Ефремов Ф. Российского унтер-офицера, которые ныне прапорщиком, девятилетнее странствование и приключения в Бухарии, Хиве, Персии и Индии, возвращение оттуда чрез Англию в Россию, писанное им самим в Санктпетербурге 1784 года.
Его Превосходительству
Господину Тайному Советнику и Кавалеру и разных мест начальнику
Александру Андреевичу Безбородко
Всенижайше подносит и посвящает сих мест самовидец и описатель,
Прапорщик Филип Ефремов.
В 1774 году, служа сержантом в Нижегородском пехотном полку, а по учреждении из онаго баталионов, в 1‑м баталионе, в Оренбурге, который город, как всем известно, возмущенною государственным злодеем чернью не малое время содержан был в осаде, и в июне месяце командирован я был на заставу, так называемую дорогу Илецкой защиты, с двадцатью человеками военных людей, а именно: десятью солдатами и десятью казаками. При команде нашей состояла одна пушка. И как утренняя заря стала только восприять свое начало, тогда напали на нас из ватаги бунтовщиков около пятисот человек.
Примечание «Бердской слободы»: старая (дореволюционная) орфография приведена к современному виду. Однако в тексте остались некоторые ее особенности без изменения: «зс», «ея», «ыя», «каго», «наго» и т.д. Заглавная буква в старом слове показывает на ударную гласную.
Противился я им по возможности до половины дня, доколь стало у нас пушечнаго и ружейнаго пороху, а когда в ружьях осталось у нас по одному заряду, взял я у казака лошадь, велел всем садиться и прочим на своих лошадей. И злодеи, узнав, что не стало у нас пороху, не имея никакой опасности, ударили прямо на нас. Я хотел в них выпалить из ружья и как, к несчастию моему, ружье осеклось, один из мятежников ударил по ружью саблею, отрубил в левой руке моей большой палец, отчего из рук оно выпало; другой же ударил по голове, выше праваго уха, саблею же; третий копьем по голове же, повыше лба, после чего взяли нас и в плен увезли на ночлег. Оные злодеи, бегавши по степи, в полуночи призаснули, а я с двумя солдатами от них ушел. Прибежали к находящейся на киргизской степи речке Донгус.
На разсвете утренней зари, спрятались под нанесенную траву, лежали до половины дня, а с того времени пошли в Оренбург, который не в далеком оттуда был разстоянии. Не более 15 верст погони за собою не видали. От онаго места отошли 3 версты; вдруг из-за горы выехали киргизцы, до двух сот человек, взяли нас и, посадя на лошадей, подвязав ноги на брюхо лошадиное, увезли в свои улусы. Держали у себя два месяца.
Оные киргизцы имеют употребление пищи в дороге: творог сушеный лепешками, который называют крут; кладут его в турсук, а тот турсук таким делается образом: сняв у задней лошадиной ноги кожу, шьют мешком; в мешок, положа крут, наливают воды, привязывая к седельным тарокам. Оное от езды размочится, растрясется и будет густое молоко, кое и пьют. В домах же—пареную баранину и мясо крошат мелко, налив оное тою водою, в коей варится мясо. Едят руками. Пьют кумыс, т. е. кобылье молоко.
Ездят за охотою с беркутами, оными ловят лисиц, диких коз и лошадей, так же и всяких зверей. Имеют ружья, сабли, а но большей части пики и стрелы.
А как навозили не малое число российских людей и отвезли иных в Бухарию, а других в Хиву, продали в разныя места. Меня в Бухарии купил хожа Гафур; держал у себя один только месяц, потом подарил тестю своему Даниар-беку, кой в Бухарии полновластен и оный родом узбек, то-есть дворянин и правитель всем бухарским владением. Называется аталык, так что и сам хан ему подвластен. Хану имя Абул-Газы, имеет одну жену и две побочныя, одна из последних калмычка, а другая персиянка; и от них родились три сына. Аталык имеет четыре жены и шесть наложниц, последния калмычки и персиянки купленныя. От всех вообще десять сынов и десять дочерей.
Оный аталык определил меня к своим ордынским или серальским дверям, где его жены и наложницы, стражем. Я был у сей должности, доколь узнать мог говорить их языком, а как узнал, то аталык пожаловал меня дабашею, то-есть капралом; дал в команду 10 человек.
И в одно время пришел ко мне аталыков служитель, сказывая, что требует меня аталык. Пришедши я к нему, говорит он, что приехал из России мой посланник, мулла Ирназар и привез посольское письмо:
«возьми и прочти».
Взявши я оное письмо, увидя титул всемилостивейшей государыни, сняв шапку, не мог зрить сухими глазами, без слез. Прочитав оное, спрашивает меня аталык:
что это такое? Отвечай!»
Я: «Посланников паспорт то», — сказал.
Он: «для чего ж приложена печать ниже письма?»
На то я вторично ему отвечал, что титул российской государыни пишут вверху, а печать прикладывается внизу, для того титул значит более, нежели печать.
Он сказал, что неправда, тем Россия имеет противу нас унижение, потому что мы истинной веры магометанской. Потом вопрошал, для чего я плакал.
«Состоишь в руках моих, то что хочу с тобою сделаю».
Сказал я, что Россия не верует лживому пророку Магомету, а верует Единому Создателю неба и земли, истинному Богу, и нельзя сему статься, чтоб российская монархиня делала тому, кому не следует, унижения, от руки коей трепещут многия государства. Плакал же я для того, что во-первых обрадован был титулом российской государыни; во-вторых, тем, что увидеть мог российское письмо.
Сверх того сказал я ему, что по долгу своему, дал я обещание всемогущему Богу и нашей августейшей монархине служить верно и послушно до истечения последней капли крови и, что, по причине несчастной судьбины, которая заставила оплакивать Российское государство и ввергла в руки того, кому я не должен жертвовать своею службою. А тот еще, кому я не мог бы быть, без той несчастной судьбы, подвластным, обещается сделать из меня все то, что ему угодно.
Потом уговаривал меня аталык к принятию магометанскаго закона и обещал иметь в милости; но как я на то не согласился, для чего приказал мучить меня и пытать по-тамошнему, то-есть, поить солью по три дня. Там же ничем другим не мучат, чтоб человек повинился или бы к чему был склонен.
Мучение ж то происходит сим образом: положат в большую деревянную чашу пуд соли, наливают в нее воды горячей и, когда соль разойдется и вода простынет, тогда свяжут в утку и кладут в рот деревянную палку; человека повалят затылком на ту чашу и соль льют в рот. Ежели не пожалеют, то чрез cиe мучение, чрез день, другие умирают, для того, что соль у человека живот весь переест. А если захотят кого сберечь, тому, после каждаго мучения, дают пить топленое теплое овечье сало по три чашки, кое сало соль всю вберет в себя и там верхом и низом живот очиститъ, и будет жив.
В других же винах аталык приказывает виновнаго повалить во всей одежде и бить палками, коего бьют человек десять и более. И тех, кои бьют, называют есаулами, то-есть употребляющиеся вместо разсыльщиков.
Меня же не хотя умертвить за мою службу, давали, после каждаго мучения, по вышеоглавленной мере, сала. Видя он, что всe его мученья недействительны, то просил меня по крайности ему присягнуть, чтоб служить верно. Ту присягу я сделал только из пристрастия языком, а не душею, ибо душа моя более в себе ощущала ревности единственно к службе всероссийской императрицы. Потом пожаловал меня пензибашею, то-есть сержантом. Препоручал в команду 50 человек и так находился под его предводительством.
Был в походах и все тамошние городки и дороги узнал. И в одно время были под городом, именуемым Самаркандом. Взял на сражении в плен самаркандца. Оный аталык, видя столь ревностную мою службу, пожаловал юзбашею, то-есть капитаном, и землею, с коей собиралось в год доходу до трех сот червоных, вверил в команду разных людей сто человек, в числе коих имелось 20 русских. Потом с сыном его, Шамрат-беком, ездил я с его войском в Персию, в город Мавр[1]; и при том его сыне было до 2.000 человек.
От Бухарии один день езды до городка Каракула, от онаго до реки Аму-Дарьи езды три дня. По реке той камышу довольно; отчасти и мелкаго тальника. Pекa шириною полверсты, а местами есть и безмала с версту; не весьма глубокая. За рекою городок Чаржуй, от коего дорога песчаная и по горам малые есть кустарники соксоул и трава пелынь. До города персидскаго, именуемаго Мавром, езды шесть дней. Хану маврскому имя Байрямали Шамрат-бек. Выигрыша никакого не получил, почти бежал; на побеге в его войске дорогою не мало померло людей и пало лошадей. В Персии имеется: Испагань, Шираз, Тавриз, Дербент и Ормус.
По возврате моем в Бухарию, влюбилась в меня невольница аталыкова, ключница, коя всячески старалась, чтоб я носил имя ея мужа, на что я не согласился. Она после изъявляла прямое и усердное к тому желание со мною уйти, куда б я ни пожелал. Она же родом персиянка и, еще молода будучи, также у них, по несчастию, в плену. Но как я и обещал, когда найду свободный случай к уходу, всеконечно ее не оставлю.
После двух лет, командирован был я в Хиву с войском, котораго было 1.500 человек. При оном войске находился главнокомандующий Бадал-бек. От Чаржуя, вниз по реке Аму-Дарье, живут кочевые трукмяна, коих два рода, первые называются тяка (текэ?), другие салор. В их урочищах, по реке Вязу, тальнику и травы довольно.
Ехали до хивинской границы, до городка Пятняку, 8 дней, в коем одни городовыя ворота. От онаго езды один день до городка Сезарресту, а от сего езды половина дня —городок Богаткола, в коем одни ворота. Подалее сего городка было сражение с хивинскими ямудами. Один хивинский юзбек, наехавши, выстрелил в меня из ружья, отчего опалило у меня правую щеку и ухо порохом. Я в горячности поскакал немедленно за ним, с коим и сразился; отрубил притом у него правую руку и взял его в плен; привез его к главнокомандующему Бадал-беку, за что пожаловал он мне аргамака и кармазинный кафтан. После послал в Бухарию с письмом к аталыку, для требования еще войска; притом мои заслуги выхвалил. Оный аталык за ту службу жаловал еще землею и деньгами; приказал быть в готовности к его войску обратно в Хиву, кое повеление сделалось мне тогда способом уходу от них.
То в сем размышлении учинил одному писарю свою просьбу, дабы он написал мне посольскую грамоту в таком разумe, яко бы послал меня послом аталык в город Кукан (Кокан), за что я, по разсуждении своему, и обещался за тот его, столь для меня полезный труд, наградить деньгами, который и написал, за что и получил от меня, тамошняго курса, 100 червоных, а на российской счет — триста рублей. И то письмо вышереченной ключнице показал; просил ее при том, чтобы дала ханской печати, кою и обещала дать с тем только, чтобы ее взять с собою, то я побожился ей, что не оставлю, почему она и исполнила просьбу мою. А как аталык имел привычку всегда в половину дня спать, то ключница, достав, принесла мне печать, кою я и приложил.
Чрез два дня аталык дал письмо, приказал ехать в Хиву, обратно в его войско. Я и поехал, яко бы в его войско, а вместо того, с двумя русскими, отправился в Кукан. Дорогою ж, признавая меня за посла, давали провизии и лошадям корму.
В Бухарии, близ рынку, посреди самаго города, кой рынок под названием чарцу, имеется поставленный, каменный, круглый столб, вышиною 50 (?), толщиною 3 сажени. С утра до полудня торг бывает в чарцах. В оном меcте имеется караван-сараев каменных 4, а с того времени оный торг бывает уже у ханскаго двора кой рынок называют регистан. В оном же рынке поставлены ирели (?).
В городе каменных о двух этажах монастырей 8, кои называются медресами. В каждой келье по 2 человека домулла, то-есть старец. Во оных большая часть молодых мальчиков; есть и женатые. Днем в медресах учатся, а ночью уходят к женам в домы. А в те медресы женский пол никак входить не может. И в них, по обещанию, дают вкладу землю. У тех домуллов есть старший, под названием таким же; оный отдает земледельцам исполу и делит прочим домуллам, чем и кормятся. Мечети—большею частию мазанки, а малое число есть и каменных. Оных в каждой улице по одной.
Бань собственных никто не имеет, а есть торговыя, каменныя; построены в земле, только один внаружу верх; с верху окошко; внутри ж бани — пол из больших сделан каменных плит. Съисподи эти плиты нагреваются сором, а не дровами; моются теплою и холодною водою: мылом же не моются для того, будто оно погано и грех мыться, а по большей части в баню ходят для того, чтоб грязь отпотела. Тех же бань в целом городе четыре. Мылом моют одно только платье, а умерших одною теплою водою.
Городовых ворот 11. Пушек девятифунтовых 5; лежат на регистане для одной только славы; никуда не употребляются. Пятифунтовых — 2; трехфунтовых — 8; мортир 5. Артиллериею ж действовать не знают, не довольно из пушек попадать в стену, или из мортир на стену, но и в город попадать не умеют, а только держат все оное, как выше означено, для славы, затем, что в одной Бухаре имеются пушки.
Если ж кто из соседей сделается неприятелем, тогда аталык выезжает со всем войском своим, коего собирается до 10.000; оным жалованья производится: каждому рядовому деньгами по 2 червонца, или по 6 рублей в год, да сверх того хлеба, по 4 батмана пшеницы и 4 жугари, а каждый батман—по 8 пуд.
В наурус, то-есть, в новый год, на шапки обвивают кисею, длиною по 8 аршин, халаты бумажные; капралам — кафтаны суконные, хлеба, по 4 1/2 батмана пшеницы и по 4 1/2 жугари; жалованья по 2 1/2 червоных или 7 р. 50 коп.
Сержантам кафтаны полукармазинные, жалованья по 3 1/2 червоных, или по 10 р. 50 к., хлеба 6 1/2 батманов пшеницы и 6 1/2 жугари. Капитанам—кафтаны кармазинные, кушаки шелковые, жалованья 20 червоных или 60 рублей; вместо хлеба — землю.
Войско ж все конница, а пехоты не имеется. Оружие имеют ружья, сабли, а по большей части пики и стрелы. Старшинам главным, по их чинам — кафтаны шелковые, с травами (?) шелковыми ж, серебряными и золотыми, и cиe дается тем старшинам в состоящие в году три праздника, коим имена: первый — наурус, второй — курван, третий — гулисурх. Им же сверх того дается вместо хлебнаго и денежнаго жалованья — земля.
И, приближаясь к неприятельскому городу, велит палить из всех пушек и мортир, и там от одного звуку страшатся, идут в подданство и платят дань и таким образом все тамошние города — под владением Бухарии пришли.
Строение называют амарат, на подобие огороднаго тыну, съисподи и сверху брусья, оные называют завара; между тыну кладут сырые кирпичи, называют хышт; сырые—хам; жженые — пухта; глину называют лай. С глиною мелкую солому мешают, потому что солома глину вяжет и бывает глина чрезвычайно крепка, оною глиною внутри и снаружи стены обмазывают. Стена называется девал; верх — там.
Внутри горницы обмазывают алебастром, расписывают красками; сверху кладут по 5,7 и 9 брусьев, оные называют — балар На брусья — выстроганныя палочки, с одной стороны горбоватыя, а с другой стороны ровныя, оныя называют васа; горбоватой стороной кладут на брусья во внутрь горницы, а гладкой кверху. Брусья и палочки расписывают красками. На палочки кладут рогожи, плетеныя из камышу, кои называют бурья. Сверху кладут землю; потом обмазывают глиной. На одну сторону немного покато. Деревянный жолоб, длиною один аршин, обмазывают глиной, для стечения воды, кой называют нава.
В горницах же постилают летом ковры, кои называют гилим, а в холодное время—войлоки, которые называют кииз. Посреди горницы четыреугольная яма, шириною аршин и более, глубина аршин и менее; в оную кладут жар и называют ее танурча, а жар — олов; на оную яму ставят, на подобие скамейки, оное называют сандали: сверху накрывают одеялом, на хлопчатой бумаге, оное называют курпя; под оное одеяло садятся ногами к жару.
Прочия внутри и снаружи обмазывают глиною; покрывают, кладут тоненькия бревешки, на те бревешки прутья. На одной стороне стены двери входныя — одни, да двое дверей помене летним временем отворяют, чтоб входил ветер, а зимним —затворяют и замазывают глиною. Двери именуют ишик; ветер — бад. Над дверьми вставляют решетки, слитыя из алебастру для свету, а зимою — решетку обмазывают бумагою. Решетку называют панчора; бумагу— кагаз.
Во всех тамошних местах кушанья по большей части варят в воде. Брынчь, т.е. сорочинское пшено, как поспеет в половину варения, из котла вынут, процедят, обольют холодною водою. Сваривши говядину или баранину, положат в порожний котел потом накрошат морковь и муку, смешают с изюмом и с шафраном; положат на говядину и потом положат сорочинское пшено. Растопивши овечьяго сала, нальют на верх сорочинскаго пшена; покроют крышкою, чтоб не выходил дух; над вольным жаром когда упреет, то кладут в блюда; блюда называют табак. Одно блюдо едят два человека руками, а не ложками. Посуды кроме глиняной и муравленой не имеют, а у знатных только палевая. Говорят, что из другой есть погано и грешно. Свадьбы бывают татарским обыкновением.
Казнь бывает в воровстве за малость; мужеск пол вешают, а женский окапывают по груди в землю и убивают каменьями; а ежели в душегубствии или ранеe, аталык отдает виновнаго тем, кто есть родственники онаго умершаго или раненаго, то они чинят с виноватым соответственно их проступкам: если зарезал, то и его; если ранил, то зуб за зуб, глаз за глаз. А кто за женою приметит, буде увидит свою жеву обращающеюся с посторонним, то сих обеих муж убьет и потом скажет их родственникам о том их дурном поступке; возьмут умерших сродники и похоронят, тем и решится, а суда никакого не дают.
Мущины и женщины ездят на лошадях верхом, ходят и пешия. Женщины сверх платья надевают фараджи, то-есть женский халат, у коего с головы до пят рукава узкие, вместе сшитые и пущенные назад, длиною ниже икор. На голову убор надевают, на подобие лукошка, вышиною в четверть, кое называют кагава; назад по оному привязывают две штуки из холста, вышитыя шелком, сверху шириною 2 вершка, концы полвершка, длиною до пят. Две косы такими же штуками обвивают и вьют их веревкою, свитою в середине, а две распущенныя по краям; привязывают концы к оной свитой; итак, длина будет ниже икор. Оное именуется моибов.
Из коневых волос в три ряда свита веревка, на концах снурки, оную кладут под шею, сверху лукошка. Концы привязывают, чтоб лукошко не могло спасть с головы, кою называют зульф. По лукошку, на голове, повязывают разные платки, на лицо надевают волосяныя сетки, оныя называютъ чашман.
Дутыя пуговки золотыя надевают на снурок по 20 и более, навязывают на шею, кое называют чавак. Снурки повязывают через плеча, на оных такия ж золотыя дутыя пуговки, на грудях на снурках же но круглому камешку, чтоб оттягивало на низ; оное называютъ бандаика.
У рубашки, перед вырезывают почти до пупа; в то место вшивают самую редкую кисею. У грудей повязывают одни сосцы маленькими кошелечками, вышитыми шелком. Вся грудь и почти до пупа видна.
Делают кисти серебряныя о 10-ти цепочках, на концах утверждают прописки, оныя привязывают к кисее, против пупа, коя кисть висит ниже брюха, которую называют пешовис. Женский кафтанчик называют мунисак. Ниже брюха пола на полу связывают завязками, а грудь и пешовис вся на виду.
Имеют штаны узкие до пят; на ногах башмаки, а в холодное время на ноги надевают бахилы, шитыя из кожи и из сукна с туфлями; оныя называют масы, а башмаки—кауш.
Старухи лица не покрывают. Девки отмену имеют: волосы плетут кос по 10; концы свивают так же, как и у женщин моибовом, длиною до поясницы; на голову надевают, на подобие жидовской скуфьи, лукошко, вышиною четверть; по лукошку повязывают разными платками.
У них женщин и девиц посторонние люди видеть не могут. Они имеют по две, по три жены, а богатые и более и наложниц по скольку можно по своему капиталу. Их закон повелевает, что должно содержать и по 70-ти; жену называют зань, а наложницу — гумма. У каждой жены и наложницы имеются особливыя комнаты. Мужья спят с ними по очереди; к другой же никак приступить не может. Любители приходят к ним в женском платье, а иногда ходят женщины, сказывая мужьям своим, яко бы в гости, а вместо онаго, к другим людям которые сводят, где любители приходят и с ними веселятся. Мужеск же пол чрезвычайно склонен к молодым, в чем не имеют от начальников своих никакого и запрещения.
В той же Бухарии родится всяких фруктов довольно, и именно: винограду, изюму, дынь, арбузов, яблок, замуча, шафталу, алю, кое на подобие черносливу; джигда на подобие фиников, и прочаго. Не малое число шелку, хлопчатой бумаги, табаку. Из шелку ткут всякия материи; из хлопчатой бумаги — на халаты, пестред; бязь — холст.
Шелк называется абрышим, а хлопчатая бумага — пахта. Как же cиe родится, о том изъясняется, а именно: о щелки: крестьяне принимаются за шелковыя яйца (или назват семена) после зимняго поворота солнечнаго, нисколько дней спустя. Семена родятся от бабочек; прилипают, как мелкия крапинки, к толстой бумаге и к хлопчатой. Сперва кропят семена холодною водою, дважды четыре дня сряду, потом бумагу с семенами свертывают и держат 25 дней и более в холодноватом месте и потом кладут в муравленую корчагу, закупоря. В каждой неделе один раз выносят на солнце для обогревания.
Когда на тутовых деревьях появятся листья, в то время бумагу с семенами из корчаг вынимают, греют на солнце, наблюдая, чтоб не очень горячо нагрелись. От нагревания семена вид свой переменяют: оказывают пепельный цвет; а как оным образом цвет появился, бумагу с семенами свертывают и кладут в корчагу, закупоря крепко.
Чрез сутки вынимают, разстилают на камышевых рогожах и греют в полуденное время на солнце с час и менее. Потом вносят в покой или под кровлю; чрез полчаса семена перерождаются в черные червячки. В то самое время дают червячкам тутовые листья, рубят мелко. От корму будут червячки выростать. От рождения в 4‑й или 5‑й день—сделаются белыми а в 9‑й или 10‑й день—желтыми и засыпают.
Спят сутки и более, вверх поднявши головы. По сем черви начинают гнезда вить, выпуская из рта, на подобие илу, безпрерывно пятеры и четверы сутки. Сверху сделается плена. Те гнезды, кои надобны для семян, вносят в особые покои, на прохладный ветер; чрез семеры и восьмеры сутки выходят из гнезда бабочки мужескаго и женскаго рода. Вышедши, попарно совокупляются. От женщинок родятся семечки (яички). Бабочки ничего не едят и прочь от своего места не летают: не высоко попархивают; живут не болee пяти и шести суток. Семена их—желтоватыя крапинки. Из семян от пары бабочек родится червей весом с золотник и более, а от золотника червей — шелку выходит два фунта с половиною и более, черви будут с большой дубовый желудок.
Те гнезда, кои для шелку, кладут в корчагу. На гнезда для замаривания, чтоб бабочки не родились, кладут соли небольшую часть. Обертывают в тутовый лист; у корчаги горло замазывают глиною. Итак морят восемь и девять суток, а потом сделается сверху тонкая плена—в середине желта. Из корчаг вынимают, варят в котлах, а из котла вьют на колесо, очень тонко, по пяти и шести человек. После сего бывает серый, потом варят в разных красках —и будет шелк.
НАБЛЮДЕНИЕ:
Когда червячки появились—чтоб было большее тепло; когда заснули—чтоб малое тепло; после сна—чтоб прохолодновато. Черви любят чистоту, сухость, чтоб не было дыму или сырости, вони.
Черви, когда черны, то голодны и много едят; белы—менее едят; желты—сыты; смотря притом, чтоб листья не были cyxиe, вонючие, мокрые, холодные, горячие; кормят червей на камышевых рогожках; постилают сверху одеяла холст, чтоб червям было мягко. Рогожи постилают на сухое место, где не бывает сырых паров.
Смотрят, чтоб червям не тесно было, а буде тесно, берут не руками, а лопаточками и кладут на другия места. Когда черви созреют и начнут для свивания гнезд искать места, в то время берут лопаточками и кладут в клетки, плетеныя из таловых прутиков, на подобие лукошка; во оных черви вьют гнезда, кои становят на высокия места, где нет сырости и зною.
Гнезда бывают белыя и желтыя; белыя почитаются лучшими. По гнездам узнают, из коего бабочка выдет мужескаго рода и из коего женскаго. Мужеския гнезда бывают наверху островатыя и толстокожныя; женския—на низу кругловатыя и толстокожныя.
Смотреть, чтоб на гнезда не попала мокрота, пыль, копоть и сверх того на кои-либо не попала нечистота. Tе в клетках гнезда хорошия, которыя ближе к солнцу. Для бабочек собирают гнезда, кладут на рогожи, сверху холсты, порознь, по одному, не стесняя гнездо гнездом. Пред выходом бабочек гнезда шевелятся. Бабочек сажают попарно на толстую белую бумагу и на хлопчатую; хороших отбирают, кои на себе никакого страннаго виду не имеют. Умерших и уродов бабочек зарывают в землю, для того птицам и скоту бывает вредно.
О хлопчатой бумаге: родиться зерна могут, смешавши с золою; Сеют на песчаных местах; выростают тонкия, с листьями, ветвия, вышиною слишком аршин; на них яблоков по 6‑ти и более, а как станет поспевать, скорлупа сделается cеpa и будет с большой грецкий орех. Сверху расколется на четыре части и видна будет в средине бумага, кою называют гуза. После бумагу из тех орехов выбирают и зерна от бумаги отделяют.
Аладжи, то-есть станок, на нем положены две палочки круглыя, одна к другой близко. Бумаги приложив к палочкам, верхнюю вертят, отчего бумага уходит меж палочек, а зерна остаются. Прутья ж тратят на печение хлеба. Траву сеют, называют юрунчка, коя однажды сеется, выростает и плодится повсегодно, чрез 5 лет и более, кою жнут серпами в лето по три раза. Лес саженой. Звания фруктам: дыня — харбуза, арбуз — тарбуз, яблоко — серп, изюм — узюм.
Дрова привозят издалеча на верблюдах и на ишеках. Верблюду имя шутур. Хлебы пекут, прилепляя к сторонам печи, толщиною полвершка и тоньше. Хлеб — нан. Печь — тандур. Лес же там бывает. Тут на дереве-туте родятся ягоды два рода, на подобие яжовики; белыя— те сладкия; черныя — сладки и кисловаты. Белыя называются ширинтут, а черныя—шатут.
Листьями ж кормят шелковых червей. Осина там — гучм; соксоул — тыкан, на подобие можжевельнику. Скотину кормят летом юрунчкою, а зимою рубят ее мелко и мешают с соломою. Солому мнут валами и бывает очень мелка и дают ячмень и чувару. Деревенские мужики и бабы ездят по большей части на ишеках. Купцы приезжают в Бухарию из Индии и Персии и изо всех тамошних мест и татары, в России живущие; становятся в караван-сараях, где и бывает торг. Золото и серебро привозят из Индии, Персии, а больше серебро из Китая.
Там дождя случается мало; воду берут каналом от города Сапкенту, кой разстоянием от Бухарии езды 1 день, или 30 верст. Из того канала проводят канавки и наполняют пруды для питья людям и скоту и на пашню пущают. Из прудов берут кожаными мешками, кои делаются: снимают с козла кожу, подобно мешку, и выделывают, как сзади, так и у ног зашивают, а гдe была шея, в то место наливают воду лейками, сделанными из кожи телячей. Мешку имя — машк, а лейке — дулча, что носят на себе пленные их слуги. Вода приходит в пруды мутная.
Летнее время домуллы в прудах купаются и моют рубашки; от нечистоты на воде бывает зелень и множество вшей. От оной нечистоты у человека в теле зарождаются ришты, на подобие волосатиков. В котором месте зародится, то место будет жестоко свербеть; потом будет пузырек. Как время будет приходить, чтоб ей из тела выходить вон, то пузырек лопнет, выйдет с вершок, в самую тонкую нитку язык. В то время на тутовом листу постное масло прикладываюсь к ране.
У меня первой год вышло 15, на другом 22, на третий 30, из всех мест: из языку, даже и из естества, потянувши выдет с вершок и более, а как почувствую, что больно, то обверну на хлопчатую бумагу, чтоб не уходила назад в тело. И прикладывал тутовые листья с постным маслом, которая выходит чрез 15 и 20 дней в самую толстую нитку, длиною аршин и бoлеe.
В одно время у меня порвалась, и так нога распухла, никаким образом ходить невозможно. Бывает жар и лом. Летом почти всякий человек ходят на костылях, они за счастье признают, ежели она будет летом, потому что она, любит тепло, а холод очень вредно. И под осень лежат много в постелях, коих слуг пленных жестоко мучат и определяют к тяжким работам и ругаются неподобно. Если от них кто уйдет, то, поймав, режут уши и нос, а других и убивают до смерти. А пища им дается: в жугарную муку, в пуд, кладут пшеничной фунта 4 или 5—для связи хлебов. В день один хлеб, весом фунт и меньше.
Снег бывает самый большой в 2 вершка и то, когда солнце взойдет, весь растает. С 1774 году, как у тех бухарцев стали быть христиана, снег уже стал выпадать в половину аршина и более. Бухарцы же примечают, что, конечно, их городам быть в российском владении: когда не было русских, то не видали снегу и холоду.
В Хиву ж из России был посол Александр Бекич (Бекович), а каким образом он тамо утрачен, о том известно всем, читавшим журнал Петра Великаго, и из состоящих при нем, российских войск 100 человек, Хивинский хожа сохранил скрытным образом, отослал в Бухарию, к бывшему там хану. Оный хан имел их в милости, вручил им ханский двор; кои содержали караул на том дворе и оный хан без русских никуда не выходил и не отъезжал, для того что дал им большую доверенность; одного пожаловал из них топчи башею, то-есть полковником; дал ему наименование каплан.
Приходящие в Бухарию татара, чуваши и прочие просили каплана, чтоб их называл русскими и так под российским именем их было около 500 человек. И в одно время имели войну киргизцы с бухарцами; стояли близ города Бухарии и из города им выезжать воли не давали и почти помирали голодом, а сколько ни выезжали на вылазку, всегда оставались в немалом уроне.
Каплан, топчи-баши объявил хану: ежели бухарцы дадут российским половину Бухарии во владение, то обещали от киргизцев учинить свободность. Оный хан желал отдалить от себя русских, но напоследок остался принужден своему народу объявить, что старшины, хожи и чернь были согласны.
Близ того города был камыш. Оный топчи-баши приказал русским 500 человекам на давать кольчуги, сабли и исправить ружья. На восходе солнца вышел он из камыша, тайно подошел, искусным образом, к спящим киргизцам, сделал залп ружейных выстрелов. Оные киргизцы не могли справиться, обратились в бег. Каплан, топчи-баши, сев с войском на лошадей, гнался трои сутки за ними. Киргизцев было 5.000 человек, а убежало неболее 1.000 чeлoвек; прочих же побил.
Бухарцы же сбирали только киргицкой экипаж. Абалфаис-хан послал токсабая, то-есть князя, просить каплана о возврате в Бухарию. Бухарцы же встречали его с почтением и вручили трактат; отдали один городок Ваткент с пригородами уездными, во владение русским. Оные российские сделали в Ваткенте каменный, круглый столб, такой же, что и в Бухарии.
После того приезжал персидский Надыр-шах в Бухарию; женился на дочери Абалфаис-хана и в город свой увез не малое число узбеков и прочих. При нем же артиллерии было довольно, а для лучшаго облегчения, едучи дорогою, оставил часть артиллерии в песках. И, будучи в Персии, шахова жена, то-есть дочь Абалфаис-хана, сделалась нездорова; отпросилась у мужа своего в Бухарию для поклонения могиле магометанскаго святаго, именуемаго Боговадин и для свидания с ея отцом и матерью. Шах и отпустил ее с войском, при коем главнокомандующий был Paxим-бек. Приехав к оставленной от шаха артиллерии, взял он себе.
He доезжая ж до Бухарии, получил письмо, что того шаха персидскаго убили. После сего известия, он войско свое жаловал деньгами и ласкал содержать в милости, а как они сделались тем обрадованы и к нему усердны, тогда он написал ложное посольское письмо, яко бы шах отправил его в Бухарию послом. Другое ж письмо такое, яко бы шах, за непорядки, Абалфаис-хана велел лишить жизни, на ханство посадить сына его, а ему ж, Рахим-беку, в Бухарии быть аталыком.
Приехавши туда, расположился с войском своим в ханском саду. Оный сад называютъ джизманду. И потом, чрез посольное к Абалфаис-хану письмо, требовал его к ceбе, яко бы для какой думы. То приметя, Абалфаис, что Рахим-бек приехал с войском и артиллериею в Бухарию. И таким образом Абалфаис-хан поехал к нему с небольшим числом людей. Приехавши к Рахиму, пошел в покои, где, взяв его, отвели в особую комнату и отрезали ему голову, а тех его людей прирубили.
Услыша каплан, топчи-баши, несчастия, город запер, противился им неделю. Оный Рахим-бек послал письмо старшинам и черни, по коему яко бы шах велел, за непорядки, Абалфаис хана убить, а на место его сделать ханом сына; ему же, Рахим-беку, в Бухарии быть аталыком. То старшины и чернь говорили каплану, чтоб отдать ему город. Рахим же бек обещал каплана сделать токсабаем, яко бы князем, а русских содержать в такой же милости, в коей и у Абалфаис-хана были. Отдавши каплан город, въезжал он ханской двор и сделал Абалфаисова сына ханом, а сам остался аталыком.
Каплана ж пожаловал токсабаем, то-есть, князем, послал его в город Шарсаус, а русских в Апкент; при себе ж оставил малое число. Потом опознали бухарцы, что шаха убили, а Рахимбек оное учинил подложно, чего отомстить ему было никак нельзя, потому что имел полную власть.
Чрез год молодаго хана удушил, а народу объявил, что своею смертью умер; и втораго сына Абалфаисова сделал ханом. Чрез короткое время велел его бросить в колодезь, а сказал, будто, гонявши голубей, сам упал туда. Потом женился на шаховой жене, дочери Абалфаис-хана, и сделался ханом. Абалфаис же был ханом 40 лет.
Рахим-хан, с токсабаями и прочими обедал, в кое время его жена, а дочь Абалфаисова, хотя отмстить ему смерть своего отца, провертев стену, выпалила ружьем и у Рахим-хана сшибла шапку. Кто ж cиe сделал, не отыскали и думал он cиe, что pyccкиe хотят отмстить ему смерть Абалфаиса-хана.
Потом призвал каплана-токсабая, сказывал, будто в Бухарию приехал из России посол. Каплан, токсабай, прибывши в Бyxapию, въехал на ханский двор, стал слезать с лошади. Тут его зарезали, а прочих русских в Бухарии и Ваткенте побили, а другие разошлись. После того Рахим-хан заболел, в 3 и день лопнуло у него брюхо и помер. На ханстве был только один год.
Даниар-бек, родной его племянник, въехал на ханский двор, жаловал войско, чтоб наклонялись к его стороне, и потом объявил народу, что хан помер. Погребя его, остался сам аталыком. На ханство посадил из хожей мальчика, бывшаго прежде пастухом. Имя ему Абул Газы, кой и по ныне состоит ханом.
Но оный аталык сведал, что выпалили из ружья не русские, а дочь Абалфаис-хана, который хотя русских и отыскивал, но не всех отыскать мог, а отыскал 5 человек, из коих 2 имели по 105, а трое по 98 лет, которые мне разсказывали о несчастии Абалфаис-хана и русских. А от русских там рожденных множество. От 1774 году, как в Хиве, так и в Бухарии, навожено киргизцами весьма довольно.
В бытность же мою в Бухарии, приезжали из Майшлака (Мангишлак) трукмяне (туркмены); сказывали мне, что желают в российское подданство; дали челобитную бухарскому послу мулле Ирназару, для поднесения нашей российской государыне и просят, чтобы на оном Майшлаке соизволила высочайше приказать построить город российскаго владения, которую челобитную подал или нет — неизвестно.
По примечании трукмянов, кажется, что запрещают мулле хивинцы за тем, чтоб не было Хиве от России какого притеснения, потому что Хива от Майшлаку paзcтoяниeм езды 13 дней. А Майшлак при Каспийском море; во оном пристани; чрез cиe место ездят купцы из Бухарии, из Хивы в Астрахань.
От Бухарии город Самарканд, езды 5 дней; в нем городовых ворот 3‑е и видно, что прежде был город немалой, а ныне разорен. Травы довольно и вода в небольшой речке проточная. Лес саженой. Всякаго винограду, грецких орехов и сорочинскаго пшена довольно.
От Самарканду езды до города Уртепи (Уратюбе) три дня, в нем городовых ворот 4. Вода проведена каналом из реки Сыр-Дарьи. Оный канал проведен из города в город и по всей тамошней области города, даже до самой Бухарии. Во оном державец узбек роду юз, имя ему Худояр-бек. От онаго города владение Коканское, а не бухарское.
От Уратепи езды 2 дни до города Хожанту [2], в нем городовых ворот 4; речка Сыр-Дарья. От Хожанту езды один день до местечка Кукану, при вершине Сыр-Дарьи; в нем державец узбек, роду юз. Имя ему Нарбо-Табек,а с китайской стороны именуется ханом, потому что оный имеет с китайцами союз, а с Бyxapиeю имеет распрю.
От Кукану езды 1 день до местечка Маргиляну, в котором складен у рынку каменный, круглый столб, вышиною 40 сажен (?), толщиною 2 1/2 сажени. Во оном ткут всякаго цвету трип, а из Маргиляну стали сбираться купцы в город Кашгар и я, також, купил товару, каким они торгуют и поехал в виде купца с ними. От онаго езды 3 дни до города Ушу, в нем городовых ворот 2.
От Ушу в горах живут кочевые киргизцы. Дорога лежит по горам и по косогорью. Горы очень высокия, лесу малое число; травы довольно. У одной горы воздух весьма тяжелый: пешаго человека захватывает дух, отчего умирают. Тут мой товарищ, один русский, помер; и так погреб я его ночью по христианскому закону, потому что днем хоронить было не можно, опасаясь мусульман.
Не доезжая до Кашгару за 2 дни, имеется в горах свинцовая руда, тут же и завод под ведением кашгарцев. Ехали до Кашгару 13 дней, в коем городовых ворот 4. В небольшой речке вода проточная; которой во владении китайском. В нем же бывает торг, привозят товары из Бухарии и Кукана и из всех тамошних мест, а из России приезжают находящееся здесь татары. Китайцы привозят чай, фанзы, фарфоровую и палевую посуду и серебро, кою продают и на товары меняют. Пошлину берут китайцы: с тридцати вещей — одну.
А дорогою, ежели случалось, кто меня спросит, я назывался ногаем, потому что в России живущих татар в таможних местах называют ногаями. Во оном Kaшгаре делают всяким цветом крашенины и добротою немного ниже здешней китайки. Из Кашгара ездил в город Аксу, хотел как-нибудь попасть в Россию, а как способу не нашел, то возвратился в Кашгар, который разстоянием езды 12 дней. В нем ворот 3 и небольшая речка проточная. Живут в нем китайцы с женами и детьми. Дорога пещаная. От Кашгара до города Ярканту езды 5 дней, в нем ворот 5. У рынку круглый, каменный столб, вышиною 40 сажен, толщиною 2 1/2 сажени и небольшая речка проточная.
Оных басурманских 6 городов во владении китайцев. Возле тех городов построены еще и особые, а в них только одни живут китайцы. Как в Бухарии, так и во всех того владения местах, сидят вино из чернаго, сухаго изюму, всякий для себя и на продажу. И из проса делают брагу, а особливо кашгарцы, во всегдашнем находятся пьянстве.
И буде жена не полюбится мужу, то скажет: «мне тебя совсем не надобно», а буде дом собственный его, то жен из него выгоняют, после чего дни через два или три женится на другой. И ежели в том несогласии дойдет до суда, то и суд скажет, что ежели жена не полюбилась, можно жениться на другой. И женщины с мужьями обходятся также. Буде любит ее муж и сверх чаяния увидит ея с любителем обращающеюся, то и говорить не смеет, опасаясь, чтоб не отошла прочь. Там женска пола больше, нежели мужскаго.
По приезде моем в Яркант, купцы стали сбираться через месяц в местечко Тевад [3] покупать товаров, коего и я купил там же и слугу чернаго арапа. Во образе купца поехал с ними. Дорога лежит между горами по косогорью; на средине гор река, называется Атак. Дров и травы малое число, а ночлег бывает, где есть поляна. Дорогою едят: сваря чаю и кладут в него пшеничное толокно. И лошадям корм возят с собою, потому что во оном месте жилья не имеется.
Не доезжая за 15 дней есть гора весьма высокая; во оной воздух тяжелый и всегдашний туман человеку и лошадям захватывает дух, от чего и умирают. Тут мой товарищ помер, коего по-христиански похоронил. Ехали 35 дней до местечка Тевату. Товар свой чрез томачей продал, а лошади пали; остался с одним я слугою арапом.
Там же люди веры китайской. Носят платье обоего пола суконное, на ногах поршни из лошадиной сырой кожи; рубашек и постелей неимеют; лица и рук не моют; покои в кocoгopе из дикаго камня, одне двери; посреди покоя ставят котел, сделанный из того ж камня; пищу имеют: в чайную воду кладут толокно; каждый имеет особое судно, из коего и едят; пшеницы родится там очень мало, потому что тепла бывает не более двух месяцев. Оное местечко в горах и с оных снег никогда не сходит.
Державца называют Раджа-Ламы, то-есть попы, носят платье суконное желтое и шапки такия ж, на подобие жидовской скуфьи. Погребение бывает у них сим образом: мертваго положат ламе на спину, привязав, покроют черным сукном; за шею ламе привяжут веревку; другой лама возьмет ее и ведет с мертвым. Прочие ламы идут впереди и поют, а народ позади мертваго; поют же и играют на всяких инструментах. Взнеся на высокую гору, сажают мертваго на землю, вокруг окладут его дровами, на голову нальют масла; после этого провожатый народ возвратится во-свояси, а ламы мертваго одни сожигают и сжегши над пеплом складут могилу, среди коей сооружают глиняный, побеляемый алебастром, столб, вышиною в сажень, а если богатый, то и выше. Ламы по сем возвратятся в дом умершаго, где пьют и веселятся. А вино сидят каждый для себя из пшеницы.
Жил я в том месте 25 дней. Пришли 3 человека нищих мусульман, которые шли к поклонению в Мекку к Магометову гробу, и я сказал, что туда иду, и, сообщаясь с ними, надел такую же нищенскую одежду. Из Тевату пошли пешком, потому что горы высокия и на лошадях там не ездят; есть такия между каменьями места, что едва можно человеку пройти, и товар носят на спинах. От Тевату до реки Джилим ходу 8 дней, от сей реки до местечка Кашемиру ходу 7 дней. Во оном протекает небольшая речка Нилаб, а вокруг местечка того болото, в коем родится шафран. На волах шерсть мягкая, как шелк, коих волов называют ковмеш, ту их шерсть прядут тонко и ткут кушаки, шириною более аршина.
В тамошних местах ханов называют сардар, а в Кашемире— овган-мосулман, имя ему Карым-Дат. Хоромное строение из мелких досок в две стены; конопатят пенькою; покрывают соломой. Платье носят обоего пола суконное белое; шьют кафтаны на подобие русской крестьянской рубашки: косой ворот, покроем длинные до пят, спустивши с одной руки рукав. Под платьем держат с жаром горшок, оплетенный таловыми прутиками, с рукояткой, от коего жару брюха у них пегия; а буде сядут, поставят между ногами. Пищу едят: вареное сорочинское пшено; для духу кладут чеснок.
Cиe местечко Кашемир стоит в горах, от онаго до реки Джанопу ходу 5 дней. По одну сторону реки Кашемирское владение, а по другую индейская граница. На обеих сторонах речки поставлены столбы, за которые утвержден толстый канат, на оный положена деревянная дуга; по концам дуги привязана из веревок сиделка, по обе стороны дуги ж на канате деревянныя кольца; к кольцам с обоих берегов подвязана толстая веревка, концами за большую дугу. И сажают на сиделку человека, кладут товар, привязывают веревками, чтоб в воду не упали, и тянут воротом с берегу на другой. Для того сиe сделано, что та река, стремясь с превысоких гор, очень быстра, и никак мосту сделать и ездить на лодках не можно.
От реки дорога по горам; травы мало, а лесу и совсем не имеется. До местечка Джаннани ходу 3 дни и от сего дорога по горам до местечка Джамбу, ходу 2 дни, в нем река Рави. От него дорога и города на ровных местах; лес саженой, травы малое число. До городу, коему прежде звание было Чакикру, а ныне во владении у других, коих называют Сик, которые город именуют Амбарсан, ходу до него 8 дней. В нем водою пользуются колодезною. От него до городу Вару-вару ходу 2 дни. В нем река Биянады. От него ходу до Пиляуру 3 дни, в коем река Сатлучь. От Пиляуру до города Малеру ходу 3 дни, в нем вода колодезная. От онаго ходу до городу Патыалу 2 дни; вода колодезная. От него до города Карнагалу 3 дни; вода колодезная.
Вышесказанныя местечки и города в тех местах называют Панджоп. Державцев называют capдарами, а не ханами. Город с городом всегда имеют вражду и часто бывают ссоры и сражения. А от Карнагалу города состоящие называют Индустан. От коего ходу до города Панипату 1 день. От сего ж до столичнаго города Дели, а другое имя Шаиджановат, ходу 3 дни; в нем река Джаноп. Индейцы называют Дели, а мусульмана Шаиджановат. И прежде город был не малый, а ныне разорен противу того уже в половину.
Державец Бадша; имя ему Али-Кавчар; магометанскаго закона, имеющий полную власть, персиянец, имя ему Начапхан-Ибадша, под его властью.
В городе Дели артиллерии довольно; люди малосильные и робкие. В оном городе нищие от меня скрылись безвестно куда. Остался я со слугою своим арапом и куда идти не знал. Воспомянув Бога, проговорил по-персидски. Мимоидущий человек остановился со мною и говорил: «какой ты человек?» Я сказал — российский. Взял он меня к ceбе в дом, и у него я обедал и спал. Родом же он армянин, именем Симион.
На другой день спрашивал, каким я образом попал в тамошнее место? Я отвечал, какою несчастною судьбою попал в полон и в оное пришел место. Оный армянин отправил меня с купцами в город Лякнаур, дал письмо к английскому священнику, природному голстинцу, сказал, что он ему приятель; дорогу мне покажет и буду в России.
Ехали на лошадях верхами до города Акбиравату 7 дней; в нем река Джоноп. От онаго до города Шупуравату 1 день. От сего города владение англичан. До города Карнаучу езды 3 дни; в нем река Ганг. До города Лякнауру 4 дни, в нем река Гумти, где стали в караван-сарае.
Данное мне армянином письмо вручил я священнику. Оный обещал отправить меня в Англию. На другой день прислал за мною слугу, почему я и пришел в дом к нему. Говорил он, яко бы узнал обо мне тамошней комендант Медлитом и хочет-де взять в свою службу.
Я, услыша оное, просил его о избавлении комендантской наглости. Священник дал мне из жалости пару платья и башмаки с чулками, советуя сказаться, что родом я из Петербурга, а ежели спросят знает ли кто меня, то сказать, что-де знает живший в Петербурге и Ораниенбауме голстинский священник такой-то.
Возвратился я от священника в караван-сарай, тогда взяли и держали меня под караулом 2 дни. Потом спросил комендант, что я за человек. Я отвечал по приказанию священника. Комендант призвал и его, обо мне спрашивал. Он сказал, что я честной фамилии, а именно: графа Чернышева родственник. Услыша, комендант меня немедленно освободил и дал мне письмо для вручения его приятелю мистру Чамберу в городе Калкате, чтоб он отправил меня в Англию, и таким случаем освободился я от втораго плену.
Из Лякнаура ехал в индейской коляске, подобно чухонской телеге, с зонтиком, в кою впрягают 2 вола. До города Кампу езды 2 дни; в нем река Ганга. Во оном месте нанял я лодку; плыл рекою до города Илебашу 6 дней. Под Илебашем речка Джамна; ниже Илебашу Ганга пала в Джамну. От онаго до городу Банареса 6 дней до Патны, а другое имя Азимоват — 5 дней. От него до деревни Муангенчу 7 дней.
Оная река под деревнею разбилась на-двое: в левую руку, в город Мадрас, а в правую — в город Калкату. От той деревни до города Максудовату 2 дни; от него до Калкаты плавания 6 дней.
Те города, которые во владении англичан, в тамошних местах называют Бенголь или Бенгала. Та Бенголь изобильнее всей Индии золотом, серебром, бриллиантами, жемчугом, шелком и прочими вещами и материями.
Во всей же Индии люди черные от величайших жаров. Индейцы ходят наги; спереди и сзади подпоясывают кушаками. Головы обертывают кушаками ж. Имеют на ногах туфли. А женщины на головы накидывают платки; рубашки имеют самыя короткия, кои покрывают одне только груди; рукава длиною 2 вершка; юбки длинныя; носят башмаки, а богатых примечают по тому: мущины на подобие перлов повязывают на шею, сделанное из золота украшение; в одном yxе кольцо; на руке перстень—золотые ж. У женщин в ушах и ноздрях кольца и на руки надевают по одному кольцу золотому ж.
Ездят там на слонах и кладут на них сделанные ящики с зонтиками; во оном ковер и подушка, обитая сукнами по зонтику; вокруг ящика подзоры, вышитые шелком с бархатами, серебряными, золотыми и шелковыми, а прочие делают портшез или носилки, то-есть ящик, вышина 1/4, длина 2 аршина, ширина 1 1/2 аршина с золотниками ж; обивают всякими сукнами, с подзорами и бархатами. Впереди у ящика утверждено дерево, выгнутое на подобие ослиной шеи, сзади прямое, выкрашенное краскою. Если сядет человек здоровый, то сзади и спереди по 4 человека или по 5, носят на себе попеременно. Впереди ж один ходит с тростью для распространения дороги.
Другие делают портшез или четыреугольную будку, ширины и длины 1 1/2 аршина, вышиною без мала 2 аршина; обивают кожею; с обеих сторон двери; на дверях и впереди стекла; внутри беседка. Таким же подобием носят на себе. Оные портшезы именуют палки.
Лошадей имеют, за дороговизною, мало для того, что их приводят на продажу из других земель, корм дорогой, и сходнее иметь людей 20, нежели одну лошадь.
По всей же Индии родится сладкий тростник или камыш, который называется найшакар, и из него делается сахар, леденец и прочии сладкия закуски. Вино сидят из того камышу и из пшеницы, всякий про себя и на продажу. Родятся же всякие фрукты, кроме винограду, изюму, дынь, арбузов; и все cиe привозят из других земель.
Индейцы разных вер, веруют в солнце, месяц, звезды, скотину, в болванов и во всякую гадину и им жертвы приносят, а именно: верующие в солнце на восходе онаго входят в реку по колено и глядят на солнце, читают и после плещут на солнце водою 3 раза; в месяц на восходе онаго также глядят и читают, бросают землю на месяц 3 раза; в корову — ежели кто из иноверных станет бить оную, то покупают, а если купить не на что, тогда весьма плачут. Говядины не едят, а держат для молока…
В то время варки пищи к сему месту никто подойти не может. Потом приходя к болванам, обливают им головы маслом и разведенною в воде краскою, а другие водою. И в домах варят пищу так же. В то время если кто, не ведая, придет чего просить, тогда им своя пища уже сделается погана; отдают ее тому приходящему; будут с него требовать за пищу денег, чего она им стоит, и если не отдаст, то и суд прикажет заплатить.
Мертвых у реки сжигают; сожегши, пепел и кости сметают в реку, а другие больнаго человека, не имеющаго движения и кой без языка, который уже при конце жизни, приносят к к реке, сажают на землю, близ воды, Буде есть жена, дети или родственники, а если никого нет, то старый человек возьмет больнаго за голову, окунет в реку, а как захлебнется, тогда столкнут совсем его в реку, коих утопших уносит в море, а других съедают псы.
В Индии: Агра, Сурата, Гоа Португальская и Каликут Голландский. Азия к востоку, с Восточным океаном, или Тихим морем, а к западу с Черным и Средиземным морями и с теми границами, которыми отделяется от нея Европа; к югу же—с Индейским океаном.
Прибывши я вгород Калкату, данное от коменданта Медлитона письмо вручил я мистру Чамберу, кой в моем деле совсем было отказал; при мне был купленный слуга арап, коего подарил я мистру, то просил он одного капитана, чтоб свез меня до Англии.
Из Калкаты плыли до деревни Инджири 5 дней, коя стоит на взморье по Индийскому морю, бежали по морю тому 2 месяца и 6 дней. Поверстались против Африки, острова были видны. От оных бежали до острова Санталина 19 дней. Тот остров ведения англичан, с коего в корабль брали пресной воды. От Санталина бежали до Ирландии до местечка Каслегивн 1 месяц и 19 дней. От Каслегивна до местечка Кантиси 1 день, из коего ехал я сухопутно до местечка Корька (Корка) часов 8. Из Корька ехал в наемной карете до местечка Довлена (Дублина) 5 дней. Из Довлена переезжали в судне морской залив до английской границы, до местечка Ливерпуру — 2 дня и одна ночь. Из Ливерпура ехал в карете по почте до Лондона — 2 дни и 2 ночи, где и явился к российскому министру господину генералу Симолину, который снабдил меня паспортом, и отправлен был российским консулом и находившимся тогда в Лондоне его сиятельством, графом Иваном Петровичем Салтыковым морем в Петербург к его превосходительству г‑ну тайному советнику и кавалеру Александру Андреевичу Безбородку.
Явился я в 1782 году, августа 26 числа. По именному повелению, в Царском Селе пожалован я прапорщиком 1 мая 1783 года и определен в государственную коллегию иностранных дел по знанию бухарскаго, персидскаго и других азиатских языков.
Эта статья напечатана с имеющагося в архиве нашего журнала подлинника, писаннаго автором в 1784 году. При напечатании исправлены только некоторыя орфографическия ошибки без изменений слога.
Примечания:
- Надо полагать Мерв.
- Ходжент.
- По всей вероятности, здесь говорится не об местечке, а о Тибете. Ред.
Об авторе: Ефремов Филипп Сергеевич [1750, Вятка — после 1811, Казань (?)]. Сын секретаря Вятской дух. консистории. В 1763 добровольно вступил в Нижегородский пехотный полк (с 1769 — сержант). В июне 1774 при обороне заставы Донгуз от пугачевцев Е. был ими пленен; бежав, попал в плен к казахам и был продан бухарскому аталыку. Благодаря мужественному поведению (он отказался принять ислам несмотря на изощренные пытки) и военным знаниям Е. стал доверенным лицом аталыка и был произведен в юзбаши (сотники). Е. фактически командовал бухарским войском во время одного из походов на Мере и Хиву. Несмотря на блестящее положение при бухарском дворе, после шести лет плена Е. через Тибет и Индию бежал в Россию; в июле 1782 явился в рус. посольство в Лондоне, откуда в свите И. П. Салтыкова был отправлен в Петербург. С 26 авг. 1782 Е. жил у А. А. Безбородко; им же 5 нояб. 1782 «в азийском платье» был представлен Екатерине II, пожаловавшей Е. 300 р. 1 мая 1783 Е. был произведен в прапорщики, зачислен переводчиком в Коллегию иностр. дел и в июле командирован для сопровождения бухарского посла в Оренбург. 31 мая 1785 Е. определился надзирателем в Петербургскую таможню, но уже 18 июня был назначен заседателем Верхн. зем. суда новоучрежденного Кавказского наместничества с чином кол. асессора. С 18 нояб. 1786 служил директором Астраханской таможни, 12 марта 1790 уволен по прошению и ок. полугода жил в Петербурге. 23 июня 1792 определен асессором в Вологодскую палату угол. суда, откуда 15 окт. 1793 был ввиду болезней по прошению уволен с чином надв. советника. По словам Е., «сия высочайшая милость побудила ко вступлению вновь в службу для изъявления ревности своей ко всему, что ни возложено будет от начальства», и 1 мая 1795 он был назначен председателем Вознесенского губ. магистрата. 29 дек. 1795 Е. был командирован в Одессу, где он открыл магистрат и при нем сиротский и словесный суды. 25 апр. 1796 был пожалован грамотой на дворянское достоинство. 1 мая 1797 по упразднении Вознесенской губ. и сдаче дел Е. был приписан к Герольдии. 15 февр. 1798 Е. получил должность директора Кизлярской таможни; по указу Коммерц-коллегии 27 мая 1799 Е. был командирован в Моздокскую таможенную заставу. Болезнь вынудила его оставить службу, и 27 марта 1800 он был уволен с пожизненной пенсией в 500 р. «Но ревность его служить и третьему государю не переставала бодрствовать»: 26 марта 1803 Е. вновь вступил в службу и был назначен директором Бухтарминской таможни. 1 мая 1805 Е. был уволен по прошению и переехал в Петербург; с нач. 1809 он жил в Саратове, а с сент. 1810 — в Казани (фopмуляр 1806 г. — ЦГИА, ф. 1289, оп. 19, № 14, л. 137).
Сознавая значимость виденного им (в ряде мест до Е. еще не бывали европейцы), сразу же по возвращении в Россию Е. принялся за описание своих странствий, и к 1784 работа над рукописью была окончена; по уверению Е., она была издана (в 1786) без его ведома. Книга Е. «Российского унтер-офицера Ефремова, ныне коллежского асессора, десятилетнее странствование и приключения в Бухарин, Хиве, Персии и Индии…» состояла из краткого «Описания самого странствователя и отчасти жизни путешествователя», где Е. лаконично рассказал о своих скитаниях, и пространных «Замечаний путешествователя об Азийских странах, в коих он находился», где каждой стране была посвящена особая глава «Чем оная земля изобильна, каков воздух и жители», включавшая подробный рассказ о виденном — об обычаях народов, о сельском хозяйстве, промыслах, о военной мощи и войнах, о климате; к книге были приложены таблицы расстояний и маршруты от Оренбурга до Бухары и от Бухары до Мангышлака, а также краткий словарь бухарских слов. Вся книга написана Е. исключительно по личным наблюдениям без привлечения какой-либо литературы, которой автор, несмотря на все старания, не мог найти ни на рус., ни на иностранных языках. Практическая значимость книги, по мнению Е., оправдывала ее появление, — он призывал к присоединению среднеазиатских пространств: «Кажется по всему, что России предоставлено утвердить и здесь верховное свое владычество», — однако читателей, по-видимому, более привлекала сюжетная занимательность, т. к. ч. 1 фабульно близка традиционному типу русской авантюрной лубочной прозы. Книга Е. заслужила похвальные отзывы критики (см.: Зеркало света, 1787, ч. 3, май, с. 366) и в 1794 была переиздана автором на средства П. И. Богдановича; «третье, вновь переделанное, исправленное и умноженное издание», где Е. сообщил сведения о своей судьбе с 1786 по 1811, было осуществлено в 1811 в Казани П. С. Кондыревым в пользу Е. М. И. Семевский перепечатал книгу Е. (Рус. старина, 1893, № 7, 8) по списку с издания 1786, ошибочно считая его автографом Е. (ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, № 1020). Сводное комментированное издание под загл. «Десятилетнее странствование» появилось в советское время.
В России дальнейшая судьба Филиппа сложилась весьма благополучно: он женился, вырастил двоих сыновей, удачно продвигался по службе и в 55 лет вышел на пенсию в чине надворного советника с пятьюстами рублями пожизненного пенсиона. К величайшей своей гордости в 1796 году Ефремов был пожалован грамотой на дворянское достоинство. На щите его герба были изображены: в нижнем черном поле ружье в обозначение воинской службы, дорога с двумя серебряными ногами как символ его странствий и две золотые звезды в знак усердной службы в отечестве, а в верхнем серебряном поле — черное орлиное крыло в изъявление императорского покровительства.
Источник: Ефремов Ф. Российского унтер-офицера, которые ныне прапорщиком, девятилетнее странствование и приключения в Бухарии, Хиве, Персии и Индии, возвращение оттуда чрез Англию в Россию, писанное им самим в Санктпетербурге 1784 года // Русская старина, 1893. – Т. 79. — № 7 – С. 125–149.