто­ро­нам, по левой руке — с була­вой (знак дер­жав­ной вла­сти Пуга­че­ва), по пра­вой — с сереб­ря­ным топо­ром (знак его пра­во­су­дия). Пуга­че­ву не сидит­ся в «Золо­том двор­це»: то он уез­жа­ет на сено­кос, где вме­сте с каза­ка­ми весе­ло косит сено, то охот­но копа­ет гряд­ки в ого­ро­де, то вско­чит на коня — и наря­дит охо­ту или откро­ет вой­ско­вую рыбал­ку на Яике как ата­ман боль­шо­го баг­ре­нья, а то объ­ез­жа­ет огром­ное свое вой­ско — при­ка­зы­ва­ет, судит: кого милу­ет, кого каз­нит…

Пуга­чев нико­гда не был груб с девуш­кой, уби­рав­шей «Золо­той дво­рец» и быв­шей у него «в услу­же­нии». Мно­го поз­же узна­ет от людей юная казач­ка о жен­ке Пуга­че­ва Софье, об их пяте­рых детях, из коих двое помер­ли, а трое и теперь в живых. Сын Тро­фим деся­ти лет да доче­ри: Агра­фе­на по седь­мо­му году и Хри­сти­на — по чет­вер­то­му.

Узна­ет она и о том, что в дон­ской ста­ни­це Зимо­вей­ской вла­дел он соб­ствен­ным домом, кото­рый при побе­ге его был дотла сожжен осо­бой коман­дою. Софья же с детьми отъ­е­ха­ла к отцу в ста­ни­цу Еса­уль­скую, а затем была зато­че­на в кре­пость.

Ясный сокол

Как-то раз Ири­на про­сто­душ­но при­зна­лась Пуга­че­ву в сер­деч­ной склон­но­сти и доба­ви­ла, что отец будет толь­ко рад ее сча­стью. К тому вре­ме­ни ата­ман яиц­ко­го вой­ска креп­ко при­вя­зал­ся к моло­дой казач­ке, при­вя­зан­ность пере­рос­ла в любовь.

Ста­ру­ха вдруг запе­ла пес­ню, одну, дру­гую, потом еще одну, и все о чер­но­бо­ро­дом каза­ке, о том, как «пиро­вал, вое­вал и вешал» он; вос­торг и надеж­да, толь­ко не осуж­де­ние слы­ша­лись в этих пес­нях.

Робость ее перед гостем совсем исчез­ла. Она вся ушла в вос­по­ми­на­ния, мут­ный стар­че­ский взгляд про­яс­нил­ся, лукав­ство появи­лось в чер­тах ее лица, насмеш­ли­вы­ми ста­но­ви­лись сло­ва народ­ной пес­ни.

Гость мол­чал. Гость слу­шал. А ста­рая казач­ка все пела, теперь уже о люб­ви, о раз­лу­ке, о про­ще­нии…

Подроб­ный рас­сказ бабы Ири­ны сто­ил несколь­ких стра­ниц исто­ри­че­ских заме­ток и был, несо­мнен­но, дра­го­це­нен для потом­ства. Рас­сказ­чи­ком казач­ка была хоро­шим, а слу­ша­те­лю оста­ва­лось толь­ко запи­сы­вать или запо­ми­нать…

- Слу­шай, Ирин­ка-Гру­стин­ка, — ска­зал Пуга­чев с каким-то осо­бым вдох­но­ве­ни­ем (он так ее пере­драз­ни­вал, назы­вая по настро­е­нию то Сне­жин­кой, то Сле­зин­кой, то, как сей­час, Гру­стин­кой). — Рас­ска­жу-ка я тебе одну сказ­ку… — и он не спе­ша, мало-пома­лу, стал рас­ска­зы­вать казач­ке ту самую зна­ме­ни­тую кал­мыц­кую сказ­ку, кото­рую через доб­рые пол­ве­ка пере­да­ла она вне­зап­но­му гостю.

- Страш­ная зело сказ­ка, — толь­ко и смог­ла про­из­не­сти в задум­чи­во­сти девуш­ка, всмат­ри­ва­ясь в свер­ка­ю­щие очи чер­но­бо­ро­до­го каза­ка. — Одна кровь…

Этим вече­ром Пуга­чев пода­рит ее не колеч­ком, он пре­под­не­сет девуш­ке чере­вич­ки сво­ей рабо­ты и сам их обу­ет. Не зна­ла и не мог­ла знать юная казач­ка о том, что мину­ет год — и сги­нет Пугач, ее ясный сокол. Не узна­ет она и о том, что по доро­ге в пер­во­пре­столь­ную Моск­ву на поно­ше­ние и жесто­кую казнь, по воле мило­сти­вой матуш­ки-импе­ра­три­цы, он, в кото­рый раз, сидя в око­вах в дере­вян­ной клет­ке, будет напе­вать ее заду­шев­ные пес­ни под гроз­ные окри­ки кон­воя гене­ра­ла Суво­ро­ва, при двух пуш­ках.

…Пере­ли­ва­ют­ся в сла­дост­ном звоне коло­ко­ла Берд­ской сло­бо­ды. Опять на пло­ща­ди море кре­щен­но­го люда. Та же пло­щадь, толь­ко слег­ка засне­жен­ная, три меся­ца спу­стя после про­чте­ния пуга­чев­ско­го мани­фе­ста. Раз­ве что слу­чай дру­гой: вен­ча­ет­ся ново­вос­крес­ший царь Петр Федо­ро­вич с моло­дой яиц­кой казач­кой Усти­ньей Пет­ров­ной, по серд­цу она ему. А как же посты­лая «жена», нем­ка Ека­те­ри­на, не сумев­шая его заре­зать? При­няв от нем­ки вели­кое уни­же­ние, ново­зван­ный царь навсе­гда отре­ка­ет­ся от нее.

Толь­ко не будет сто­ять в тол­пе у сло­бод­ской церк­ви Ирин­ка-Гру­стин­ка. Неза­дол­го до сва­деб­ных тор­жеств она поки­нет «Золо­той дво­рец». При­ютит ее ста­рый дед в дале­кой ста­ни­це. Чело­век на Яике — не игол­ка в сене. Толь­ко диву даешь­ся: искал ли ее Пуга­чев? Не про­сти­ла его, ясно­го соко­ла, юная казач­ка Ирин­ка Бун­то­ва.

Казнь

Из пись­ма импе­ра­три­цы Ека­те­ри­ны II фран­цуз­ско­му писа­те­лю Воль­те­ру от 22 октяб­ря 1774 года:

«Я охот­но удо­вле­тво­рю, сударь, ваше любо­пыт­ство насчет Пуга­че­ва… Мар­киз Пуга­чев жил как зло­дей… Он не уме­ет ни читать, ни писать, но это чело­век крайне сме­лый и реши­тель­ный. Мар­киз Пуга­чев про­сто заправ­ский раз­бой­ник; никто не был избав­лен у него от раз­граб­ле­ния, наси­лия и убий­ства. Он вооб­ра­жа­ет, что ради его храб­ро­сти я могу его поми­ло­вать. Если б он оскор­бил одну меня, его рас­суж­де­ние мог­ло бы быть вер­но, и я бы его про­сти­ла. Но это дело — дело импе­рии, у кото­рой свои зако­ны».

Эти сло­ва зву­ча­ли как при­го­вор, жре­бий Пуга­че­ва решил­ся. Казнь была назна­че­на на 10 янва­ря 1775 года.

Толь­ко доку­мен­ты

«Исто­рия Пуга­че­ва». Пуш­кин так назы­вал свой труд. Но пре­ступ­ни­ки перед рос­сий­ским пре­сто­лом не могут иметь исто­рии: его заста­ви­ли потом изме­нить загла­вие, назвать «Исто­рия пуга­чев­ско­го бун­та».

С само­го нача­ла он поло­жил себе пра­ви­ло: ника­ких рас­суж­де­ний, ника­ких выво­дов в этом тру­де, толь­ко пере­чень исто­ри­че­ских лиц и собы­тий! Так что в «Исто­рии Пуга­че­ва» отсут­ство­ва­ли какие-либо разъ­яс­не­ния и ино­ска­за­ния, поэ­ти­че­ские фигу­ры. Ника­ких домыс­лов, толь­ко доку­мент.

15 июня 1834 года Пуш­ки­ну уда­лось полу­чить у Нико­лая I ссу­ду (20000 руб­лей) на изда­ние «Исто­рии Пуга­че­ва». Прав­да, это опу­ты­ва­ло его допол­ни­тель­ны­ми денеж­ны­ми обя­за­тель­ства­ми и ста­ви­ло в зави­си­мость от пра­ви­тель­ства.

«Исто­рия Пуга­чев­ско­го бун­та» вышла в послед­них чис­лах декаб­ря 1834 года. И име­ла огром­ный успех в ближ­нем окру­же­нии поэта, но не более того… Жур­на­лы не гово­рят об этом собы­тии вовсе.

В фев­ра­ле 1835 года поэт дела­ет груст­ную запись в сво­ем днев­ни­ке: «В пуб­ли­ке очень бра­нят мое­го Пуга­че­ва, а что хуже — не поку­па­ют».

Одни не поку­па­ли «Исто­рию Пуга­че­ва», пото­му что счи­та­ли ее «крайне воз­му­ти­тель­ным сочи­не­ни­ем», для дру­гих это была «мужиц­кая исто­рия» без вели­ких подви­гов и слав­ных побед, тре­тьи были убеж­де­ны, что поэт взял­ся не за свое дело и что исто­рик из него не полу­чит­ся. После смер­ти в квар­ти­ре его ока­за­лось 1775 экзем­пля­ров «Исто­рии», остав­лен­ных нерас­про­дан­ны­ми, из отпе­ча­тан­ных 3000.