Князь Волконский

Князь Гри­го­рий Семе­но­вич Вол­кон­ский назна­чен на место Бах­ме­те­ва в 1803 г.

Князь Гри­го­рий Семе­но­вич Вол­кон­ский 1803 — 1817 годы

По обще­му отзы­ву он был чело­век ста­рый, но спо­соб­ный для бое­вой служ­бы, кото­рая тре­бо­ва­лась в то вре­мя, со стран­но­стя­ми и при­выч­ка­ми, рез­ко отли­чав­ши­ми­ся от обще­при­ня­тых усло­вий жиз­ни: ходил по горо­ду в ноч­ном кол­па­ке, спаль­ной курт­ке и про­стых пан­та­ло­нах. При встре­че с жен­щи­ной, если была моло­дая, кра­си­вая, цело­вал ее, давал денег, кото­рые за ним носил лакей или камер­ди­нер; ино­гда ухо­дил дале­ко за город, уста­вал и под­са­жи­вал­ся к про­ез­жа­ю­щим с воза­ми кре­стья­нам.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: Автор­ский текст остав­лен без изме­не­ний, ста­рая (доре­во­лю­ци­он­ная) орфо­гра­фия при­ве­де­на к совре­мен­но­му виду.

Был такой слу­чай. Князь силь­но устал от пешей ходь­бы и при­сел на сани с дро­ва­ми. Хозя­ин гнал его, гово­ря, что лошадь худая и с тру­дом везет дро­ва.

«Я сам иду пеш­ком, а ты лезешь на воз. Сле­зай прочь! А то видишь», и пока­зал кнут.

Князь, не смот­ря на угро­зы, остал­ся в санях. При вез­де в город через Сак­мар­ские воро­та сто­яв­ший там на гаупт­вах­те воен­ный кара­ул выбе­жал отда­вать честь, бара­бан­щик бил в бара­бан, офи­цер перед фрон­том коман­до­вал. Мужик испу­гал­ся и ска­зал:

«Это тебе, барин, отда­ют честь? ска­жи, барин, кто ты такой? да Бога ради про­сти меня за гру­бость».

Князь ука­зал ули­цу, в кото­рую ехать, а мужик поду­мал:

«Долж­но быть в поли­цию, отлу­пят там меня на сла­ву, что и вну­кам не забу­ду пере­дать!»

Мужик едет, а князь на возу. Подъ­е­ха­ли к дому. Там на дво­ре встре­ча­ют гос­по­да с покло­ном, князь при­ка­зал взять у мужи­ка воз дров и выдать за них щед­рую пла­ту.

Отец мой пере­да­вал мне, что воз­вра­ща­ясь с това­ри­ща­ми из шко­лы обе­дать, встре­тил кня­зя у Орских ворот, тот потре­бо­вал его к себе, при­ка­зал снять у него с ноги сапог, потом сно­ва надеть. Князь пошел далее, ска­зав «спа­си­бо». Так как все это про­ис­хо­ди­ло в виду воен­но­го кара­у­ла, то один сол­дат, догнав отца, спро­сил: «А что тебе дал князь?» Тот ска­зал, что рубль (счет вел­ся на медь).

«Какое сча­стье! А мы вот сто­им, хотя бы гри­вен­ник — и то было бы бла­го­по­лу­чи­ем».

В сущ­но­сти и отец мой не полу­чил ниче­го.

При­ве­ден­ный текст при­над­ле­жит Ива­ну Васи­лье­ви­чу Чер­но­ву (29.03.1825–15.10.1902), кра­е­ве­ду, бла­го­тво­ри­те­лю, отстав­но­му гене­рал-май­о­ру Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска.

Уда­лив­шись в 1891 году от дел слу­жеб­ных, Иван Васи­лье­вич про­дол­жал дру­гое не менее полез­ное дело: он при­сту­пил к состав­ле­нию био­гра­фи­че­ских ука­за­ний о быв­ших глав­ных началь­ни­ках Орен­бург­ско­го края, частью на осно­ва­нии лич­ных вос­по­ми­на­ний, частью на осно­ва­нии рас­ска­зов досто­вер­ных лиц, све­де­ний из дел и дру­гих источ­ни­ков. Состоя с 1899 года чле­ном Орен­бург­ской уче­ной архив­ной комис­сии, при­ни­мал живое уча­стие при обсуж­де­нии докла­дов, чита­е­мых на засе­да­нии комис­сии, явля­ясь как бы живою лето­пи­сью про­шло­го Орен­бург­ско­го края.

Князь Вол­кон­ский, про­хо­дя ино­гда, бро­сал мед­ные день­ги в народ, осо­бен­но в боль­шие празд­ни­ки, как св. Пас­ха, Тро­и­ца, Воз­не­се­ние.

Такой стран­ный и при­чуд­ли­вый образ жиз­ни, конеч­но, был изве­стен в Петер­бур­ге, и гово­ри­ли, что кня­зя не раз вызы­ва­ли туда, но он пря­мо отве­чал, что не поедет, пото­му что тот­час же по при­ез­де умрет в тамош­нем кли­ма­те.

По слу­хам, он поль­зо­вал­ся осо­бым бла­го­рас­по­ло­же­ни­ем сколь­ко за преж­нюю служ­бу, а более — что был вос­при­ем­ни­ком от купе­ли при кре­ще­нии Алек­сандра I. Насколь­ко в этом прав­ды, не знаю.

Князь Вол­кон­ский давал у себя парад­ные обе­ды, на кото­рые при­гла­ша­лись началь­ни­ки частей и даже не осо­бен­но зна­чи­тель­ные, напри­мер, уезд­ный каз­на­чей Алек­сей Михай­ло­вич Рома­нов­ский, кото­рый жил до 1852 г. и, будучи ста­ри­ком, рас­ска­зы­вал о жиз­ни кня­зя Вол­кон­ско­го, кото­ро­го ссу­жал казен­ны­ми день­га­ми при исто­ще­нии его соб­ствен­ных и исправ­но полу­чал упла­ту.

Князь Вол­кон­ский, будучи ста­ри­ком, жил зимою в нетоп­ле­ных ком­на­тах. Орди­нар­цы и весто­вые были в одних мун­ди­рах.

Один каза­чий уряд­ник, впо­след­ствии офи­цер Нико­лай Ива­но­вич Сит­ни­ков, гово­рил мне, что, не стер­пев холо­да, снял ночью с вешал­ки кня­же­скую епан­чу, в каких ходил дома князь, покрыл­ся и креп­ко заснул. Про­хо­дит князь, видит, что епан­ча с орден­скою звез­дою на уряд­ни­ке, раз­бу­дил его и ска­зал:

«Повесь, отку­да взял, и впредь не смей это­го делать. Видишь, я ста­рик, а холод пере­но­шу, а ты моло­дой мерз­нешь».

Кня­же­ские епан­чи ино­гда с доз­во­ле­ния раз­да­ва­лись гостям, когда он видел, что послед­ние сине­ют от холо­да.

Слу­чи­лось одна­жды так, что за обе­дом сиде­ли несколь­ко чело­век. Вхо­дит курьер из Петер­бур­га и гла­за­ми ищет, кто из них князь — на всех оди­на­ко­вые епан­чи. Князь ска­зал: «Подай сюда бума­гу!», и про­чие гла­за­ми ука­за­ли на него.

Князь Вол­кон­ский устра­и­вал вече­ра для тан­цев, на кото­рые при­гла­шал жен и доче­рей каза­чьих офи­це­ров в их каза­чьих наря­дах: деви­цы в жем­чуж­ных лен­тах или повяз­ках, а замуж­ние в кокош­ни­ках. Он был послед­ний губер­на­тор, к кото­ро­му на вече­ра при­гла­ша­лись каза­ки. После того жен­ский пол далее у выс­ших чинов­ни­ков под­верг­ся ост­ра­киз­му.

Князь Вол­кон­ский давал народ­ные уве­се­ле­ния для все­го насе­ле­ния, осо­бен­но в исклю­чи­тель­ных слу­ча­ях. Вече­ра отли­ча­лись сво­ею затей­ли­вою про­грам­мою: фей­ер­вер­ки, раке­ты, раз­но­цвет­ные огни в виде кас­ка­дов.

Рас­ска­зы­ва­ют, что очень бли­ста­тель­ные были празд­не­ства во вре­мя при­ез­да к нему жены с семьей. (Прим. И.С. Шук­шин­це­ва: Семья кня­зя жила в Петер­бур­ге. См. «Тру­ды Орен­бург­ской Уче­ной Архив­ной комис­сии, вып. XI, стр. 140.) Выстав­ля­е­мы были боч­ки пива и вина, на ногах сто­я­ли жаре­ные быки и бара­ны с золо­ты­ми рога­ми. Вече­ром фей­ер­верк пре­взо­шел все, что орен­бур­жане досе­ле мог­ли видеть. Фокус­ник пустил огнен­но­го змея, кото­рый про­ле­тел город и рас­сы­пал­ся над клад­би­щем.

Народ гово­рил, что это был сам черт, не мог­ший лететь далее в виду кре­стов на моги­лах, а самый фокус­ник за такую мисти­фи­ка­цию был пора­жен смер­тью: он умер на дру­гой день.

Впо­след­ствии, когда у Вар­ва­ры Васи­льев­ны, урож­ден­ной Манс­уро­вой и в заму­же­стве быв­шей за фран­цуз­ским эми­гран­том Габ­бе, в моло­дых летах умер муж, и она еже­днев­но с горя езди­ла на моги­лу его, послед­ний в виде огнен­но­го змея при­ле­тал ночью в дом Габ­бе. Народ гово­рил, что это был тот самый змей, кото­ро­го пусти­ли при кня­зе Вол­кон­ском.

Вар­ва­ра Васи­льев­на в 1824 или 25 г. вто­рич­но вышла замуж за моло­до­го штабс-капи­та­на Бал­ка­ши­на, кото­ро­го за этот брак отста­ви­ли от служ­бы, но впо­след­ствии он сно­ва был при­нят гра­фом Сух­те­ле­ном, был адъ­ютан­том у него, дослу­жил­ся до чина гене­рал-лей­те­нан­та, был Орен­бург­ским граж­дан­ским губер­на­то­ром и два раза коман­до­вал баш­кир­ским вой­ском. Умер в 1859 г., а жена его лет через 10 после.

От пер­во­го бра­ка у нее был сын, рот­мистр Алек­сандр Васи­лье­вич Габ­бе, слу­жив­ший адъ­ютан­том у гене­рал-губер­на­то­ров Перов­ско­го и Обру­че­ва и потом пере­шед­ший на граж­дан­скую служ­бу по уде­лам, умер в 1851 или 52 г.

Князь Вол­кон­ский, когда был помо­ло­же, явил себя хоро­шим адми­ни­стра­то­ром, усми­рив в 1805 г. в Ураль­ске бун­то­вав­ших каза­ков. Для усми­ре­ния их были посла­ны баш­ки­ры и им, по хода­тай­ству кня­зя Вол­кон­ско­го, пожа­ло­ва­но зна­мя от импе­ра­то­ра Алек­сандра I при гра­мо­те. С уни­что­же­ни­ем баш­кир­ско­го вой­ска, зна­мя и гра­мо­та пере­да­ны в 1863 г. в окруж­ный штаб Орен­бург­ско­го окру­га.

А когда князь стал ста­ри­ком, то зани­мал­ся дела­ми мало, кро­ме важ­ных, направ­лять кото­рые без его ведо­ма и ука­за­ния было невоз­мож­но.

Гово­рят, что при­сы­ла­е­мые для под­пи­са­ния бума­ги на ночь клал к свя­тым ико­нам, молил­ся пред послед­ни­ми, а утром пере­кре­стясь, все под­пи­сы­вал, не читая, и дело схо­ди­ло бла­го­по­луч­но.

В управ­ле­ние его яви­лась новая систе­ма, имев­шая хоро­шие послед­ствия в отно­ше­нии баш­кир.

Народ этот до кон­ца XVIII сто­ле­тия управ­лял­ся выбор­ны­ми стар­ши­на­ми, под­чи­нен­ны­ми зем­ской поли­ции в лице исправ­ни­ка и дво­рян­ских засе­да­те­лей, как извест­но, людей коры­сто­лю­би­вых и вымо­га­тель­ных на взят­ки.

С при­ня­ти­ем под­дан­ства Рос­сии, поря­док управ­ле­ния баш­ки­ра­ми не изме­нял­ся. Хотя у баш­кир были ханы, но ари­сто­кра­тии родо­вой не при­ви­лось: все были рав­ны в пра­вах, зем­ли состав­ля­ли общее всех вла­де­ние по родам.

Под­чи­нив­шись рус­ским, баш­кир­ский народ испро­сил у царя Иоан­на IV Васи­лье­ви­ча сохра­не­ния за ними маго­ме­то­вой веры и в пер­вое вре­мя был дово­лен сво­им поло­же­ни­ем.

Когда же ста­ли появ­лять­ся сре­ди них рус­ские люди, делив­ши­е­ся на бояр и чер­ных людей или кре­стьян, баш­ки­ры уви­де­ли себя при­рав­нен­ны­ми к послед­не­му клас­су со все­ми луч­ши­ми сво­и­ми людь­ми.

Пра­ви­тель­ство за услу­ги жало­ва­ло немно­гих зва­ни­ем тар­хан, то есть лич­но сво­бод­ных от пла­те­жа яса­ка, но, в общем, и луч­шие люди, счи­та­ясь в раз­ря­де кре­стьян, под­чи­ня­лись рус­ским чинов­ни­кам.

Такое уни­зи­тель­ное состо­я­ние, нет сомне­ния, слу­жи­ло, в чис­ле дру­гих, при­чи­ною их частых бун­тов.

В 1796 г. быв­ший воен­ный губер­на­тор барон Игель­стром с высо­чай­ше­го соиз­во­ле­ния раз­де­лил всю Баш­ки­рию, заклю­ча­ю­щу­ю­ся в пре­де­лах преж­ней Орен­бург­ской губер­нии, а так­же в Перм­ской, Вят­ской и Сара­тов­ской (уез­ды Ново­узен­ский и Нико­ла­ев­ский) на 12 кан­то­нов или окру­гов и в каж­дый кан­тон был назна­чен кан­тон­ный началь­ник, кото­ро­му поло­же­но быть чинов­ни­ком.

Это ново­вве­де­ние было в духе наро­да: луч­шие из него виде­ли, что они могут быть чинов­ни­ка­ми, подоб­но рус­ским, и кро­ме того эти кан­тон­ные, оста­ва­ясь в под­чи­не­нии исправ­ни­кам, име­ли пра­во непо­сред­ствен­но сно­сить­ся с Орен­бург­ским воен­ным губер­на­то­ром, от кото­ро­го полу­ча­ли на свое имя пред­пи­са­ния, обхо­дя губерн­ское началь­ство, и в этом высо­ком лице видеть сво­е­го защит­ни­ка от стес­не­ний зем­ских долж­ност­ных лиц.

Чин желал полу­чить каж­дый сколь­ко-нибудь вли­я­тель­ный баш­кир, и он дорог был ему тем, что при выхо­де со служ­бы ограж­дал его пра­ва и избав­лял от телес­ных нака­за­ний. Нахо­дясь на служ­бе, кан­тон­ные началь­ни­ки про­из­во­ди­лись в класс­ные чины от 14 до 12 клас­са, а за воен­ные отли­чия от пра­пор­щи­ка до май­о­ра. Эти же чины были жалу­е­мы и дру­гим лицам за ока­зан­ную на служ­бе полез­ную дея­тель­ность, но щед­ро награж­дать нель­зя было мно­гих.

Отправ­ляя служ­бу с Орен­бург­ски­ми каза­ка­ми, у кото­рых суще­ство­ва­ли зауряд-офи­цер­ские чины, баш­ки­ры награж­да­лись таки­ми же чина­ми. Пожа­ло­ва­ние таким чином зави­се­ло от воен­но­го губер­на­то­ра и вме­сте коман­ди­ра всех в крае войск. При кня­зе Вол­кон­ском награж­де­ние зауряд-офи­цер­ски­ми чина­ми баш­кир выхо­ди­ло из пре­де­лов надоб­но­сти в таких лицах.

Носить саб­лю с офи­цер­ским сереб­ря­ным тем­ля­ком желал почти каж­дый из них. Без пре­уве­ли­че­ния мож­но ска­зать, что одна пятая часть баш­кир обра­ти­лась в зауряд-офи­це­ров и почти исклю­чи­тель­но еса­у­лов, были и сот­ни­ки, но хорун­же­го мало полу­ча­ли, стре­мясь пря­мо к выс­ше­му чину.

При­ду­ма­ны были не суще­ству­ю­щие у каза­ков чины, напри­мер, «Поход­но­го стар­ши­ны», обя­зан­ность кое­го огра­ни­чи­ва­лась началь­ством над баш­ки­ра­ми во вре­мя сле­до­ва­ния на служ­бу, — «диста­ноч­но­го началь­ни­ка», имев­ше­го в под­чи­не­нии несколь­ко баш­кир­ских команд, рас­по­ло­жен­ных в одной мест­но­сти, но это было ред­ко.

На служ­бе баш­ки­ры под­чи­ня­лись каза­чьим офи­це­рам.

Пред­став­ле­ние о награж­де­ни­ях зауряд-чина­ми исхо­ди­ло от кан­тон­ных началь­ни­ков, кото­рые бра­ли за это хоро­шие взят­ки и посы­ла­ли в Орен­бург к все­силь­но­му тогда пра­ви­те­лю кан­це­ля­рии под­пол­ков­ни­ку Алек­сею Терен­тье­ви­чу Ермо­ла­е­ву, а он выда­вал здесь же в руки при­быв­шим в виде патен­та от кня­зя Вол­кон­ско­го ука­зы на пожа­ло­ван­ные чины.

Ермо­ла­ев поз­во­лял пред боль­ши­ми празд­ни­ка­ми сво­им писа­рям выби­рать баш­кир и полу­чать за это день­ги. Князь Вол­кон­ский все под­пи­сы­вал и в пред­пи­са­ни­ях кан­тон­ным началь­ни­кам объ­яс­нял, что пожа­ло­ва­ние им сде­ла­но ради боль­ших празд­ни­ков.

Насколь­ко баш­ки­ры счи­та­ли за честь иметь чин, при­ве­ду сохра­няв­шу­ю­ся дол­го пого­вор­ку: спра­ши­ва­ет посто­рон­ний одно­го баш­ки­ра, тот отве­ча­ет:

«перед­ний не спро­си, зад­ний спро­си, моя брат уряд­ник слу­жит».

Такое вве­де­ние чинов­ни­че­ства про­из­ве­ло в наро­де раз­дво­е­ние: класс этот счи­тал себя выше про­стых баш­кир и тре­бо­вал ино­гда к себе их для услу­ги в виде ден­щи­ков. Соли­дар­ность наро­да руши­лась, и бун­ты сде­ла­лись немыс­ли­мы­ми.

Ермо­ла­ев брал взят­ки и во мно­гих дру­гих слу­ча­ях, и с каза­ков, и с кир­гиз и, дер­жа все в сво­их руках, нако­пил огром­ный капи­тал, купил у баш­кир зем­лю, но в не боль­шом коли­че­стве — как без­дет­но­го, недви­жи­мость мало его соблаз­ня­ла.

Дру­гой пра­ви­тель погра­нич­ной кан­це­ля­рии кол­леж­ский совет­ник Сав­ва Кон­стан­ти­но­вич Хомен­ко, в про­ти­во­по­лож­ность сво­е­му кол­ле­ге, отли­чал­ся чест­но­стью, спра­вед­ли­во­стью и вооб­ще хоро­ши­ми каче­ства­ми.

В 1845 г. я видел это­го почтен­но­го стар­ца, был в гостях у его род­но­го пле­мян­ни­ка, май­о­ра Сав­вы Фоми­на Хомен­ко, к кото­ро­му пере­шло его наслед­ство: зем­ля 700 деся­тин в 7‑ми вер­стах от Орен­бур­га, быв­шая потом по наслед­ству у род­ных пер­во­го вла­дель­ца Сто­ко­лен­ко, а ими недав­но про­дан­ная куп­цу Сте­па­но­ву.

При­ме­ча­ние И. С. Шук­шин­це­ва: Кажет­ся, в кон­це 1890 гг. Мест­ность эта нахо­дит­ся за р. Сак­ма­рой и до сих пор назы­ва­ет­ся «Мель­ни­ца Сто­ко­лен­ко». Там пре­крас­ный рыб­ный пруд.

Зем­ля эта была все­ми­ло­сти­вей­ше жало­ва­на Хомен­ко госу­да­рем Алек­сан­дром I в 1807 — 1809 гг. по хода­тай­ству кня­зя Вол­кон­ско­го.

Ста­рик жил и умер дев­ствен­ни­ком. У него в при­слу­ге не было жен­щин, и послед­ние яви­лись, когда его пле­мян­ник, Сав­ва Фомич, женил­ся на Самой­ло­вой, поме­щи­це Бугу­рус­лан­ско­го уез­да. Детей у них не было.

Для харак­те­ри­сти­ки того вре­ме­ни при­ве­ду еще сле­ду­ю­щее: князь Вол­кон­ский ездил в каза­чий Фор­штадт в коляс­ке на паре лоша­дей. Там были два сила­ча — каза­ки. Фами­лия одно­го сохра­ни­лась у меня в памя­ти — Хлеб­ни­ков, (Прим. И.С. Шук­шин­це­ва Фами­лия эта и теперь суще­ству­ет в Фор­штад­те) по народ­ной клич­ке «копна—казак». Этот «коп­на» для шут­ки оста­нав­ли­вал эки­паж, взяв­шись рука­ми за зад­ние коле­са. Князь не сер­дил­ся; бро­сит из эки­па­жа несколь­ко денег и ска­жет: «Пусти». Казак покло­нит­ся и ска­жет: «Без пла­ты нель­зя». Отдав новую мзду, князь ездил но Фор­штад­ту.

Дру­гую харак­те­ри­сти­ку того вре­ме­ни и суе­ве­рия народ­но­го пока­зы­ва­ет дру­гой факт, при­во­ди­мый здесь.

При кня­зе Вол­кон­ском выда­вал­ся за непод­ле­жа­щий сомне­нию факт, что в горо­де по ночам ходит обо­ро­тень «человек—свинья», напа­да­ет на оди­но­ких пеше­хо­дов и сби­ва­ет с ног. Падая со стра­ху, они, когда при­дут в созна­ние, не нахо­дят на себе цен­ных вещей.

Каз­на­чей Алек­сей Михай­ло­вич Рома­нов­ский как то ночью воз­вра­щал­ся с вече­ра от кня­зя и на база­ре встре­тил­ся со сви­ньей, послед­няя, хрю­кая, набе­жа­ла на него и види­мо жела­ла сши­бить его с ног, как и дру­гих, но он усто­ял и, заме­тив у сви­ньи руки, всту­пил с нею в борь­бу, бил но ушам шпа­гою, без кото­рой не ходил к началь­ству. При этом с голо­вы сви­ньи упа­ла искус­но при­де­лан­ная шап­ка, изоб­ра­жав­шая сви­ное рыло. Рома­нов­ский уви­дал, что сви­ньей наря­жал­ся сол­дат и но ночам гра­бил трус­ли­вых. На дру­гой день отыс­кал­ся этот сол­дат по полу­чен­ным на ушах ранам, пре­дан суду, и с того вре­ме­ни обо­рот­ней в горо­де не было. Но мно­го позд­нее, в 1843 или 44 г., тоже пока­зы­вал­ся подоб­ный обо­ро­тень — сви­нья, и слу­чай кон­чил­ся коми­че­ски.

Про­тив тюрь­мы пока­зал­ся боров, отстав­ший от ста­да. Кара­уль­ный на часах докла­ды­ва­ет офи­це­ру, что нако­нец-то обо­ро­тень явил­ся. Офи­цер раз­ре­шил пре­сле­до­ва­ние его, и далее сам при­нял в этом уча­стие. Пре­сле­ду­е­мый был дей­стви­тель­ным зве­рем, от стра­ха забе­жал в грязь и от бес­си­лия пова­лил­ся. Офи­цер, было, схва­тил его, но он вырвал­ся… Офи­цер попал в густую грязь и выпач­кал­ся весь. Так как для пере­ме­ны пла­тья не было вре­ме­ни, то в этом обез­об­ра­жен­ном и пере­пач­кан­ном виде попал­ся сво­е­му началь­ни­ку, кото­рый аре­сто­вал его и рас­ска­зал дру­гим о его похож­де­ни­ях. Офи­цер был пра­пор­щик Дья­ко­нов, кон­чив­ший курс Неплю­ев­ско­го воен­но­го учи­ли­ща.

С пере­во­дом Вол­кон­ско­го из Орен­бур­га Ермо­ла­ев вышел в отстав­ку, а вновь назна­чен­ный губер­на­тор Эссен, най­дя в делах зло­упо­треб­ле­ния, пре­дал его воен­но­му суду, но это не име­ло для него послед­ствий. У него была на вос­пи­та­нии дочь кир­гиз­ско­го сул­та­на, при­ня­тая девоч­кой, потом окре­ще­на и назва­на Ека­те­ри­ною, по крест­ном отце Васи­льев­ною. В пер­вый раз вышла замуж за адъ­ютан­та май­о­ра Ива­но­ва и от него име­ла двух доче­рей — стар­шую Анну Оси­пов­ну и млад­шую Веру Оси­пов­ну, жену быв­ше­го губерн­ско­го пред­во­ди­те­ля дво­рян­ства Иппо­ли­та Дани­ло­ви­ча Шотт, сын кото­ро­го после меня с 1893 г. был тоже губерн­ским пред­во­ди­те­лем дво­рян­ства. К ним пере­шло име­ние Ермо­ла­е­ва.

Ермо­ла­ев был про­сто­го про­ис­хож­де­ния — сол­дат­ский сын, слу­жил в пехот­ном пол­ку бара­бан­щи­ком, а потом писа­рем.

Мой дед, сот­ник Сте­пан Михай­ло­вич, был вытре­бо­ван в дежур­ство, как тогда назы­вал­ся кор­пус­ный штаб. Ермо­ла­ев вспом­нил о нем, когда отец мой был пред­став­лен в зауряд-хорун­жие, и кон­верт с бума­гой о про­из­вод­стве понес, по при­ка­за­нию вой­ско­во­го ата­ма­на, Андрея Андре­еви­ча Углиц­ко­го, в дежур­ство. Ермо­ла­ев спро­сил о сво­ем сослу­жив­це и награ­да состо­я­лась.

Взя­точ­ни­че­ство состав­ля­ло общий порок того вре­ме­ни. Быть может, был гре­шен в этом более дру­го­го и Ермо­ла­ев, но в общем, по отзы­ву знав­ших его, счи­тал­ся чело­ве­ком рели­ги­оз­ным и помо­гав­шим бед­ным. По его заве­ща­нию и на его капи­тал постро­е­ны две церк­ви в при­над­ле­жав­ших ему дерев­нях — Репьев­ке, пере­шед­шей к Анне Оси­повне Жид­ко­вой, и Кур­га­зы, Веры Оси­пов­ны Шотт. Послед­няя цер­ковь обес­пе­че­на капи­та­лом на содер­жа­ние духо­вен­ства.

Дом, в кото­ром жил Ермо­ла­ев, суще­ству­ет и в насто­я­щее вре­мя; он дол­го, до кон­ца 1880 г., оста­вал­ся в руках наслед­ни­ков Скря­би­ной; достав­шись по раз­де­лу доче­ри Шот­та Оль­ге Штерн­берг, про­дан был куп­цу Шихо­ву, а от послед­не­го три года назад (1899 г.,) куп­лен попе­чи­те­лем Орен­бург­ско­го учеб­но­го окру­га тай­ным совет­ни­ком Ростов­це­вым.

К это­му дому под дво­ро­вое место при­ле­гал почти весь при­ле­га­ю­щий квар­тал, за исклю­че­ни­ем дома Худо­яр-хана но две тре­ти преж­не­го дво­ра рас­про­да­ны Иппо­ли­том Дани­ло­ви­чем Шотт раз­ным лицам и послед­ни­ми постро­е­ны новые дома или исправ­ле­ны преж­ние бар­ские построй­ки.

При­ме­ча­ние И. С. Шук­шип­це­ва: Худо­яр-хап, послед­ний хан Кокан­да, в каче­стве почет­но­го плен­ни­ка жил в Орен­бур­ге в доме на углу Водя­ной и Перов­ской ули­це, кото­рый теперь при­над­ле­жит началь­ни­це жен­ской гим­на­зии Жан­ко­ля. Послед­няя его совер­шен­но пере­стро­и­ла.

Ермо­ла­ев давал пируш­ки и кор­мил обе­да­ми неболь­шое обще­ство Орен­бург­ских интел­ли­ген­тов, при­чем пода­ва­лись пре­иму­ще­ствен­но пель­ме­ни, кото­рые дела­лись почти каж­дую суб­бо­ту. В этот день Ермо­ла­ев ходил в баню, и за обе­дом пода­ва­лось все­гда люби­мое здеш­ни­ми жите­ля­ми блю­до — пель­ме­ни. Это соблю­да­лось во всех хоро­ших домах.

Это гово­рил мне покой­ный наш вой­ско­вой ата­ман Иван Васи­лье­вич Паду­ров, застав­ший еще ста­рые поряд­ки.

В обще­жи­тии шам­пан­ско­го пилось мало, да и людей, пони­мав­ших вкус в нем, было не мно­го.

Для харак­те­ри­сти­ки кня­зя Вол­кон­ско­го при­ве­ду рез­ко выда­ю­щий­ся слу­чай.

В воен­ном дежур­стве, или шта­бе, по недо­стат­ку офи­це­ров, спо­соб­ных к пись­мо­вод­ству, вре­мен­но испол­нял долж­ность адъ­ютан­та граж­дан­ский чинов­ник. Не доволь­ству­ясь сво­им скром­ным поло­же­ни­ем, он поже­лал сам себя под­нять выше: в спис­ках о награ­дах впи­сал себя удо­сто­ен­ным про­из­вод­ства в чин май­о­ра. Как он сде­лал это, т.е. после под­пи­си бума­ги Вол­кон­ским или преж­де, исто­рия умал­чи­ва­ет, но князь узнал о его про­дел­ке, когда про­из­вод­ство состо­я­лось с пере­во­дом смель­ча­ка в армей­ский полк, рас­сер­дил­ся и выска­зал реши­мость пове­сить-смель­ча­ка, гово­ря:

«Пове­шу и конец, а госу­дарь про­стит меня ста­ри­ка».

Одна­ко ж это­го не слу­чи­лось. Фаль­ши­вый май­ор посту­пил в армию и во вре­мя вой­ны с фран­цу­за­ми дослу­жил­ся до гене­ра­ла и был где-то губер­на­то­ром.

Ана­ло­гич­ный слу­чай был в более позд­нее вре­мя с кня­зем Ворон­цо­вым, ново­рос­сий­ским гене­рал губер­на­то­ром. В пред­став­ле­нии о награ­дах впи­сал себя один мел­кий чинов­ник его кан­це­ля­рии к орде­ну св. Вла­ди­ми­ра IV сте­пе­ни, недо­сти­жи­мая награ­да по тому вре­ме­ни для мел­ко­го чинов­ни­ка. Когда Ворон­цов полу­чил бума­гу об утвер­жде­нии его пред­став­ле­ния, очень огор­чил­ся про­дел­кой и награ­дою ему вовсе неиз­вест­но­го лица. Откры­лось, что послед­ний сумел лов­ко впи­сать себя в общий спи­сок, и что­бы не ком­про­ме­ти­ро­вать себя, Ворон­цов выгнал это­го чинов­ни­ка в отстав­ку. Заве­дуя, как гене­рал-губер­на­тор, Ново­рос­сий­ски­ми губер­ни­я­ми, он никак не потер­пел бы такое лицо на служ­бе в рай­оне его вла­сти. Гос­по­дин этот уехал даль­ше от Одес­сы, на Кав­каз, в Гру­зию, и там при­стро­ил­ся отлич­но.

Ворон­цов при­е­хал в Тифлис и пер­вым дол­гом потре­бо­вал спи­сок слу­жа­щих у него, уви­дал зна­ко­мую фами­лию, собрал справ­ки и, когда под­твер­ди­лось его подо­зре­ние, сно­ва про­гнал чинов­ни­ка в отстав­ку, но судь­ба, види­мо, покро­ви­тель­ство­ва­ла ему. В Петер­бур­ге для дел Кав­ка­за и Гру­зии обра­зо­ван был коми­тет. Людей, хоро­шо зна­ю­щих край, не нахо­ди­лось. Послан был туда статс-сек­ре­тарь Бут­ков; к нему-то явил­ся гони­мый. Из раз­го­во­ра с ним Бут­ков уви­дал, что это умный и спо­соб­ный гос­по­дин, отлич­но знав­ший Кав­каз, его нуж­ды и боляч­ки, а такой зна­ток и тре­бо­вал­ся в Петер­бург для Кав­каз­ско­го коми­те­та, куда по при­ез­де Бут­ков опре­де­лил его, тянул за уши, повы­шая его, и кон­чи­лось тем, что после Бут­ко­ва он занял его место — статс-сек­ре­та­ря, заве­до­вав­ше­го дела­ми Кав­каз­ско­го коми­те­та. В 1872 г. я его лич­но видел в кан­це­ля­рии, при­хо­дя к быв­ше­му сослу­жив­цу, помощ­ни­ку это­го статс-сек­ре­та­ря Нико­лаю Нико­ла­е­ви­чу Пас­му­ро­ву, и от него слы­шал эту исто­рию, но фами­лию чинов­ни­ка поза­был.

Источ­ник: Тру­ды Орен­бург­ской Уче­ной архив­ной комис­сии №18 «Запис­ки гене­рал-май­о­ра Ива­на Васи­лье­ви­ча Чер­но­ва», 1907 год, стр. 21–37

© 2019, «Берд­ская сло­бо­да», Лукья­нов Сер­гей