У меня нет корней…

Два чув­ства див­но близ­ки нам,
В них обре­та­ет серд­це пищу:
Любовь к род­но­му пепе­ли­щу,
Любовь к оте­че­ским гро­бам.
А. С. Пуш­кин

I'VE GOT NO ROOTS
(У меня нет кор­ней)

Катя и Нико­лень­ка Дег­тяре­вы. Сни­мок при­мер­но 1912 года.

«Любовь к род­но­му пепе­ли­щу, Любовь к оте­че­ским гро­бам», — имен­но так «наше все» опре­де­лил обсто­я­тель­ства, при кото­рых чело­век обре­та­ет себя, полу­ча­ет воз­мож­ность к «само­сто­я­нью». По боль­шо­му сче­ту, если абстра­ги­ро­вать­ся от кон­крет­ных тер­ми­нов, под эти­ми сло­ва­ми мож­но пони­мать любовь к исто­рии, к про­шло­му – сво­е­му соб­ствен­но­му, сво­ей семьи, сво­е­го рода, сво­е­го горо­да, сво­ей стра­ны…

Поче­му нам так нра­вит­ся путе­ше­ство­вать в стра­ны, бога­тые исто­ри­ей? Пото­му что, гуляя по ста­рым ули­цам, рас­смат­ри­вая исто­ри­че­ские зда­ния, при­ка­са­ем­ся мы легонь­ко к боль­шой исто­рии, исто­рии всех людей, что на зем­ле этой жили. Пира­ми­ды, антич­ные хра­мы, Вели­кая китай­ская сте­на… Всё это, создан­ное людь­ми мно­го тысяч или сотен лет назад, созда­ёт ощу­ще­ние чего-то непре­хо­дя­ще­го, ста­биль­но­го, веч­но­го. Пола­гаю, что боль­шин­ство из нас пред­по­чтет посе­тить стра­ны и горо­да «с про­шлым», неже­ли отпра­вить­ся куда-то, что воз­ник­ло все­го лет 50 назад.

Дом, в кото­ром ты вырос, ули­цы, по кото­рым ты ходил с мамой и папой, семей­ный аль­бом, могиль­ные хол­ми­ки над послед­ним при­ста­ни­щем бабу­шек, деду­шек, а, воз­мож­но, уже и роди­те­лей – это уже наше лич­ное про­шлое, наша лич­ная исто­рия, это то, что дер­жит чело­ве­ка в здра­вом уме, в мораль­ных гра­ни­цах, в род­ном горо­де, в сво­ей стране, в жиз­ни.

А что у нас? А у нас вот это­го все­го с каж­дым годом ста­но­вит­ся все мень­ше и мень­ше. И это не при­ме­та имен­но наше­го вре­ме­ни. Это уже дав­но нача­лось. Напри­мер, тогда, когда в сере­дине XX века было при­ня­то реше­ние на месте город­ско­го клад­би­ща, что нахо­ди­лось восточ­нее совре­мен­ной ули­цы Жуко­ва, постро­ить жилой мас­сив. И Выстав­ку дости­же­ний народ­но­го хозяй­ства в дове­сок.

Мно­гие зажи­точ­ные горо­жане име­ли на этом клад­би­ще свои фамиль­ные скле­пы. Име­лись они и у моих пред­ков – орен­бург­ских куп­цов, а потом мещан Дег­тяре­вых. Похо­ро­не­но там было не одно поко­ле­ние. Ста­рые, моло­дые. Даже малень­кий Нико­лень­ка Дег­тярев, род­ной брат моей бабуш­ки, умер­ший в 1912 г. на тре­тьем году жиз­ни.

А через 40 лет все это было пере­ко­па­но и поло­ма­но. И неку­да ста­ло прий­ти пого­во­рить «со сво­и­ми». И негде ста­ло попла­кать по роди­те­лям, по детям… А над­гроб­ные пли­ты рачи­тель­ные стро­и­те­ли «новой жиз­ни» раз­нес­ли по сво­им сара­ям и погре­бам – где кад­ку при­крыть, где стен­ку под­пе­реть… Пото­му что у этих стро­и­те­лей «оте­че­ские гро­бы» были в дру­гих местах рас­по­ло­же­ны – по дерев­ням сосед­ним или даль­ним, а то и вовсе в дру­гих обла­стях рос­сий­ских. Соци­аль­ная мобиль­ность в СССР была ой как актив­на. И на чужие «пепе­ли­ща» всем было глу­бо­ко пле­вать.

А у тех, кто лишил­ся «сво­их» моги­лок несколь­ко «кор­ней», соеди­няв­ших их с горо­дом, с местом кон­крет­ным, иссох­ло…

А потом при­шла оче­редь домов. Ну не впи­сы­ва­лись они в общую кон­цеп­цию a‑la «Через четы­ре года здесь будет город-сад». И этаж­ность в них неболь­шая (наро­ду мно­го не засе­лишь), и удоб­ства во дво­ре, и налич­ни­ки пооб­тре­па­лись, и две­ри поко­си­лись, и пали­сад­ни­ки с шипов­ни­ком и сире­нью пар­ков­кам меша­ют. И опять при­шли стро­и­те­ли «новой жиз­ни», снес­ли всю эту мораль­но уста­рев­шую мещан­скую жизнь и постро­и­ли, в соот­вет­ствии со сво­и­ми эсте­ти­че­ски­ми пред­по­чте­ни­я­ми, мно­го «чет­вер­тых снов Веры Пав­лов­ны» из стек­ла и бето­на. Кра­со­та – все ров­нень­кое, оди­на­ко­вень­кое, вез­де асфальт, колон­ны из коло­дез­ных колец, окна с сини­ми стек­ла­ми…

А у жите­лей сне­сен­ных домов еще несколь­ко «кореш­ков» погиб­ло…

А там и до город­ско­го про­стран­ства дело дошло. Люби­те­ли про­гу­лять­ся в «Топо­лё­вом саду» как-то с удив­ле­ни­ем обна­ру­жи­ли на месте сада остат­ки дере­вьев и мно­же­ство желез­ных мон­стров в виде аме­ри­кан­ских горок и кару­се­ли «Мик­сер». Посто­ян­ные оби­та­те­ли Фор­штадт­ско­го пля­жа как-то на месте пля­жа уви­де­ли новый мик­ро­рай­он. Исчез­ли с улиц колон­ки, из кото­рых в дет­стве бега­ли пить. Ста­ли абсо­лют­но неузна­ва­е­мы­ми город­ские пей­за­жи. Кто-то из стро­и­те­лей «новой жиз­ни» — орен­бурж­цев в пер­вом поко­ле­нии, актив­но вопло­щал в жизнь свои пред­став­ле­ния о совре­мен­ном модер­ни­зи­ро­ван­ном горо­де.

Те, кто еще пом­нил облик преж­не­го горо­да, пере­стал выхо­дить на ули­цы…

В Орен­бур­ге всё мень­ше исто­рии. Исчез­ли моги­лы почет­ных граж­дан, име­ни­тых куп­цов, гра­до­на­чаль­ни­ков… Раз­ру­ше­ны хра­мы, сне­се­ны дома… Ново­дел «Дом Тима­ше­ва» на Совет­ской сто­ит жут­ким памят­ни­ком все­му навсе­гда уте­рян­но­му.

Нет исто­рии, нет кор­ней – нет люб­ви, нет жела­ния остать­ся и беречь.

Буде­те послед­ним уле­тать из Орен­бур­га – не забудь­те выклю­чить свет…

Еле­на Бур­луц­кая