По следам пугачевских легенд

К севе­ру от Орен­бур­га на пра­вом бере­гу Сак­ма­ры рас­ки­нул­ся посе­лок име­ни Лени­на. Когда-то здесь был хутор, осно­ван­ный в сере­дине XVIII века быв­шим пере­вод­чи­ком Пет­ра Пер­во­го А. И. Тев­ке­ле­вым и засе­лен его кре­пост­ны­ми кре­стья­на­ми.

Остат­ки дома в селе Татар­ская Кар­га­ла, в кото­ром оста­нав­ли­вал­ся Пуга­чев (прим. Берд­ской Сло­бо­ды: Дом Сеи­та (Саги­та) Хая­ли­на – осно­ва­те­ля села Татар­ская Кар­га­ла (Сеи­то­ва Поса­да), постро­ен в сер. XVIII века).

30 сен­тяб­ря 1773 г. Пуга­чев со сво­им отря­дом шел из Чер­но­ре­чен­ской кре­по­сти в Сеи­то­ву сло­бо­ду (теперь село Татар­ская Кар­га­ла), на хуто­ре Тев­ке­ле­ва он ноче­вал, и утром с ним ушли почти все кре­пост­ные. Зимой сле­ду­ю­ще­го года во вре­мя оса­ды Орен­бур­га здесь квар­ти­ро­ва­ла часть кре­стьян­ской армии. Тогда через хутор про­ле­га­ла ожив­лен­ная доро­га, кото­рая свя­зы­ва­ла Сак­мар­ский горо­док, Татар­скую Кар­га­лу, пуга­чев­скую «сто­ли­цу» Бер­ды и кре­по­сти на ниж­нем тече­нии Яика. Несо­мнен­но, что леса, хол­мы, овра­ги в окрест­но­стях хуто­ра повстан­цы зна­ли хоро­шо и после неудач­ных боев с цар­ски­ми вой­ска­ми вес­ной 1774 г. исполь­зо­ва­ли их как убе­жи­ща от пле­на и рас­пра­вы.

Имен­но пото­му и полу­чи­ла назва­ние Пуга­чев­ской одна пеще­ра, рас­по­ло­жен­ная в полу­то­ра кило­мет­рах юго-запад­нее посел­ка име­ни Лени­на. Есть там овра­жек, в левом ска­те кото­ро­го под­зем­ные воды про­би­ли гале­рею с низ­ким, но широ­ким выхо­дом. Вот об этой-то пеще­ре в посел­ке и рас­ска­зы­ва­ют уди­ви­тель­ные исто­рии.

— Ста­рые люди сооб­щи­ли мне, — гово­рит дирек­тор мест­ной шко­лы И. А. Репин, — что рань­ше вход в пеще­ру был зна­чи­тель­но шире, а сама она име­ла фор­му длин­но­го кори­до­ра, ухо­дя­ще­го к севе­ру чуть ли не на два кило­мет­ра. Там яко­бы нахо­ди­лись ста­рин­ное ору­жие и раз­ные пред­ме­ты пуга­чев­ских вре­мен.

Пред­се­да­тель кол­хо­за име­ни Лени­на В. В. Барт:

— В дет­стве я бывал в Пуга­чев­ской пеще­ре и видел боль­шое поме­ще­ние, выруб­лен­ное в крас­ном пес­ча­ни­ке.

Биб­лио­те­карь М. И. Пере­ва­лов:

— Одна­жды трое сель­ских маль­чи­шек полез­ли в пеще­ру, а нашли их толь­ко через сут­ки. Они ока­за­лись в каком-то ответв­ле­нии, пере­пу­ган­ные и полу­за­дох­нув­ши­е­ся от недо­стат­ка воз­ду­ха. Еще рань­ше там нашли боч­ку, гру­бо ско­ло­чен­ный стол, чело­ве­че­ские кости и ста­рин­ные писто­ле­ты.

А вот еще одно инте­рес­ное обсто­я­тель­ство: в 1958 г. мест­ный семи­класс­ник Сер­гей Музы­ка нашел в Пуга­чев­ской пеще­ре заржав­лен­ную, без руко­ят­ки кри­вую саб­лю, кото­рая впо­след­ствии ста­ла экс­по­на­том Орен­бург­ско­го област­но­го кра­е­вед­че­ско­го музея. Там опре­де­ли­ли, что саб­ля само­дель­ная и, веро­ят­но, отко­ва­ли ее пуга­чев­ские куз­не­цы. Все эти фак­ты дают осно­ва­ние пола­гать, что пеще­ра дей­стви­тель­но слу­жи­ла убе­жи­щем для повстан­цев, скры­вав­ших­ся от ека­те­ри­нин­ских кара­те­лей. Прав­да, сей­час вход в пеще­ру зава­лен, но рас­чи­стить его не труд­но. Тогда спе­лео­ло­ги и исто­ри­ки полу­чат воз­мож­ность под­твер­дить пра­виль­ность мно­гих пред­по­ло­же­ний.

19 сен­тяб­ря 1833 г. А. С. Пуш­кин и В. И. Даль при­ез­жа­ли в Бер­ды. Впо­след­ствии Даль писал: «В Бер­дах мы отыс­ка­ли ста­ру­ху (И. А. Бун­то­ву — Б. К. ), кото­рая зна­ла, виде­ла и пом­ни­ла Пуга­че­ва. Пуш­кин раз­го­ва­ри­вал с ней целое утро, ему ука­за­ли, где сто­я­ла изба, обра­щен­ная в золо­той дво­рец.., ука­за­ли на Гре­бе­ни, где, по пре­да­нию, лежит огром­ный клад Пуга­че­ва, заши­тый в руба­ху, засы­пан­ный зем­лей и покры­тый тру­пом чело­ве­че­ским, что­бы отвлечь вся­кое подо­зре­ние и обма­нуть кла­до­ис­ка­те­лей, кото­рые, дорыв­шись до тру­па, долж­ны поду­мать, что это — про­стая моги­ла».

И вот в 1960 г. груп­па орен­бург­ских кра­е­ве­дов отпра­ви­лась по сле­дам пре­да­ния, рас­ска­зан­но­го Пуш­ки­ну. Сна­ча­ла сле­до­пы­ты побы­ва­ли в Бер­дах и убе­ди­лись, насколь­ко хоро­шо вид­на отту­да белая, ост­рая вер­ши­на Гре­бен­ской горы, хотя до нее счи­та­ет­ся 20 кило­мет­ров. А затем поеха­ли в Сак­мар­ский рай­он.

У восточ­но­го под­но­жия горы юти­лись Гре­бе­ни, ста­рин­ный высе­лок Сак­мар­ской каза­чьей ста­ни­цы. Туда кра­е­ве­ды при­бы­ли вече­ром и зашли к пен­си­о­не­ру Д. Ф. Плот­ни­ко­ву. Вот что он ска­зал:

— Под горой у озе­ра Сан­ду­ри­хи часто нахо­дят битый кир­пич, чело­ве­че­ские кости, цар­ские день­ги и, по слу­хам, там зарыт боль­шой клад. Но об этом луч­ше спро­си­те мое­го сосе­да Пога­да­е­ва.

— Слы­хал я про этот клад, — отве­тил Сер­гей Дмит­ри­е­вич, — Еще до рево­лю­ции наши ста­ри­ки ходи­ли ноча­ми по горе, клад иска­ли. Одна ста­руш­ка Пела­гея Ива­нов­на у Сан­ду­ри­хи даже гор­шок с день­га­ми нашла и со мной поде­ли­лась.

Хозя­ин дома поко­пал­ся в жестя­ной бан­ке и подал медяк с над­пи­сью: «1 копей­ка сереб­ром, 1840». — Но по-мое­му, — доба­вил Пога­да­ев, — этот гор­шок не из пуга­чев­ско­го кла­да, а спря­тан каким-то нашим ско­пи­до­мом.

На дру­гое утро кра­е­ве­дов раз­бу­ди­ли гул­кие взры­вы. Люди вышли из палат­ки и под горой, ярко осве­щен­ной солн­цем, уви­де­ли глу­бо­кий карьер. Отту­да высо­ко взле­та­ли глы­бы кам­ня, чистый воз­дух все боль­ше насы­щал­ся мел­кой белой пылью, густо пуд­рив­шей ряды постро­ек и ваго­ны, сто­яв­шие на желез­но­до­рож­ной вет­ке.

— Под­зем­ный клад добы­ва­ем, — ска­зал один из взрыв­ни­ков.

— В заши­той руба­хе? — поин­те­ре­со­вал­ся самый моло­дой кра­е­вед.

— Нет, зачем же в руба­хе.

— А кости уже попа­да­лись?

— Мы их в шко­лу пере­да­ли. Ока­за­лись ока­ме­не­ло­стя­ми древ­них мор­ских живот­ных.

— А из кла­да что-нибудь нашли?

— Конеч­но. Еже­днев­но по трид­ца­ти с лиш­ним кубо­мет­ров извест­ня­ка доста­ем, и тут же обжи­га­ем. Вида­ли в селах новые зда­ния? Ну так вот, на их стро­и­тель­ство и идет наша известь…

Кра­е­ве­ды поры­лись в битом кир­пи­че у озе­ра Сан­ду­ри­хи, заби­ра­лись на самый гре­бень горы и почти с двух­сот­мет­ро­вой высо­ты любо­ва­лись живо­пис­ным меж­ду­ре­чьем Ура­ла и Сак­ма­ры. Конеч­но, пуга­чев­ско­го кла­да они не нашли, а когда вер­ну­лись домой, то встре­ти­лись со ста­рей­шим орен­бург­ским гео­ло­гом В. Л. Малю­ти­ным.

— А ведь клад на Гре­бе­нях все же есть, — зага­доч­но про­из­нес он.

— Зна­ем, зна­ем, — друж­но отве­ти­ли кра­е­ве­ды, — на извест­ко­вом сами были.

Вла­ди­мир Лео­ни­до­вич снис­хо­ди­тель­но посмот­рел на них сквозь очки.

— Известь — это одно, — ска­зал он.— Сырье для нее у озе­ра Сан­ду­ри­хи добы­ва­ли еще в нача­ле про­шло­го века, там и клад­би­ще ста­рин­ное есть, где хоро­ни­ли каторж­ни­ков. Но я хочу ска­зать о дру­гом. Под тол­щей извест­ня­ков и мер­ге­лей, под так назы­ва­е­мым гип­со­вым купо­лом горы, зале­га­ет камен­ная соль с про­слой­ка­ми калий­ных солей, кото­рые при­ме­ня­ют­ся для удоб­ре­ния полей. Но глав­ное опять не в этом. Гео­ло­ги счи­та­ют, что извест­няк, гипс, камен­ная соль очень часто сопут­ству­ют тако­му цен­но­му мине­ра­лу, каким явля­ет­ся…

— Нефть! — выпа­лил один из сле­до­пы­тов.

— Совер­шен­но вер­но, — кив­нул Вла­ди­мир Лео­ни­до­вич.— И если гео­ло­ги­че­ская раз­вед­ка под­твер­дит, то этот клад под Гре­бен­ской горой ока­жет­ся куда бога­че кла­да пуга­чев­ско­го…

Был ли Пуга­чев на Гре­бен­ской горе? Вполне воз­мож­но, когда со 2 до 4 октяб­ря 1773 г. сто­ял с лаге­рем непо­да­ле­ку, на левом бере­гу Сак­ма­ры. У него, бес­спор­но, име­лась под­зор­ная тру­ба, с Гре­бен­ской горы он сде­лал так­ти­че­скую оцен­ку мест­но­сти. Может быть, как раз тогда и выбрал Бер­ды, как бли­жай­ший насе­лен­ный пункт на под­сту­пах к Орен­бур­гу, и вско­ре со сво­им вой­ском пере­брал­ся туда. А там, в Бер­дах, впо­след­ствии и воз­ник­ло пре­да­ние, свя­зан­ное с пре­бы­ва­ни­ем Пуга­че­ва на горе…

В 1830 г. пере­се­лен­цы из цен­траль­ных губер­ний Рос­сии осно­ва­ли на левом бере­гу Ура­ла село Пав­лов­ку, став­шее потом каза­чьей ста­ни­цей. А ров­но через сто лет, уже при Совет­ской вла­сти, на быв­ших «ата­ман­ских» зем­лях ста­ни­цы воз­ник посе­лок сель­ско­хо­зяй­ствен­ной ком­му­ны име­ни 9 Янва­ря. Конеч­но, ни пере­се­лен­цы, ни ком­му­на­ры мест­ных исто­ри­че­ских досто­при­ме­ча­тель­но­стей не зна­ли. Тем не менее под впе­чат­ле­ни­ем роман­ти­че­ских рас­ска­зов о Кре­стьян­ской войне они созда­ли свою соб­ствен­ную леген­ду о Пуга­че­ве.

Летом 1959 г. в посел­ке про­хо­ди­ли прак­ти­ку стар­ше­класс­ни­ки орен­бург­ской сред­ней шко­лы № 2. Пен­си­о­нер Д. Я. Анд­ро­сов им посо­ве­то­вал:

— Схо­ди­те-ка в сво­бод­ное вре­мя на Пуга­чев­ский кур­ган. Это кило­мет­рах в шести к югу от посел­ка. Прой­де­те по доро­ге к поле­во­му ста­ну, пере­се­че­те лесо­пил­ку, взбе­ре­тесь на высо­ты и уви­ди­те выш­ку. Она как раз на кур­гане и сто­ит. А кур­ган этот обра­зо­вал­ся так… При­шел сюда Пуга­чев с вой­ском и начал думать, как взять Орен­бург. Но до горо­да десять верст, вид­но пло­хо, и тогда пуга­чев­цы нача­ли тас­кать шап­ка­ми зем­лю. Три дня тас­ка­ли, кур­ган насы­па­ли поря­доч­ный; с его вер­ши­ны Пуга­чев раз­гля­дел в Орен­бур­ге все, что надо, и дви­нул свое вой­ско на при­ступ. А от кур­га­на по горо­ду его артил­ле­рия стре­ля­ла…

Эту леген­ду повто­рил кол­хоз­ный вете­ран П. Ф. Вол­ков, кото­рый доба­вил:

— О Пуга­чев­ском кур­гане у нас тут все гово­рят: навер­ное, Пуга­чев и впрямь здесь был.

На самом деле Пуга­чев здесь нико­гда не был. И его спо­движ­ни­ки навряд ли заби­ра­лись в такую глушь, где ни дорог, ни посе­ле­ний не суще­ство­ва­ло. Осмот­рев под руко­вод­ством учи­те­ля «Пуга­чев­ский» кур­ган стар­ше­класс­ни­ки уста­но­ви­ли, что вдоль пра­во­го бере­га степ­ной реки Дон­гу­за тянет­ся невы­со­кая, до 120–180 мет­ров, гря­да хол­мов. Она сло­же­на крас­ны­ми пес­ча­ни­ка­ми с выхо­да­ми извест­ня­ков, и хол­мы обра­зу­ют места­ми доволь­но кру­тые скло­ны. На одном хол­ме и нахо­дит­ся «Пуга­чев­ский» кур­ган с три­го­но­мет­ри­че­ской выш­кой.

Кур­ган раз­мыт дождя­ми, едва дости­га­ет двух мет­ров высо­ты, его вер­ши­на и ска­ты так­же раз­мы­ты. С ним сосед­ству­ют еще четы­ре кур­га­на мень­ших раз­ме­ров, и все они, веро­ят­но, как и дру­гие, уже иссле­до­ван­ные в этом рай­оне, отно­сят­ся ко вре­ме­ни позд­них кочев­ни­ков. Их уеди­нен­ное поло­же­ние, неиз­вест­ное про­ис­хож­де­ние и созда­ли леген­ду, свя­зан­ную с Пуга­че­вым.

Отсю­да к севе­ру откры­ва­ет­ся широ­кая пано­ра­ма зеле­ной пой­мы Ура­ла, золо­ти­стых полей, пере­по­я­сан­ных лен­та­ми госу­дар­ствен­ной лесо­по­ло­сы, вда­ли про­смат­ри­ва­ет­ся Орен­бург, посе­лок име­ни 9 Янва­ря, села Ниж­няя Пав­лов­ка и Деду­ров­ка.

В послед­ние годы у под­но­жия Дон­гуз­ских высот в ланд­шафт впи­са­лись буро­вые выш­ки, тут и там вид­ны гран­ди­оз­ные соору­же­ния Все­со­юз­ной удар­ной ком­со­моль­ской строй­ки — газо­кон­ден­сат­ных про­мыс­лов, и, надо думать, со вре­ме­нем к преж­ней мол­ве о ста­ром Пуга­чев­ском кур­гане при­ба­вит­ся новая народ­ная леген­да о пер­во­от­кры­ва­те­лях газо­вых место­рож­де­ний.

В 1890 г. архи­ва­ри­ус Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска Н. К. Буха­рин со слов ста­рых каза­ков запи­сал такую леген­ду.

В посел­ке Хабар­ном жил силач, отлич­ный стре­лок из лука Архип Дмит­ри­е­вич Лям­зин (Ляб­зин). Он был сред­не­го роста, коре­наст, зимой ходил без шап­ки, с одно­го маху раз­ру­бал шаш­кой вой­лоч­ный пот­ник, бро­шен­ный в воду, и ника­кие пули его не бра­ли. Архип дру­жил с баш­кир­ски­ми, казах­ски­ми баты­ра­ми, защи­щал бед­ных, а бога­чи, вся­кие раз­бой­ни­ки, армей­ские капра­лы и даже кре­пост­ные комен­дан­ты боя­лись это­го чело­ве­ка.

Архип Лям­зин дожил до 125 лет. Он носил почту на лыжах из Тана­лы­ка в Верх­не­озер­ную кре­пость (120 верст), а во вре­мя Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния при­мкнул к вос­став­шим. Его про­зва­ли тогда «Тума­но­вым ата­ма­ном», то есть глав­но­ко­ман­ду­ю­щим. Был он в боль­шом поче­те у «Пуга­ча», лич­но от него полу­чил золо­тое мас­сив­ное коль­цо с печат­кой, а за заслу­ги в боях с цар­ски­ми вой­ска­ми «Пугач» раз­ре­шил возить жену Лям­зи­на в каре­те на пятер­ке лоша­дей…

В этой леген­де фигу­ра народ­но­го героя и бога­ты­ря, гро­зы про­тив­ни­ков наро­да и при­бли­жен­но­го само­го «Пуга­ча» пред­став­ле­на со всей силой, она вызы­ва­ет сим­па­тии, ува­же­ние. И такой чело­век был на самом деле. В 1890 г. в Хабар­ном в воз­расте 78 лет жил внук героя леген­ды Федор Михай­ло­вич Лям­зин, хоро­шо пом­нив­ший деда; пом­ни­ли его и дру­гие пре­ста­ре­лые каза­ки. Потом­ки Архи­па Лям­зи­на до сих пор живут в Хабар­ном. Зна­чит исто­ри­че­ски его лич­ность под­твер­жда­ет­ся.

Под стать леген­дар­но­му герою были и его потом­ки.

В сере­дине 1920‑х г. в селе Хабар­ном воз­ник­ла ком­со­моль­ская ячей­ка, сек­ре­та­рем кото­рой стал батрак Афа­на­сий Лям­зин. Туда из Орска при­ез­жа­ли шефы, ком­со­моль­ско­го сек­ре­та­ря настав­лял инструк­тор уезд­но­го коми­те­та ВЛКСМ Муса Джа­лиль, буду­щий извест­ный татар­ский поэт и Герой Совет­ско­го Сою­за.

Встре­ча с Мусой не про­шла даром. Афа­на­сий и осталь­ные чет­ве­ро ком­со­моль­цев актив­но участ­во­ва­ли в рабо­те клу­ба, избы-читаль­ни, увле­кая за собой осталь­ную моло­дежь. Это вызва­ло беше­ную зло­бу кула­ков и мест­ных цер­ков­ни­ков. Они реши­ли рас­пра­вить­ся с ком­со­моль­ца­ми. 23 июня 1929 г. Афа­на­сий Лям­зин и его това­рищ Алек­сандр Фаль­ков были звер­ски уби­ты.

Мно­го обще­го в делах Архи­па и Афа­на­сия Лям­зи­ных. Дале­кий пре­док сто­ял за прав­ду, спра­вед­ли­вость, его пото­мок был таким же. Как и ста­рый пуга­че­вец, Афа­на­сий Лям­зин борол­ся за пра­ва уни­жен­ных и оскорб­лен­ных, за луч­шую жизнь сво­е­го наро­да. И если бога­тыр­ский образ Архи­па Лям­зи­на уве­ко­ве­чен в ста­рин­ной леген­де, то геро­и­че­ский подвиг Афа­на­сия вопло­щен в памят­ни­ке, воз­двиг­ну­том в селе Хабар­ном ново­тро­иц­ки­ми ком­со­моль­ца­ми.

Теперь наста­ли новые вре­ме­на и, как гово­рит­ся, народ­ные леген­ды, ска­зы о Пуга­че­ве скла­ды­ва­ют­ся с уче­том совре­мен­но­сти, име­на вождя Кре­стьян­ской вой­ны и его спо­движ­ни­ков соче­та­ют­ся с име­на­ми геро­ев граж­дан­ской и Вели­кой Оте­че­ствен­ной войн, с собы­ти­я­ми, порож­ден­ны­ми Вели­ким Октяб­рем и Совет­ской вла­стью.

Орен­бург­ский учи­тель В. В. Кора­бель­щи­ков был в Илек­ском рай­оне. В зной­ный лет­ний день ока­зал­ся он в селе Сту­де­ное. Захо­те­лось выпить холод­но­го моло­ка. Зашел учи­тель в дом, покры­тый новой шифер­ной кры­шей.

— Мило­сти про­сим, — покло­ни­лась ему ста­руш­ка. — И молоч­ко, и све­жий хле­буш­ко — все най­дет­ся, про­хо­ди­те!

За сто­лом в про­хлад­ных сенях раз­го­ва­ри­ва­ли Кора­бель­щи­ков со ста­руш­кой.

— Окрест­но­сти у нас про­стор­ные, — ска­за­ла она, — и сте­пи воль­ные да хле­бо­род­ные, а посе­ре­ди всех сте­пей воз­вы­ша­ет­ся Соко­ли­ная гора.

— Там что, — спро­сил гость, — соко­лы гнез­дят­ся?

— Гора не по пти­це назва­на, — пояс­ни­ла ста­руш­ка, — по чело­ве­ку, соко­ли­ной, ста­ло быть, поро­ды был чело­век.

— Это кто же такой?

— Слы­шал ли ты про Еме­люш­ку Пуга­че­ва, народ­но­го заступ­ни­ка? Ну так вот, был у него сер­деч­ный друг и совет­чик, моло­дой каза­чий сын Иван из наше­го посел­ка, высо­кий да в пле­чах широ­кий, с лицом белым, а куд­ря­ми чер­ны­ми.

— Но ведь, — воз­ра­зил Кора­бель­щи­ков, — из исто­рии извест­но: ваше­го посел­ка при Пуга­че­ве еще не было!

— А ты не верь исто­рии, — отмах­ну­лась ста­руш­ка.— Был посе­лок, толь­ко назы­вал­ся фор­по­стом…

… Ну так вот, когда под Орен­бур­гом дела у мужиц­ко­го царя Еме­лья­на Ива­но­ви­ча пошат­ну­лись, послал он сво­е­го сер­деч­но­го друж­ка соби­рать новое вой­ско. И поска­кал наш Иван по каза­чьим ста­ни­цам и кре­стьян­ским селам, по татар­ским дерев­ням и кир­гиз­ским аулам, по ураль­ским заво­дам и баш­кир­ским стой­би­щам. Всю бед­но­ту на свою сто­ро­ну скло­нил, и пошли за ним стар и млад, пешие и кон­ные, батра­ки и совсем неиму­щие. Кто с дедов­ским ружьем-под­жи­гал­кой, кто с вострой саб­лей или пикой, а кто про­сто с топо­ром или косой.

По доро­ге в пуга­чев­скую сто­ли­цу повстре­чал­ся им вра­жий гене­рал из нем­цев, с тыся­чью сол­дат и с пуш­ка­ми. Гене­рал при встре­че с Ива­ном испу­гал­ся и по овра­гам в Петер­бург убе­жал, а сол­да­ты вме­сте с пуш­ка­ми при­ша­ти­лись к мужиц­ко­му отря­ду, пото­му как сами были из мужи­ков.

Пуга­чев встре­тил друж­ка коло­коль­ным зво­ном, ски­нул с себя алый каф­тан и само­лич­но надел на сво­е­го любим­ца, низ­ко в пояс поздо­ро­вал­ся с при­ве­ден­ным вой­ском и начал его счи­тать. До милье­на досчи­тал, а там сбил­ся.

— И не тру­дись, — гово­рит Иван.— Это еще не все. Осталь­ная твоя вер­но­под­дан­ная голыть­ба пока дома сидит, ору­жие выко­вы­ва­ет и про­ви­ант гото­вит.

— Тогда, — отве­ча­ет мужиц­кий царь, — мы обя­за­тель­но побе­дим поме­щи­ков, а власть устро­им народ­ную!

— Так давай ско­рее при­каз, — зашу­ме­ли пуга­чев­ские пол­ков­ни­ки и все боль­шое вой­ско.— Высту­пать мы дав­но гото­вы!

О ту пору пуга­цев­цы взя­ли Казань, Сара­тов и про­дви­га­лись вниз по Вол­ге. И всю­ду их встре­ча­ли хле­бом-солью про­стые люди, и вез­де от них в стра­хе раз­бе­га­лись при­тес­ни­те­ли наро­да.

Вой­на-вой­ной, а жизнь да любовь сво­им чере­дом идут. На реке Ирги­зе наше­му Ива­ну дав­но при­гля­ну­лась одна русая девуш­ка-голу­буш­ка, по име­ни Ани­сьюш­ка, певу­нья с соло­вьи­ным гор­лыш­ком.

— Пусти, — гово­рит он Еме­лья­ну Ива­но­ви­чу, — к ней съез­дить, пови­дать­ся хочу!

— Ну что же, — отве­ча­ет мужиц­кий царь, — поез­жай, коли так заго­ре­лось. Дела наши идут хоро­шо, со сво­ей любез­ной воз­вра­щай­ся пря­мо в Цари­цын, там и сва­дьбу спра­вим!

При­е­хал Иван с отря­дом на Иргиз-реку, начал сва­тать свою суже­ную. Вино рекой льет­ся, от пляс­ки у всех каб­лу­ки поот­ле­та­ли, да в самый-то раз­гар весе­лья вры­ва­ет­ся к ним про­пы­лен­ный посла­нец Пуга­че­ва.

— Велел, — гово­рит, — тебе Еме­льян Ива­но­вич немед­ля мчать­ся на реч­ки Узе­ни. И он там будет.

— Это поче­му? — застыл Иван с под­ня­той круж­кой.

— Пото­му что ниже горо­да Цари­цы­на дво­ряне раз­би­ли и рас­се­я­ли наше боль­шое вой­ско, теперь опять новое соби­рать будем.

Иван грох­нул круж­кой об пол:

— А мы-то тут браж­ни­ча­ем… Сед­лай, ребя­та, лоша­дей!

— Возь­ми меня с собой, — при­льну­ла к нему Ани­сьюш­ка.— Одной-то теперь свет не мил ста­нет, а на похо­де я тебе при­го­жусь!

— Не деви­чье это дело, по сте­пи гонять, — нахму­рил­ся Иван, поце­ло­вал побе­лев­шую неве­сту и уска­кал с отря­дом, толь­ко пыль к небу под­ня­лась.

От Ирги­за до реч­ки Узе­ни неда­ле­ко, дру­жин­ни­ки в тот же день туда попа­ли, да позд­но: на сто­ян­ке Пуга­че­ва нашли раз­ло­ман­ные шала­ши да рас­ки­дан­ные вещи. Из-под одно­го шала­ша выполз весь изра­нен­ный зна­мен­щик.

— Нету, — сто­нет, — нету боль­ше наше­го отца род­но­го, мужиц­ко­го царя-батюш­ки. Свя­за­ли его бога­тые каза­ки-измен­щи­ки и отвез­ли к дво­рян­ско­му комен­дан­ту в Яиц­кий горо­док. Чем, гово­рят, самим гиб­нуть, мы луч­ше его выда­дим!

Помчал­ся Иван вдо­гон­ку за пре­да­те­ля­ми, да где там, раз­ве дого­нишь вет­ра в поле!? Оста­но­вил­ся он с ребя­та­ми на пере­крест­ке дорог, а из-за крас­но­гли­ня­ных хол­мов, из-за маров-то, со всех сто­рон на них напол­за­ет целая туча дво­рян­ско­го вой­ска.

Пошла тут сеча, какой свет не виды­вал. Сколь сол­да­ту­шек под­не­воль­ных погиб­ло — и не счесть, а Ива­но­вы дру­жин­ни­ки все до еди­но­го полег­ли.

Остал­ся быв­ший Пуга­чев совет­ник один со сло­ман­ной саб­лей; коль­цо вра­гов сжи­ма­ет­ся, а гене­рал сза­ди пры­га­ет да под­зу­жи­ва­ет. Сол­да­ти­ки вплот­ную подо­шли, вот уже шты­ка­ми раз­мах­ну­лись, а офи­це­ры шпа­ги под­ня­ли над куд­ря­вой голо­вой Ива­на, да в таком поло­же­нии и засты­ли: раз­ли­лась по сте­пи звон­кая пес­ня, заво­ро­жи­ла она по рукам и по ногам дво­рян­ское вой­ско. Из-за ближ­не­го мара выплы­ла русая девуш­ка и сквозь сол­дат­ские ряды про­шла пря­мо в круг к Ива­ну. Запе­ла она еще пуще свою пес­ню про любовь, кото­рая побеж­да­ет саму смерть, и под­ня­лись один за дру­гим все Ива­но­вы сообщ­ни­ки. Взя­ла она руку сво­е­го наре­чен­но­го и так, с пес­ней, всех выве­ла с побо­и­ща.

Пер­вым рас­кол­до­вал­ся гене­рал.

— Марш-марш впе­ред, — зама­хал он рука­ми.— Лови­те Ива­на и эту чаро­дей­ку, а не то всех в Сибирь упе­ку!

От послед­них гене­раль­ских слов раз­во­ро­жи­лось все вой­ско и кину­лось вслед за народ­ны­ми вос­стан­ни­ка­ми. А те собра­лись под высо­ким яром.

— Ну, спа­си­бо, Ани­сьюш­ка, — обнял Иван неве­сту, — выру­чи­ла! А теперь отправ­ляй­ся домой, у нас опять сра­же­ние нач­нет­ся.

— Оставь меня с собой, — про­сит девуш­ка-голу­буш­ка.— Чует серд­це: новая беда надви­га­ет­ся.

— Не могу, — отве­ча­ет Иван.— Мне рубить­ся надо, а я тебя обе­ре­гать дол­жен… нет, нет, сту­пай!

— Ну, тогда давай уго­во­рим­ся: если моя сла­бая помощь пона­до­бит­ся, ты толь­ко склик­ни: ку-ку, ку-ку. Зна­ешь, как малые ребя­та друг дру­га ищут, когда игра­ют…

Так они поре­ши­ли и рас­ста­лись.

К вече­ру схлест­ну­лись две рати ярые в Полын­ной росто­ши, бились до тем­ной ночи, и тут Иван спо­движ­ни­кам ска­зал:

— Мало нас оста­лось, а вой­ско вра­жье при­бы­ва­ет. Айда­те уска­чем на мою роди­ну, в сте­пи орен­бург­ские, там зате­ря­ем­ся и сно­ва ста­нем силуш­ку накап­ли­вать!

— Айда, — отве­ти­ли сорат­ни­ки, сели на лоша­дей и поска­ка­ли, толь­ко искры из-под лоша­ди­ных под­ков посы­па­лись.

Уви­дел эти искры гене­рал, почер­нел весь, закри­чал по-немец­ки, и вдруг все вой­ско его обра­ти­лось в вол­ков, погна­лись за Ива­но­вым отря­дом. Под­бе­гут вол­ки к отстав­ше­му всад­ни­ку, кинут­ся на лошадь и пова­лят, а потом за Дру­гим мчат­ся. И так до само­го рас­све­та. Огля­нул­ся Иван: вол­ки дру­жи­ну опо­ло­ви­ни­ли, десят­ка два людей оста­лось, не более.

— Под­на­жми, ребя­та, — кри­чит, — до мое­го посел­ка неда­ле­ко, там укро­ем­ся!

А вол­ки взя­ли кон­ни­ков в коль­цо, что­бы Ива­на живьем схва­тить. Видит он такое дело, взмах­нул рука­ми, ото­рвал­ся от сед­ла и взле­тел на воз­дух гор­ным соко­лом, а по его при­ме­ру все при­я­те­ли взле­те­ли: кто яст­ре­бом, кто коб­чи­ком. Завы­ли вол­ки, заляз­га­ли зуба­ми, но гене­рал тоже хитер был: тут же обер­нул­ся кор­шу­ном, а вой­ско пре­вра­тил в стаю чер­ных воро­нов.

Закры­ла стая солн­це и сде­ла­лось опять тем­но, как даве­ча ночью. Напа­да­ют воро­ны на уста­лых пуга­чев­цев, сами гиб­нут сот­ня­ми, но и яст­ре­бы, и коб­чи­ки один за дру­гим замерт­во на зем­лю валят­ся.

Под конец остал­ся один сокол ясный. Закле­ва­ли его воро­ны, из кры­льев кровь сочит­ся, силуш­ка совсем вся вышла. При­бли­зил­ся он к горе посре­ди сте­пи, отку­да уже посе­лок виден, чует, что даль­ше лететь не может, грох­нул­ся о гору и сно­ва чело­ве­ком стал. Зама­хал он саб­лей, отби­ва­ясь от чер­ных воро­нов, а кор­шун-гене­рал возь­ми да брось новую стаю хищ­ных сары­чей. Изне­мог Иван под уда­ра­ми желез­ных клю­вов сары­чей — детей поме­щи­чьих, упал на кам­ни крас­ные и позвал, как малые ребя­та друг друж­ку кли­чут, когда ищут: ку-ку, ку-ку!

На лежа­че­го-то по-под­ло­му набро­си­лись все воро­ны и сары­чи, вко­нец искле­ва­ли Ива­на и косточ­ки его рас­ки­да­ли. Тогда гене­рал обра­тил сво­их пога­ных птиц сно­ва в дво­рян­ское вой­ско, постро­ил его и с побед­ной музы­кой увел в Петер­бург. На том и пуга­чев­ское вос­ста­ние закон­чи­лось. При­ле­те­ла на гору пти­ца серая, ростом с голу­бя. Кру­ги дела­ет, горем давит­ся и глу­хо кли­чет: ку-ку, ку-ку! Толь­ко ей Иван не откли­ка­ет­ся, тишь в сте­пи, ковыль колы­шет­ся, да за горой солн­це к запа­ду скло­ня­ет­ся.

С той поры и про­зва­ли гору — Соко­ли­ная …

— Да где же эта гора? — спро­сил Кора­бель­щи­ков.— Я о такой что-то и не слы­шал!

— А не слы­шал пото­му, — пояс­ни­ла ста­руш­ка, — что импе­ра­тор­ша Ека­те­ри­на веле­ла про­звать ее Воров­ским маром, это что­бы вытра­вить в наро­де память об Иване, пуга­чев­ском пособ­ни­ке.

Она подо­шла к откры­той две­ри и ука­за­ла на север:

— Вот он, Воров­ской-то мар крас­не­ет­ся…

— Зна­чит, — спро­сил орен­бург­ский гость, — там и погиб Иван?

— А кто тебе ска­зал, что он погиб, — ото­зва­лась ста­руш­ка.— Ведь спас­ла его кукуш­ка-то! Обер­ну­лась сно­ва девуш­кой-голу­буш­кой и сво­и­ми пес­ня­ми про любовь да пуга­чев­щи­ну воз­вер­ну­ла его к жиз­ни. Незри­мо он с нами завсе­гда. Вон в граж­дан­скую вой­ну наши посел­ко­вые ребя­та Або­и­мов, Сатун­ков, Пла­то­нов к само­му Чапа­е­ву ушли, и вме­сте с ними неви­ди­мо Иван сра­жал­ся, про­тив дво­рян­ства-то. А когда фаши­сты напа­ли на стра­ну, от нас, чай, пол­по­сел­ка под­ня­лось, и не толь­ко что Иван, все его дру­жин­ни­ки ото сна-то про­бу­ди­лись, с вра­га­ми вое­ва­ли, и с ними весь народ к ста­рой сла­ве пуга­чев­ской сла­ву новую, совет­скую доба­вил.

— Зна­чит, — опять спро­сил Кора­бель­щи­ков, — жив герой?

— Был герой, — отве­ти­ла ста­руш­ка, — а ста­ло пяте­ро.

— Это как понять?

— Оре­хов да Соро­кин отли­чи­лись на войне, Боков с Зай­це­вым на кол­хоз­ном поле, и все Золо­ты­ми Звез­да­ми отме­че­ны.

— Ну, а где теперь кукуш­ка?

— И куку­шеч­ка жива, — заулы­ба­лась, заки­ва­ла голо­вой ста­руш­ка.— По-сек­рет­но­му лета­ет на гору Соко­ли­ную, а оби­та­ет в роще за озе­ром Янаш­ки­ным… Наше­му кол­хо­зу-то за хоро­шие дела дали орден Лени­на, кол­хоз­ни­ки теперь в поче­те да богат­стве; ну, как-то я услы­ша­ла куко­ва­ние из лесу, дай, думаю, зага­даю, на сколь­ко лет про­тя­нет­ся это наше при­воль­ное житье…

— И сколь­ко вышло? — спро­сил Кора­бель­щи­ков. Ста­руш­ка мах­ну­ла рукой и весе­ло отве­ти­ла:

— До мильо­на досчи­та­ла, а там сби­лась!.. Леген­ды, пре­да­ния, ска­зы о Кре­стьян­ской войне 1773–1775 гг. живут и все­гда будут жить в наро­де.

Источ­ник: Б.А. Коро­стин, «По сле­дам пуга­чев­ских легенд», «Под зна­ме­на­ми Пуга­че­ва». (К 200-летию кре­стьян­ской вой­ны под пред­во­ди­тель­ством Е. И. Пуга­че­ва). Науч. ред. Р. В. Овчин­ни­ков. Челя­бинск, Южно-Ураль­ское кн. изд., 1973.