Оренбургский платок

Не бли­зок путь от Орен­бур­га до рай­он­но­го цен­тра Сарак­таш, ста­рин­но­го «гнез­до­вья» пухо­вя­заль­щиц, и отту­да до села Жел­то­го, где живут и рабо­та­ют извест­ные масте­ра. Зим­няя степь, как пухо­вый пла­ток, сте­лет­ся за окном авто­бу­са, наво­дя на раз­мыш­ле­ния об исто­ках орен­бург­ско­го про­мыс­ла и его исто­рии.

…Одним из пер­вых уче­ных, рас­ска­зав­шим об орен­бург­ском крае и его богат­ствах, был Петр Ива­но­вич Рыч­ков. В 1762 году в жур­на­ле «Еже­ме­сяч­ные сочи­не­ния, к поль­зе и уве­се­ле­нию слу­жа­щие» появи­лась его ста­тья «Топо­гра­фия Орен­бург­ской губер­нии». Рыч­ков опи­сал жизнь сте­пи и ее оби­та­те­лей, серьез­но заин­те­ре­со­вал­ся коза­ми, кото­рые «око­ло Яика, а особ­ли­во на Заяиц­кой сте­пи табу­на­ми слу­ча­ют­ся и так рез­вы, что ника­кой соба­ке угнать невоз­мож­но». Уче­ный побы­вал у чаба­нов, уви­дел образ­цы изде­лий из пуха и пред­ло­жил нала­дить в крае пухо­вя­заль­ный про­мы­сел.

Ураль­ских каза­ков, обос­но­вав­ших­ся в свое вре­мя на Яике, так­же не мог­ла не при­влечь одеж­да мест­но­го насе­ле­ния — кал­мы­ков и каза­хов. В лютую сту­жу, когда даже рус­ская шуба пло­хо дер­жа­ла теп­ло, ско­то­во­ды гар­це­ва­ли на сво­их низ­ко­рос­лых лоша­ден­ках в лег­кой с виду одеж­де из козьих шкур и вой­ло­ка. «Как же они тер­пят такой холод?» — диви­лись каза­ки. Диви­лись до той поры, пока не узна­ли, что под лег­ки­ми душе­грей­ка­ми у ско­то­во­дов наде­ты под­дев­ки и шар­фы, свя­зан­ные из шел­ко­ви­сто­го пуха, наче­сан­но­го с коз. Ста­ли каза­ки выме­ни­вать пух и изде­лия из него на чай и табак. У кал­мы­ков и каза­хов вяз­ка изде­лий из пуха была «глу­хой». Ураль­ские же казач­ки, знав­шие кру­же­ва и выши­ва­ние, ста­ли исполь­зо­вать в вяз­ке рас­ти­тель­ный орна­мент, живые моти­вы при­ро­ды. Под тихий треск лучин длин­ны­ми зим­ни­ми вече­ра­ми вяза­ли они неж­ные шали и тон­кие, как пау­тин­ки, бело­снеж­ные ажур­ные плат­ки.

Орен­бург­ская пухо­вая коза… На зем­ле мно­го пород коз, живу­щих почти во всех широ­тах. Белая без­ро­гая швей­цар­ская; малень­кая аспид­но-чер­ная афри­кан­ская; круп­ная гра­ци­оз­ная, с белой шер­стью ангор­ская; гор­бо­но­сая гру­бо­шерст­ная ниль­ская; без­ро­гая, с белой длин­ной шер­стью аль­пий­ская; серая молоч­ная немец­кая… Но у всех этих коз нет тако­го пуха, как у козы орен­бург­ской.

Фран­цуз­ский док­тор Бер­нье, путе­ше­ство­вав­ший в 1664 году по Тибе­ту, обра­тил вни­ма­ние на пре­крас­ные тка­ни и голов­ные убо­ры из каше­ми­ра. Бер­нье заин­те­ре­со­вал­ся, отку­да берет­ся сырье для этих теп­лых и лег­ких изде­лий, и узнал, что это пух каш­мир­ских коз. Док­тор вос­пы­лал жела­ни­ем раз­ве­сти таких коз во Фран­ции. Но про­шло нема­ло лет, преж­де чем фран­цу­зы нача­ли осу­ществ­лять его идею. В 1818 году за каш­мир­ски­ми коза­ми отпра­вил­ся про­фес­сор-восто­ко­вед Жубер. По пути в Тибет он оста­но­вил­ся в Одес­се и узнал у мест­ных пред­при­ни­ма­те­лей, что меж­ду Орен­бур­гом и Аст­ра­ха­нью чаба­ны пасут пухо­вых коз, потом­ков каш­мир­ских. Про­фес­сор Жубер иссле­до­вал пух орен­бург­ской козы и нашел его намно­го луч­ше, чем у чисто­по­род­ной тибет­ской. Жубер заку­пил 1300 коз. Эта огром­ная ота­ра была при­гна­на на побе­ре­жье Чер­но­го моря и на кораб­ле отправ­ле­на в Мар­сель. Дол­гое пла­ва­ние в тес­ных и душ­ных трю­мах выдер­жа­ли толь­ко четы­ре­ста коз и все­го несколь­ко коз­лов. Остав­ших­ся живот­ных холи­ли и берег­ли как запо­вед­ных зве­рей, но козы, увы, ста­ли без­на­деж­но терять свои выда­ю­щи­е­ся «пухо­вые» каче­ства и в тече­ние несколь­ких лет пре­вра­ти­лись в гру­бо­шерст­ных. Не при­жи­лись они и на пре­крас­ных лугах Англии и Латин­ской Аме­ри­ки. Ста­ло ясно: для созре­ва­ния пуха нуж­ны кли­ма­ти­че­ские усло­вия, такие, как в орен­бург­ских сте­пях.

Орен­бург­ский пух и шали из него настоль­ко сла­ви­лись во всем мире, что в нача­ле XIX века англий­ская фир­ма «Лип­нер» орга­ни­зо­ва­ла круп­ное пред­при­я­тие по выра­бот­ке изде­лий «Ими­та­ция под Орен­бург».

Село Жел­тое встре­ти­ло меня моро­зом и солн­цем. Голу­бо­ва­тые сугро­бы на обо­чи­нах широ­ких парал­лель­ных улиц, акку­рат­но под­кра­шен­ные хат­ки с сини­ми став­ня­ми, бурые отро­ги Ураль­ских гор вда­ли… Село ста­рое, постро­е­но с раз­ма­хом. Еще в 1825 году здесь был создан фор­пост каза­че­ства.

На одной из улиц — Поч­то­вой — све­же­вы­бе­лен­ная хат­ка Шам­су­ри Абдра­фи­ков­ны Абдул­ли­ной. Хозяй­ка, круг­ло­ли­цая, в домаш­нем фла­не­ле­вом пла­тье, уса­жи­ва­ет меня за чаш­ку чая, поин­те­ре­со­вав­шись сна­ча­ла, буду ли я пить по-мест­но­му, с моло­ком, или по-город­ско­му. После чая Шам­су­ри при­гла­ша­ет в гор­ни­цу, садит­ся за стол и, достав узе­лок с пухом, гово­рит:

— Пер­вым делом из пуха надо выбрать воло­сы и дру­гие замет­ные гла­зу при­ме­си. — Раз­вя­зав узе­лок, она отде­ля­ет неболь­шой кло­чок и пред­ла­га­ет мне про­де­лать эту опе­ра­цию.

Я тща­тель­но рас­смат­ри­ваю на свет кро­хот­ный комо­чек пуха. Дол­го и упор­но пыта­юсь очи­стить его от мел­ких семян трав. Мед­лен­ная и уто­ми­тель­ная рабо­та, кото­рая и сто, и две­сти лет назад выпол­ня­лась точ­но так же.

— Теперь надо сде­лать пер­вый про­чес на двух­ряд­ной гре­бен­ке. Сей­час я вам ее пока­жу. Нашей гре­бен­ке лет уж сто будет. И мама на ней чеса­ла, и бабуш­ка.

Дере­вян­ный уголь­ник с ост­рым сталь­ным греб­нем Шам­су­ри при­спо­саб­ли­ва­ет на колене и, поло­жив немно­го пуха на гре­бень, про­тас­ки­ва­ет сквозь зубья тон­чай­шие нити.

— При пер­вом про­че­се отде­ля­ют­ся корот­кие волок­на. Потом пух про­мы­ва­ем в мыль­ной воде и сушим на воз­ду­хе. Сухой чистый пух про­че­сы­ва­ет­ся еще два-три раза, пока не появит­ся блеск. Теперь мож­но начи­нать пря­де­ние.

Масте­ри­ца берет вере­те­но в пра­вую руку, а в левую — горсть уже гото­во­го пуха. Быст­ры­ми дви­же­ни­я­ми паль­цев вра­ща­ет вере­те­но, и вот уже на нем рас­тет хол­мик неж­ней­шей, тонь­ше воло­са, пухо­вой нити.

— Пух спря­ден, но вязать еще нель­зя, — пояс­ня­ет масте­ри­ца. — Пухо­вую нить сма­ты­ва­ют с тон­кой нитью нату­раль­но­го шел­ка, одно­вре­мен­но скру­чи­вая для проч­но­сти. Вот тогда пря­жа гото­ва.

Шам­су­ри раз­во­ра­чи­ва­ет свер­ток с вяза­ньем. На коле­ни пада­ет почти закон­чен­ный ажур­ный пла­ток.

— Вяжу узкую тесь­му из соро­ка пяти зуб­чи­ков, потом по длине тесь­мы наби­раю четы­ре­ста петель, тут важ­но не оши­бить­ся, ина­че не вый­дет рису­нок. Да вот посмот­ри­те сами.

Шам­су­ри наде­ва­ет очки, при­выч­но при­ка­лы­ва­ет вяза­нье булав­кой к сво­е­му пла­тью — для ров­но­сти пет­ли. Тон­кие, корот­кие и ост­рые как иглы спи­цы толь­ко мель­ка­ют в гиб­ких паль­цах. Вяжет ли она про­стую пла­точ­ную пет­лю или накид, уло­вить при этом невоз­мож­но.

— А отку­да вы узо­ры бере­те? — инте­ре­су­юсь я.

— Узо­ров мно­го вся­ких — соты, глу­хо­тин­ка, коша­чьи лап­ки… Каж­дая вязаль­щи­ца зна­ет их, издав­на из рук в руки они пере­да­ют­ся. Вот посмот­ри­те: эти мел­кие дыроч­ки назы­ва­ют­ся пшен­ки, а эти покруп­нее — король­ки, а цепоч­ные дыроч­ки — мыши­ные троп­ки, а тут косо­ряд­ки. Круг у меня состо­ит из уголь­нич­ков, пшен­ки, рыбок и косо­ря­док, а кай­ма из сне­жи­нок и глу­хо­ти­нок.

Шам­су­ри рас­прав­ля­ет пла­ток и пока­зы­ва­ет четы­ре оди­на­ко­вых пря­мо­уголь­ни­ка и в цен­тре непо­хо­жий на них ромб.

— Во вре­мя рабо­ты я мыс­лен­но делю пла­ток на четы­ре оди­на­ко­вые части. Рас­чет делаю в самом нача­ле рабо­ты, а потом паль­цы сами чуют, какие пет­ли вязать и сколь­ко их надо сде­лать в каж­дом ряду. Я ведь с семи лет вяжу. Сна­ча­ла маме помо­га­ла, потом и сама ста­ла «пау­тин­ки» вязать. Всех пле­мян­ниц обу­чи­ла, а у меня их семь. И как рас­чет новых рисун­ков делать, и как каж­дый узор про­вя­зы­вать, и что­бы спи­цы близ­ко к гла­зам не дер­жать, и нить не пере­кру­чи­вать при пря­де­нии. Такое наше ремес­ло. Очень домаш­нее оно. От потом­ства к потом­ству все луч­шее пере­да­ет­ся. От мате­ри — к доче­ри, от бабуш­ки — к внуч­ке. У нас в отде­ле­нии две­сти вязаль­щиц, и все они сво­им мастер­ством делят­ся.

От быст­рых и лов­ких дви­же­ний рук Шам­су­ри невоз­мож­но отве­сти глаз. На ука­за­тель­ном паль­це ее левой руки малень­кая, как хря­щик, мозоль. По это­му месту мно­го лет стру­ит­ся пухо­вая нить…

Про­вя­зав послед­ние зуб­чи­ки, масте­ри­ца затя­ги­ва­ет пет­лю. Теперь пла­ток надо высти­рать, отбе­лить, обшить по зуб­чи­кам тесь­мой и акку­рат­но натя­нуть на дере­вян­ную раму.

— Сколь­ко же часов вы вяза­ли эту «пау­тин­ку»?

— Когда быст­рее вяжет­ся, а когда тише. План у нас, работ­ниц Орен­бург­ско­го ком­би­на­та, — сдать в месяц боль­шой пла­ток и палан­тин. Но у меня, быва­ет, и по два плат­ка выхо­дит.

Послед­ний раз огля­ды­ваю чистую гор­ни­цу с высо­кой кро­ва­тью, мно­же­ством пыш­ных поду­шек, крас­но-синих ков­ри­ков и пест­рых поло­вич­ков на свет­лом полу… Прав­ду гово­рят, что хоро­шая масте­ри­ца пло­хо ниче­го делать не уме­ет.

Всю обрат­ную доро­гу, пока «газик» пры­га­ет по обле­де­не­лым буг­рам про­се­лоч­ной доро­ги, я неот­рыв­но смот­рю на ров­ную и плос­кую степь, на ред­кие, сизые, не сбро­сив­шие инея кустар­ни­ки кара­га­ча и жимо­ло­сти, на бар­хат­ные метел­ки не засы­пан­но­го сне­гом камы­ша. На обо­чине — сле­ды заячьих набе­гов: две ямки покруп­нее вме­сте и две помень­ше врозь, а вот и лисич­ка про­бе­жа­ла, как машин­кой про­стро­чи­ла. Вид­но, эти-то снеж­ные рав­ни­ны, кру­тые моро­зы да раз­доль­ные степ­ные пес­ни помог­ли орен­бург­ским масте­ри­цам-вязаль­щи­цам най­ти орна­мент сво­е­го руко­де­лия, язык и ритм его.

Но сла­вой сво­ей орен­бург­ский пухо­вый пла­ток во мно­гом обя­зан и мно­го­труд­но­му искус­ству козо­во­дов. На Орен­бур­жье пять козо­вод­че­ских сов­хо­зов, и самый боль­шой из них в Губер­лин­ских горах.

Соль-илец­кий сов­хоз «Южный» рас­ки­нул свои уго­дья за Иле­ком, на самой гра­ни­це с Казах­ста­ном. Оста­лась поза­ди солон­ча­ко­вая степь и колю­чие шары пере­ка­ти-поля, загнан­ные настой­чи­вым вет­ром в кана­вы. Мино­ва­ли ста­ни­цу Изобиль­ную, пере­прав­ля­ем­ся по дере­вян­но­му мости­ку через Илек и въез­жа­ем в цен­траль­ную усадь­бу сов­хо­за — село Покров­ку.

С глав­ным зоо­тех­ни­ком Миха­и­лом Пав­ло­ви­чем Куты­ре­вым идем по необыч­ной, из одних кошар, ули­це села. Оста­нав­ли­ва­ем­ся у «рези­ден­ции» чаба­на Ива­на Гри­го­рье­ви­ча Яку­бен­ко. Длин­ный доб­рот­ный сарай, двор, отго­ро­жен­ный от сосед­ней коша­ры креп­ким забо­ром, запол­нен корич­не­ва­ты­ми, с серы­ми под­па­лин­ка­ми коза­ми. Пах­нет све­жим сеном и степ­ным вет­ром, двор застлан пше­нич­ной соло­мой, и на золо­ти­стом фоне корич­не­вые козы кажут­ся аква­рель­ны­ми.

Боль­шой румя­ный чело­век идет нам навстре­чу. Зна­ко­мим­ся, про­сим чаба­на рас­ска­зать о его рабо­те.

— Коза — живот­ное непри­ве­ред­ли­вое в еде, — гово­рит Иван Гри­го­рье­вич. — Но нель­зя счи­тать, что если боль­шую часть года она пасет­ся, то ее мож­но и не кор­мить. У нас чаба­ны так гово­рят: с худой козы и пух худой. Мы с женой кор­мим коз соло­мой, сеном, зер­ном, кон­цен­тра­та­ми, едят они и вет­ки ивы, липы, вер­бы. Пух на козе рас­тет и зре­ет сам, конеч­но, но и догляд чаба­на нужен. Оставь козу без соли — пух уже не тот; пере­ела бел­ко­вых — пух совсем захи­рел; опоз­да­ли козу чесать — пух пере­зрел. Вот посмот­ри­те, — Иван Гри­го­рье­вич берет за рог бли­жай­шую козу, кото­рая при­сталь­но наблю­да­ет за новым чело­ве­ком в ота­ре, — пух закла­ды­ва­ет­ся в сен­тяб­ре — нояб­ре. Види­те, как он под­рос?..

Я дотра­ги­ва­юсь до дым­ча­то-шоко­лад­ной «одеж­ды» козы и отдер­ги­ваю руку — живот­ное вздрог­ну­ло и рез­ко бод­ну­лось. Чабан отпус­ка­ет козу, и та сра­зу сме­ши­ва­ет­ся с ота­рой, через мину­ту я уже не могу отли­чить ее от осталь­ных. У всех малень­кие загну­тые рога, кро­шеч­ная бород­ка и чел­ка. Спи­на пря­мая, немно­го при­под­ня­тая сза­ди, ноги креп­кие.

Сле­ду­ю­щий наш визит к чаба­ну Жума­баю Кара­жа­но­ву. Худень­кий, подвиж­ный, с тем­ным от неис­тре­би­мо­го зага­ра лицом, акса­кал все пыта­ет­ся поудоб­нее устро­ить нас на ска­мей­ке.

— Дождь нужен, ветер нужен, мороз креп­кий нужен, что­бы пух на козе хоро­ший был, — рас­ска­зы­ва­ет он хрип­ло­ва­тым от про­сту­ды голо­сом. — И еще чест­ность в рабо­те нуж­на, очень боль­шая чест­ность. Поче­му Кара­жа­нов сдал 145 кило­грам­мов пуха сверх пла­на? Я валуш­ка два-три раза вер­ну чесаль­щи­ку — тут, пока­жу, и тут оста­вил — и застав­лю выче­сать все до грам­ма… Пух чесать — дело труд­ное. Пыта­лись заме­нить руч­ной гре­бень маши­ной — пока не вышло. И ныне рабо­та­ем вруч­ную. Нор­ма — десять-две­на­дцать коз за сме­ну. В сов­хо­зе тыся­чи коз, обра­бо­тать их надо быст­ро, в тече­ние двух недель, не то пух пере­зре­ет. Чешем коз два­жды — в фев­ра­ле и мар­те. Пух пер­вой чес­ки самый цен­ный.

Погла­жу овцу по спине, и, если пух в руке оста­нет­ся — неот­лож­но чесать надо, — про­дол­жа­ет Жума­бай Кара­жа­нов. — Да и сама она знак пода­ет, трет­ся о кам­ни или кустар­ник. В теп­лую зиму линь­ка насту­па­ет рань­ше, чем в холод­ную. Пух быст­рее созре­ва­ет у хоро­шо откорм­лен­ных коз, у взрос­лых живот­ных рань­ше, чем у молод­ня­ка, у коз­лов поз­же, чем у маток… Вот, гово­рят, — заме­ча­ет Кара­жа­нов, — уче­ные пред­ла­га­ют соору­дить дис­пет­чер­ские выш­ки, с кото­рых пас­ту­хи с помо­щью при­бо­ров будут пасти ота­ры и даже сле­дить за состо­я­ни­ем здо­ро­вья живот­ных. Но как бро­сишь ота­ру? С какой выш­ки вол­ка заме­тишь? Кто напо­ит в жару? Кто ночью костер зажжет, обод­рит?

Так и ска­зал: «обод­рит», слов­но речь шла о чело­ве­ке.

Текут пухо­вые реки из сов­хо­зов в Орен­бург, на ком­би­нат и фаб­ри­ку пухо­вых плат­ков. Там моло­дые работ­ни­цы на стан­ках с про­грамм­ным управ­ле­ни­ем ткут доб­рот­ные серые плат­ки и белые «пау­тин­ки», а в дерев­нях Орен­бур­жья, в два­дца­ти отде­ле­ни­ях ком­би­на­та, рож­да­ет­ся орен­бург­ский пла­ток руч­ной рабо­ты, сла­ва кото­ро­го не ста­ре­ет.

Автор: Е. ФРОЛОВА
Жур­нал «Вокруг све­та» №1, 1979, С. 44–46