Берды – больше чем любовь

Каж­дый раз, когда я еду к роди­те­лям в Бер­ды, на желез­но­до­рож­ном пере­ез­де обя­за­тель­но вгля­ды­ва­юсь в дач­ный посе­лок. Смот­рю — не мель­ка­ет ли на нашем ого­ро­де, сре­ди бах­чей, вино­гра­да и кустов смо­ро­ди­ны, дедуш­ки­на белая фураж­ка? Мель­ка­ет. Зна­чит, все в мире идет пра­виль­но.

***

У это­го желез­но­до­рож­но­го полот­на на въез­де в Бер­ды есть осо­бен­ность. То, что оно отде­ля­ет город Орен­бург от его ста­рей­ше­го рай­о­на на север­ной окра­ине, – даже не глав­ное. Есть гра­ни­цы сим­во­лич­нее и живее. Лес. Туман. Река. Запах чабре­ца и шал­фея. Плав­ный подъ­ем доро­ги в гору – вер­нее, к хол­му, на кото­ром сто­ит посе­лок…

В дет­стве на пере­ез­де я люби­ла наблю­дать за рель­са­ми. Они все­гда куда-то торо­пи­лись. Сами поез­да, каза­лось, были непо­движ­ны. Сле­ва путь выбе­гал отку­да-то из леса, мчал­ся над Сак­ма­рой, дер­жал нача­ло в откры­том души­стом поле, в сво­бо­де и све­же­сти… Спра­ва доро­га ухо­ди­ла в пыль­ную и закоп­чен­ную пром­зо­ну. В сто­ро­ну желез­но­до­рож­но­го вок­за­ла. К пунк­ту назна­че­ния.

В одной сто­роне — дет­ство и юность. В дру­гой — ста­рость и смерть.

Эту ассо­ци­а­цию у бер­дин­ско­го пере­ез­да уже не отбе­решь.

Дедуш­ки не ста­ло 5 янва­ря 2009 года. Непол­ных 80 лет, инсульт. В общем, все очень типич­но. Он все­гда наста­и­вал на том, что­бы жить одно­му – «не быть нико­му в обу­зу». Все же мы с ним виде­лись почти каж­дый день, но тут нико­гда не уга­да­ешь…

Инсульт. Ночью. Утром мама его нашла. Дед не боял­ся ухо­дить – раз­ве что вслух ино­гда меч­тал о такой смер­ти, что­бы «враз упасть и уме­реть». Как хотел, так и вышло.

… Когда соби­ра­лась на похо­ро­ны, зачем-то суну­ла в сум­ку све­жий номер газе­ты, в кото­рой рабо­таю. Дед все­гда оби­жал­ся, если я забы­ва­ла при­не­сти ему све­жую «Вечер­ку». Ради моих мате­ри­а­лов он соби­рал под­шив­ку и доро­жил все­ми мои­ми замет­ка­ми, даже самы­ми про­стень­ки­ми. Он очень меня любил.

Кто-то ска­жет: поду­ма­ешь, собы­тие. Мы все кого-то хоро­ним. Мате­ри – детей, дети – роди­те­лей, жены – мужей, и ведь это тяже­лее. Ста­ри­ков, мол, не так горь­ко про­во­жать — им уже по ста­ту­су сво­е­му поло­же­но уми­рать.

Чест­но ска­жу, что чело­ве­ка бли­же у меня не было. (Не счи­тая бабуш­ки, но о ней – раз­го­вор отдель­ный, тем более что дед пере­жил ее на две­на­дцать лет).

Дедуш­ка меня вос­пи­тал, про­нян­чил­ся со мной все дет­ство, водил в музы­каль­ную шко­лу, возил на заня­тия в лит­груп­пу, ходил на роди­тель­ские собра­ния, учил каше­ва­рить… И пер­вые уро­ки жиз­ни (не знаю уж, насколь­ко хоро­шо я их усво­и­ла) я полу­чи­ла имен­но от него. Дед счи­тал, что глав­ное в жиз­ни – быть (не слыть!) хоро­шим чело­ве­ком. Не успеш­ным, не извест­ным, не сво­бод­ным и неза­ви­си­мым, нет — имен­но хоро­шим. А хоро­шим – это преж­де все­го поря­доч­ным. Все осталь­ное без поря­доч­но­сти – блажь.

***

- Гав­рош мой при­шел! – радо­вал­ся дедуш­ка мое­му визи­ту.

Гав­ро­шем он назы­вал меня за мою «кон­цеп­ту­аль­ную» мане­ру оде­вать­ся. Сна­ча­ла ругал­ся, потом мах­нул рукой, потом начал шутить. Я и не пыта­лась ему дока­зать, что «линя­лая», рас­тя­ну­тая фут­бол­ка – это так надо, что на кеды, «видав­шие виды», я потра­ти­ла всю свою первую зар­пла­ту, что джин­сы на самом деле изо­дра­ны очень при­хот­ли­во. Дед не знал и не хотел знать такие сло­ва, как «гранж», «деним» или «стрит­стайл». Зато он знал сло­во «стра­мо­та». Он так его и про­из­но­сил, через «т».

- Стра­мо­та, а не одеж­ка!.. – И поди поспорь.

Моя бабуш­ка была неве­ру­ю­щей, но когда в кон­це вось­ми­де­ся­тых дед тяже­ло зане­ду­жил, она чита­ла над ним кре­стьян­ский заго­вор:

«О, Пре­свя­тая Бого­ро­ди­ца, на том све­те быва­ла, мерт­вых вида­ла! Они лежат на восток нога­ми, на запад голо­ва­ми, зака­ме­не­лые, зале­де­не­лые… Так зака­ме­ней, зале­де­ней от раба Божия Пет­ра все болез­ни смерт­ные, во имя Отца и Сына, и Свя­то­го Духа. Аминь. О, Пре­свя­тая Бого­ро­ди­ца, ты же помощ­ни­ца всем скор­бя­щим, ты же ходи­ла по горам, по долам, ты же иска­ла росто­чек-кусто­чек, что­бы исце­лить рабов Божи­их от вся­кой скор­би-болез­ни. Во имя Отца и сына, и Свя­то­го Духа, аминь».

Муж пере­жил ее на две­на­дцать лет.

Пре­дан­ный ком­му­нист, пар­ти­ец и тру­же­ник ленин­ской закал­ки, дед, навер­ное, не рас­сер­дил­ся бы, узнав, что его отпе­ва­ли в хра­ме При­хо­да Казан­ской ико­ны Божи­ей Мате­ри. В том самом, кото­рый после рево­лю­ции отня­ли у наро­да и взо­рва­ли боль­ше­ви­ки. Теперь, ста­ра­ни­я­ми вли­я­тель­ных горо­жан, цер­ковь вер­ну­лась на свое закон­ное место.

Все дедуш­ку люби­ли, абсо­лют­но все. За золо­тое серд­це, весе­лый и лег­кий нрав, уме­ние тру­дить­ся, готов­ность помочь даже тем, кого он тол­ком не знал… Да лад­но, это все общие сло­ва. Но поче­му-то на похо­ро­нах у деда было столь­ко людей, сколь­ко я еще не виде­ла. И мно­гие наши род­ствен­ни­ки и дру­зья выти­ра­ли сле­зы, буд­то хоро­ни­ли не убе­лен­но­го седи­на­ми мужа, про­жив­ше­го дол­гую и пра­виль­ную жизнь, а обще­лю­би­мо­го ребен­ка.

Там же, в церк­ви, я смот­ре­ла в его лицо и удив­ля­лась тому, как он изме­нил­ся. Про­сто­душ­ный и весе­лый при жиз­ни, в смер­ти дед стал вели­че­ствен­ным, суро­вым. Я толь­ко теперь заме­ти­ла его гор­дый орли­ный про­филь (у мно­гих каза­ков Копы­ти­ных и бли­жай­ших род­ствен­ни­ков Бли­но­вых – гла­за чер­ные, а нос – рим­ский. Орен­бург­ские Меле­хо­вы, что ли?), когда он уже застыл и ока­ме­нел. Петр. Камень.

***

Я, при­знать­ся, не очень пре­да­на исто­ри­че­ско­му цен­тру Орен­бур­га. Да и цен­тру горо­да вооб­ще. И это при том, что я дав­но уже живу на самой что ни на есть парад­ной ули­це – Чка­ло­ва. А по ней осо­бен­но замет­но, каким милым и наряд­ным стал город.

Но у меня по-преж­не­му не вызы­ва­ют осо­бых пат­ри­о­ти­че­ских чувств назва­ния-паро­ли, по кото­рым орен­бурж­цы узна­ют друг дру­га в горо­де и обла­сти — Арен­да, Фор­штадт, Белов­ка, Гостин­ка… Не буду лице­ме­рить.

Один из извест­ней­ших жур­на­ли­стов Орен­бур­жья с боль­шой неж­но­стью писал о том, что город­ской центр летом пах­нет полы­нью, а зимой – хру­стя­щим на моро­зе пости­ран­ным бельем. И ведь прав­да! Толь­ко это – его Орен­бург.

Мой Орен­бург зимой пах­нет дымом (не фаб­рич­ным и не выхлоп­ным, а самым насто­я­щим дымом — как буд­то кто-то посто­ян­но топит баню), а летом – мок­рой зем­лей и реч­ны­ми тра­ва­ми.

Все пото­му, что мой лич­ный Орен­бург – все-таки не «сире­не­вый город над быст­рой рекой», не гра­ни­ца меж­ду Евро­пой и Ази­ей, не кре­пость на бере­гу Ура­ла, не «слав­ная роди­на».

Мой Орен­бург – каза­чья ста­ни­ца с гру­бо­ва­тым назва­ни­ем Бер­ды.

***

Ста­рин­ные швей­цар­ские часы с маят­ни­ком и боем отме­ря­ют вре­мя в нашем доме уже ров­но сто лет. Про­слу­жив век, они ни разу не вста­ли, ни разу не потре­бо­ва­ли ремон­та. Эти часы выиг­рал на скач­ках мой пра­пра­дед — Сер­гей Пав­ло­вич Копы­тин, сот­ник Бер­дин­ской каза­чьей ста­ни­цы и участ­ник пер­вой миро­вой вой­ны. Во вре­мя граж­дан­ской он ушел с гене­ра­лом Дуто­вым — и про­пал без вести.

Кро­ме этих часов, от мое­го пра­пра­де­да не оста­лось ни писем, ни наград. Раз­ве что пара фото­гра­фий, дати­ро­ван­ных 1910 годом. На одной из них, нога на ногу, при всем пара­де, сидит важ­ный чуба­стый офи­цер с рос­кош­ны­ми уса­ми. На сто­ле рядом с ним – мещан­ская ваза с цве­та­ми, само­вар… Навер­ное, в город ездил сни­мать­ся.

На ули­це Тала­ли­хи­на (когда-то она назы­ва­лась Лес­ной), на кру­том пово­ро­те у въез­да в посе­лок, сто­ит пепель­но-серый дом. Вер­нее, таким он мне запом­нил­ся. Новые хозя­е­ва, купив­шие дом в 90‑х за бес­це­нок, дав­но уже пере­де­ла­ли его на свой лад – обез­ли­чи­ли, отде­лав белы­ми пане­ля­ми… Когда-то здесь нахо­ди­лось родо­вое гнез­до каза­ков Копы­ти­ных. Дво­рик был и остал­ся кро­хот­ным, кло­чок зем­ли под ого­род – сме­хо­твор­ный. Но у пра­де­дов была еще зем­ля в Холод­ных Клю­чах, на Лимане, два наде­ла в Бер­дах – один у леса, бли­же к нынеш­ней Сак­мар­ской ТЭЦ, дру­гой – там, где сей­час упо­мя­ну­тый дач­ный горо­док… «Зем­ля – это все», — гово­рил пра­де­душ­ка Миха­ил (Михал, если по-бер­дин­ски) Сер­ге­е­вич Копы­тин.

Когда Михал Сер­ге­ич умер, мне было семь лет. Я запом­ни­ла его ясные и ост­рые, с хит­рой сме­шин­кой, гла­за и боль­шие, гру­бые, почер­нев­шие от посто­ян­ной рабо­ты в поле руки. Зем­ля до побед­но­го въелась под ног­ти, в каж­дую мор­щин­ку на ладо­нях.

Такие же руки уна­сле­до­вал его сын, а мой дед.

И может быть, поэто­му ни Михал Сер­ге­ич, ни Петр Миха­лыч не боя­лись уми­рать? Как-то при мне, осе­нью (при­бли­жа­лась зима — тяже­лое вре­мя для ста­ри­ков!), дедуш­ка шут­ли­во жало­вал­ся дру­гу в теле­фон­ном раз­го­во­ре: «С ого­ро­дом бы в этом году закон­чить, а то помру на хрен!»

Имен­но ту зиму, как я уже ска­за­ла, он не пере­жил.

Но руки, в кото­рые въелась зем­ля, остать­ся в этой самой зем­ле не боя­лись.

Зем­ля – это все.

***

Мой Орен­бург – это ста­ни­ца с гру­бо­ва­тым назва­ни­ем Бер­ды. Мои Бер­ды – это мой дедуш­ка. Послед­ний чело­век, свя­зы­вав­ший меня с тем осо­бым сосло­ви­ем – госте­при­им­ным, тру­до­лю­би­вым, про­стым и бла­го­род­ным, — кото­рым в тече­ние несколь­ко веков было каза­че­ство.

Есть еще моя мама – кра­си­вая, чер­но­во­ло­сая, креп­ко сби­тая казач­ка с гла­за­ми-виш­ня­ми (не чета мне, блед­но­гла­зой, серо­во­ло­сой и ску­ла­стой). Когда про­да­ли дом в Бер­дах, из пра­де­дов­ско­го сарай­чи­ка забра­ли огром­ную стек­лян­ную бутыль с узким гор­лыш­ком. Та бутыл­ка, навер­ное, пере­жи­ла несколь­ких царей. А вот сеан­са вино­де­лия в совре­мен­ной квар­ти­ре не пере­нес­ла. Сли­вая забро­див­шее вино из ране­ток, мама поста­ви­ла мас­сив­ную квер­ху дном и – хрясь! – гор­ло над­ло­ми­лось… «Столь­ко каза­чьих гуля­нок эта бутыль виде­ла, а у тебя на кухне про­па­ла!», — злил­ся отец.

Я это к тому, что мама нико­гда осо­бо не инте­ре­со­ва­лась ста­ри­ной. Если кто-то и мог что-то рас­ска­зать о Бер­дах изна­чаль­ных — толь­ко он, дедуш­ка.

И я вижу его вез­де, на каж­дом пово­ро­те, на каж­дой ули­це посел­ка. Вижу его брон­зо­вое лицо, белую совет­скую фураж­ку, боль­шие руки, про­сто­душ­ную улыб­ку с доб­рым при­щу­ром карих глаз. Сухонь­кая фигур­ка, неиз­мен­ная гим­на­стер­ка… Дед, я так по тебе ску­чаю!..

***

Он был поря­доч­ным чело­ве­ком. Но жизнь с ним обо­шлась не то что­бы очень поря­доч­но…

Петр Михай­ло­вич Копы­тин был одним из детей вой­ны – из тех, кто «всю­ду был и нику­да не попал». Он рабо­тал всю жизнь, но так и не попал в чис­ло «тру­же­ни­ков тыла». Про­сил­ся на фронт, но – не взя­ли по при­чине воз­рас­та. После болез­ни и смер­ти мате­ри в 1939 году 11-лет­ний под­ро­сток тянул на себе боль­шую кре­стьян­скую семью.

«Стар­ший брат Вася в дет­стве уже болел язвой, а млад­ше­му бра­ти­ку Саше было все­го пол­то­ра года. Сест­ра Вера была сле­пой с рож­де­ния. Стар­шая сест­ра уеха­ла в Орск – учить­ся на фар­ма­цев­та. А отец Михал Сер­ге­ич – желез­но­до­рож­ник — был готов уйти на фронт в любое вре­мя. Но его оста­ви­ли по бро­ни: он был соста­ви­те­лем поез­дов, фор­ми­ро­вал эше­ло­ны и по несколь­ку суток не был дома. Я носил ему еду на стан­цию «Оренбург–1», — так дедуш­ка вспо­ми­нал о сво­ем дет­стве. – Мы с дво­ю­род­ным бра­том Нико­ла­ем рабо­та­ли по най­му: то тра­ву коси­ли, то хво­рост тас­ка­ли, то дро­ва руби­ли, то меси­ли навоз… Я еще при­смат­ри­вал за бра­тья­ми-сест­ра­ми. Непо­силь­ная была жизнь!»

Про­до­воль­ствен­ные кар­точ­ки тоже при­хо­ди­лось ото­ва­ри­вать деду. Бер­дин­цы были при­креп­ле­ны к мага­зи­ну… на углу Пар­ко­во­го про­спек­та и ули­цы Орло­ва. Авто­бу­сы не ходи­ли, так что за про­дук­та­ми маль­чиш­ка из Берд в центр горо­да бегал по два раза в день.

Повзрос­лев, в 1945 году Петр устро­ил­ся уче­ни­ком тока­ря. Вой­на закон­чи­лась через 6 меся­цев, так что необ­хо­ди­мый стаж «тру­же­ни­ка тыла» он по чистой слу­чай­но­сти так и не выра­бо­тал… В 1949 году был при­зван в армию. Слу­жить дове­лось во Львов­ской обла­сти, где все еще слу­ча­лись стыч­ки с бен­де­ров­ца­ми.

Кем толь­ко не рабо­тал дед! Был тока­рем, авто­ме­ха­ни­ком, радио­ме­ха­ни­ком, авиа­ме­ха­ни­ком. Во вре­мя холод­ной вой­ны обслу­жи­вал реак­тив­ные само­ле­ты команд­ных соста­вов. Слу­жил в Тби­ли­си и на гра­ни­це с Тур­ци­ей. А после демо­би­ли­за­ции вер­нул­ся в Орен­бург и отдал 47 лет неф­те­мас­ло­за­во­ду на Бер­дах. Впро­чем, ника­ких осо­бен­ных рега­лий он нико­гда не полу­чал. Пото­му что не был вете­ра­ном вой­ны и – доку­мен­таль­но — не счи­тал­ся тру­же­ни­ком тыла.

***

Есть в Бер­дах ста­рое клад­би­ще. Оно здесь – со вре­мен осно­ва­ния посел­ка. То есть ему боль­ше двух с поло­ви­ной сто­ле­тий! И оно все­гда было рядом. Пря­мо у нас во дво­ре, под тенью ста­рой девя­ти­этаж­ки.

Клад­би­ще на хол­ме, порос­шее ковы­лем, усе­ян­ное облом­ка­ми доре­во­лю­ци­он­ных плит, ржа­вы­ми кре­ста­ми, неж­но-голу­бы­ми оград­ка­ми, а под хол­мом – боло­то, а еще даль­ше – дачи, лес и Сак­ма­ра, а потом уже – весь мир…

Не знаю, что со мной долж­но слу­чить­ся, что­бы меня пере­ста­ло беше­но тянуть в этот стран­ный, на пер­вый взгляд Богом забы­тый уго­лок Зем­ли.

Боим­ся мы смер­ти или не боим­ся, мы не хотим нико­го отпус­кать. Когда мне было девять лет, я постро­и­ла шалаш на одном из дере­вьев, рас­ту­щих сре­ди могил. Забрав­шись туда, я фан­та­зи­ро­ва­ла, что вот я – клад­би­щен­ский сто­рож, что пока сижу в сво­ей сто­рож­ке, нико­го сюда нога­ми впе­ред не при­не­сут. Никто не умрет. Смер­ти нет. Пока я в сво­ем доми­ке на дере­ве, клад­би­ще – все­го лишь пустое поле на семи вет­рах.

Дети мно­го на себя берут, я знаю.

Опять-таки о «стра­мо­те». Мне все­гда каза­лось, что для чело­ве­ка очень важ­но сохра­нить «что-то дет­ское» в душе. Ну, зна­е­те, быть таким непо­сред­ствен­ным, чуда­ко­ва­тым, инфан­тиль­ным – в хоро­шем смыс­ле… Гранж, стрит­стайл… Сей­час, когда инфан­тиль­ны­ми – в обо­их смыс­лах – ста­но­вят­ся все кому не лень, от 15 до 50 лет, когда оба­я­тель­ная ото­рван­ность от жиз­ни ста­ла трен­дом, я пони­маю, что на сме­ну дет­ско­сти долж­на при­хо­дить чело­веч­ность. Кото­рая неиз­ме­ри­мо выше.

Пото­му что в ней, напри­мер, есть вели­кая муд­рость – осо­знать, как доро­го сто­ят места, где ты родил­ся, вырос… и где попро­щал­ся с теми, кто тебя вырас­тил.

Пото­му что в ней есть вели­кий урок – уметь про­во­дить сво­их близ­ких. И любить их не мень­ше.

От мое­го шала­ша на клад­би­щен­ском дере­ве оста­лись две вет­хие дос­ки…

***

… Каж­дый раз, когда я еду к роди­те­лям в Бер­ды, на желез­но­до­рож­ном пере­ез­де посмат­ри­ваю в сто­ро­ну наше­го ого­ро­да. Уже, кста­ти, напо­ло­ви­ну забро­шен­но­го. Кусты смо­ро­ди­ны пере­мерз­ли, вино­град­ник высох… Эх, нет там боль­ше белой фураж­ки!

Зато я знаю, где она есть и будет — рядом. Со мной.

Все­гда.

Оль­га Мяло­ва. На кон­курс име­ни С.Т. Акса­ко­ва

Источ­ник: Вечер­ний Орен­бург № 42 от 20 октяб­ря 2011