Федор Шаляпин

Федор Ива­но­вич Шаля­пин родил­ся 13 фев­ра­ля 1873 года в Каза­ни. В 18-ти лет­нем воз­расте он устра­и­ва­ет­ся хори­стом с жало­ва­ни­ем 25 руб­лей в мало­рос­сий­скую музы­каль­но-дра­ма­ти­че­скую труп­пу Дер­ка­ча, в соста­ве кото­рой были хор и оркестр.

Вско­ре его жало­ва­ние было уве­ли­че­но до 40 руб­лей, так как Дер­кач пре­крас­но раз­би­рал­ся в сво­ем деле и ценил хоро­шие голо­са. А голос Шаля­пи­на рез­ко выде­лял­ся из хора сво­ей кра­со­той и мощью. Уже ско­ро он начал испол­нять ответ­ствен­ные пар­тии – Сул­та­на в «Запо­рож­це за Дуна­ем», Пет­ра в «Натал­ке-Пол­тав­ке». При­чем хоро­вые и соль­ные пар­тии Шаля­пин пел на укра­ин­ском язы­ке, кото­рым очень быст­ро овла­дел в совер­шен­стве – ска­за­лись его тон­кий слух и музы­каль­ная память.

9 июля 1891 года труп­па Дер­ка­ча  при­бы­ла в Бузу­лук. Гастро­ли в Орен­бур­ге про­хо­ди­ли с 11 по 18 июля в город­ском теат­ре (ныне это дра­ма­ти­че­ский театр им. Горь­ко­го). В 1891 году он выгля­дел таким, каким его отстро­и­ли на осно­ве быв­ше­го мане­жа Неплю­ев­ско­го учи­ли­ща. Тогда по пред­пи­са­нию губер­на­то­ра Нико­лая Кры­жа­нов­ско­го была про­ве­де­на капи­таль­ная рекон­струк­ция это­го зда­ния: рас­ши­ри­ли сце­ну, утеп­ли­ли фойе, кори­до­ры, соору­ди­ли тре­тий ярус и ложи…

Вот как в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях опи­сы­ва­ет Федор Шаля­пин эти гастро­ли:

<…>В Сама­ре я про­жил дня два и отпра­вил­ся с труп­пой в Бузу­лук, горо­док, где по всем ули­цам ходи­ли огром­ные сви­ньи (прим. "Берд­ской Сло­бо­ды: ныне это парк име­ни А.С. Пуш­ки­на). В сади­ке обще­ствен­но­го собра­ния тоже гуля­ли сви­ньи, куры, овцы. Из Бузу­лу­ка поеха­ли в Уральск, чтоб играть там в при­сут­ствии наслед­ни­ка-цеса­ре­ви­ча, но так как у нас было лиш­нее вре­мя, реши­ли заехать в Орен­бург и отпра­ви­лись туда сте­пью на теле­гах.

Сто­я­ли зной­ные лет­ние дни. Мучи­ла жаж­да. А по обе­им сто­ро­нам доро­ги лежа­ли бах­чи арбу­зов и дынь. Разу­ме­ет­ся, мы, хори­сты, поль­зо­ва­лись этой соч­ной бла­го­да­тью божьей. Избе­гая жары, мы еха­ли ноча­ми, и вдруг в одну из ночей нас оста­но­ви­ло гика­нье каких-то всад­ни­ков, кото­рые, догнав нас, ста­ли стре­лять из ружей.

Что такое? Раз­бой­ни­ки? Управ­ля­ю­щий труп­пой поспеш­но ско­ман­до­вал:

 – Бери­те ору­жие! Воору­жай­тесь!

Мы живо доста­ли из телег бута­фор­ское ору­жие: тупые желез­ные шаш­ки, изло­ман­ные ружья, рас­хва­та­ли все это и попря­та­лись за теле­ги. Жен­щи­ны кри­ча­ли, виз­жа­ли, а всад­ни­ки, окру­жив нас со всех сто­рон, постре­ли­ва­ли в наш табор. Хоро­шо еще, что было тем­но, да и стре­ля­ли в нас, долж­но быть, холо­сты­ми заря­да­ми. Мы виде­ли толь­ко огонь­ки выстре­лов и чер­ные силу­эты лоша­дей. При­зна­юсь, я испу­гал­ся, хотя, вооб­ще гово­ря, и не трус. Но тут неволь­но поду­мал:

«Про­па­ла моя жизнь!»

А управ­ля­ю­щий храб­ро коман­до­вал:

– Не сда­вай­тесь, чер­ти, не сда­вай­тесь! Дер­жи­тесь до послед­не­го! Надо про­дер­жать­ся до рас­све­та!

Но драть­ся было не с кем. Всад­ни­ки не насту­па­ли на нас, гар­цуя в отда­ле­нии и все постре­ли­вая. Так мы, воору­жен­ные, и про­сто­я­ли до утра всем обо­зом. А когда рас­све­ло, выбра­ли пар­ла­мен­те­ров и посла­ли их ко вра­гу с белы­ми плат­ка­ми в руках.

Всад­ни­ки, зави­дя это, собра­лись в кучу. Неко­то­рые из них спе­ши­лись и всту­пи­ли с наши­ми посла­ми в крик­ли­вую бесе­ду. Мы изда­ли слу­ша­ли кри­ки, недо­уме­вая: в чем же дело? Утро такое хоро­шее, ясное; вос­хо­дит солн­це; в поле тихий празд­ник; все вокруг так лас­ко­во и мир­но, а мы соби­ра­ем­ся вое­вать. Точ­но он, неле­пый и непри­ят­ный. Хочет­ся про­те­реть гла­за…

Нако­нец наши пар­ла­мен­те­ры воро­ти­лись и объ­яви­ли, что все мы долж­ны запла­тить каза­кам по дву­гри­вен­но­му с голо­вы за то, что воро­ва­ли дыни и арбу­зы. Толь­ко-то?

Мы немед­лен­но с радо­стью испол­ни­ли тре­бо­ва­ние храб­ро­го вой­ска и были отпу­ще­ны из пле­на. Но тут одна из наших арти­сток, напу­ган­ная про­ис­шед­шим, преж­де­вре­мен­но раз­ре­ши­лась от бре­ме­ни. Ее подру­ги, засу­чи­вая рука­ва коф­то­чек, погна­ли нас прочь от кибит­ки роже­ни­цы, закри­ча­ли, засу­е­ти­лись. На эту бабью суе­ту, сме­ясь, смот­ре­ло солн­це. Мы, муж­чи­ны, пусти­лись в путь, оста­вив жен­щин сре­ди поля встре­чать ново­рож­ден­но­го чело­ве­ка. Всю доро­гу до Орен­бур­га каза­ки отно­си­лись к нам более чем недру­же­люб­но. Мне каза­лось, что мы путе­ше­ству­ем по непри­я­тель­ской стране нака­нуне объ­яв­ле­ния ею вой­ны Рос­сии.

Из Орен­бур­га мы поеха­ли в Уральск, город, пора­зив­ший меня оби­ли­ем гря­зи и отсут­стви­ем рас­ти­тель­но­сти. Посре­дине город­ской пло­ща­ди сто­я­ло крас­ное кир­пич­ное зда­ние – театр. В нем было неуют­но, отвра­ти­тель­но пах­ло дох­лы­ми кры­са­ми и сто­я­ла жара, как в бане. Мы сыг­ра­ли в этом скле­пе для усоп­ших крыс один спек­такль, а на сле­ду­ю­щий день при­был цеса­ре­вич и нас отпра­ви­ли к ата­ма­ну, где он зав­тра­кал, петь пес­ни на откры­той сцене. Хор у нас был неболь­шой, но чудес­ный.

Каж­дый хорист пел с вели­кой любо­вью, с пони­ма­ни­ем. Я уже тогда был запе­ва­лой и с вели­ким увле­че­ни­ем выво­дил: «Куко­ва­ла та сиза зозу­ля», «Ой, у лузи» и про­чие слав­ные пес­ни южан.

Тор­же­ство уго­ще­ния наслед­ни­ка про­ис­хо­ди­ло на огром­ном дво­ре ата­ма­на, заса­жен­ном чах­лы­ми дере­вья­ми. Под их пыль­ной и ред­кой лист­вой была раз­би­та белая полот­ня­ная палат­ка; в ней за сто­ла­ми сиде­ли ряды вели­ко­леп­но оде­тых муж­чин и дам. Стран­но было видеть такое вели­ко­ле­пие в этом скуч­ном, как бы наско­ро постро­ен­ном горо­де. Две малень­кие девоч­ки с рас­пу­щен­ны­ми воло­са­ми под­нес­ли наслед­ни­ку цве­ты, а какой-то тол­стый чело­век в казац­ком каф­тане навзрыд пла­кал.

Пели мы часа три и удо­сто­и­лись полу­чить за это цар­ский пода­рок – по два цел­ко­вых на бра­та. Антре­пре­не­ру же пода­ри­ли пер­стень с крас­ны­ми и зеле­ны­ми кам­ня­ми. Город был обиль­но укра­шен фла­га­ми. Обы­ва­те­ли, боро­да­тые ста­ро­ве­ры каза­ки, – настро­е­ны празд­нич­но, но как-то черес­чур сте­пен­но и скуч­но­ва­то.

Мы, хори­сты, оста­но­ви­лись в боль­шом поме­ще­нии над трак­ти­ром, окна нашей квар­ти­ры, похо­жей на казар­му, выхо­ди­ли в сто­ро­ну базар­ной пло­ща­ди. Кто-то из хори­стов пред­ло­жил:

– А что, бра­тья, давай­те устро­им весе­лье и мы! Сло­жим­ся поне­мно­гу, купим вод­ки, кол­ба­сы, хле­ба, пря­ни­ков, позо­вем в гости с база­ра каза­чек-тор­го­вок! Идет?

Так и устро­и­ли. Базар­ные тор­гов­ки нима­ло не уди­ви­лись, когда мы пред­ло­жи­ли им посе­тить нас. Вече­ром мы пели, пля­са­ли, и нако­нец пир наш пре­вра­тил­ся в нечто подоб­ное рим­ским орги­ям. Утром, проснув­шись где-то в углу и видя всю­ду рас­про­стер­тых това­ри­щей, тор­го­вок, я почув­ство­вал себя не очень хоро­шо. И, как все­гда, при всех слу­ча­ях пре­гре­ше­ний моих, с гру­стью, со сты­дом поду­мал: «А что, если бы Таня Реп­ни­ко­ва узна­ла, как я живу, уви­да­ла бы эту кар­ти­ну?»

Из Ураль­ска мы сно­ва воз­вра­ти­лись в Сама­ру, потом поеха­ли в Аст­ра­хань, игра­ли в Пет­ров­ске, Темир­хан-Шуре, Узу­нь­а­да. Нача­лась для меня пест­рая, обиль­ная впе­чат­ле­ни­я­ми, при­ят­но-тре­вож­ная жизнь бро­дя­ги. Я уже совер­шен­но сво­бод­но гово­рил и пел по-укра­ин­ски. Мне пору­ча­ли малень­кие роли. Я был дово­лен этой быст­ро бегу­щей жиз­нью, толь­ко ино­гда серд­це сжи­ма­ла горя­чая тос­ка о чем-то.<…>

При созда­нии исполь­зо­вал­ся текст: Ф.И. Шаля­пин, Стра­ни­цы моей жиз­ни // Ф.И. Шаля­пин. В трех томах. Т. I. М., Искус­ство, 1976.