Воспоминания Ивана Федоровича Бларамберга, 1841 год

Преж­де чем перей­ти к вос­по­ми­на­ни­ям 1841–1856 гг., я счи­таю целе­со­об­раз­ным сна­ча­ла оки­нуть взо­ром край, где судь­ба уго­то­ви­ла мне про­ве­сти 15 лет моей жиз­ни, и рас­ска­зать о его жите­лях. Я опи­сы­ваю зем­лю и людей таки­ми, каки­ми их видел тогда. С тех пор там мно­гое изме­ни­лось, одна­ко гра­ни­цы края оста­лись преж­ни­ми. Насе­ля­ют его все те же народ­но­сти. Силь­но изме­ни­лось лишь адми­ни­стра­тив­ное деле­ние.

Иван Федо­ро­вич Бла­рам­берг

Орен­бург­ский край лежит меж­ду 67° и 84° восточ­ной дол­го­ты, 44° и 56° север­ной широ­ты и зани­ма­ет пло­щадь в 26400 гео­гра­фи­че­ских миль, т. е. он почти в три раза боль­ше Фран­ции.

Огром­ная пло­щадь это­го рай­о­на и раз­но­об­ра­зие поч­вен­но­го покро­ва, есте­ствен­но, вли­я­ют на кли­мат и воз­де­лы­ва­ние сель­ско­хо­зяй­ствен­ных куль­тур на его гра­ни­цах, где жара и холод оди­на­ко­во силь­ны. На край­нем юге вызре­ва­ет заме­ча­тель­ный вино­град, в то вре­мя как на край­нем севе­ре не могут рас­ти огур­цы.

Сред­нюю часть это­го рай­о­на пере­се­ка­ют Ураль­ские горы, кото­рые тянут­ся от Ледо­ви­то­го оке­а­на почти до Араль­ско­го моря и име­ют мно­же­ство ответв­ле­ний. В цен­тре губер­на­тор­ства эти горы покры­ты густым лесом и хра­нят в сво­их нед­рах золо­то, дра­го­цен­ные кам­ни и осо­бен­но в боль­шом коли­че­стве желе­зо и медь. Восточ­ная часть это­го рай­о­на, наобо­рот, пред­став­ля­ет собой необо­зри­мые вол­но­об­раз­ные сте­пи, кото­рые пере­хо­дят на юге в пес­ча­ную и солон­ча­ко­вую пусты­ню, про­сти­ра­ю­щу­ю­ся до Араль­ско­го моря и Яксар­та[1].

Орен­бург­ская губер­ния извест­на сво­им пло­до­ро­ди­ем. Осо­бен­но пло­до­род­на ее запад­ная часть, где соби­ра­ют бога­тые уро­жаи пше­ни­цы, ржи и овса; одна­ко здесь еще мало хоро­ших дорог, что затруд­ня­ет достав­ку хле­ба в пунк­ты отправ­ле­ния, т. е. к Вол­ге и Каме.

Боль­шин­ство рек, оро­ша­ю­щих эту губер­нию, берут нача­ло в Ураль­ских горах и их отро­гах. Во вре­мя весен­не­го раз­ли­ва мно­гие из них при­год­ны для спла­ва леса и про­вод­ки барок, и толь­ко одна, Белая, после ее сли­я­ния с Уфой судо­ход­на все лето. Так как Белая явля­ет­ся при­то­ком Камы, кото­рая течет вдоль севе­ро-запад­ной гра­ни­цы губер­нии и впа­да­ет в Вол­гу, все богат­ства ураль­ских руд­ни­ков (за исклю­че­ни­ем золо­та), осо­бен­но изде­лия мно­го­чис­лен­ных чугу­но­пла­виль­ных, желе­зо­де­ла­тель­ных и меде­пла­виль­ных заво­дов, пере­во­зят­ся вес­ной по воде боль­ши­ми кара­ва­на­ми во внут­рен­ние рай­о­ны Рос­сии до Ниж­не­го Нов­го­ро­да и даже Петер­бур­га.

Орен­бург­ский край насе­лен раз­лич­ны­ми народ­но­стя­ми, отли­ча­ю­щи­ми­ся меж­ду собой как по про­ис­хож­де­нию, так и по язы­ку и рели­гии. В Орен­бург­ской губер­нии живут рус­ские, баш­ки­ры, меще­ря­ки, теп­тя­ри, чере­ми­сы, вотя­ки, чува­ши, морд­ва, тата­ры, кал­мы­ки и коче­вые кир­ги­зы. Заураль­ские кир­ги­зы кочу­ют меж­ду рекой Ура­лом, Устюр­том, Араль­ским морем, Яксар­том и на восто­ке до Сары­су и гор Улу­тау, где начи­на­ют­ся паст­би­ща сибир­ских кир­ги­зов. Ниже сле­ду­ет крат­кое опи­са­ние быта всех этих народ­но­стей.

Орен­бург­ские каза­ки, пер­во­на­чаль­но состо­яв­шие из кре­стьян-пере­се­лен­цев, бег­лых кре­пост­ных, отстав­ных сол­дат и т. д., посе­ли­лись вдоль пра­во­го бере­га Ура­ла и в при­ле­га­ю­щих рай­о­нах. В 1736 г. они полу­чи­ли ста­тус орен­бург­ских ирре­гу­ляр­ных войск, куда вошли так­же раз­ные люди из Уфы, Сама­ры и дру­гих горо­дов. С осно­ва­ни­ем горо­да Орен­бур­га в 1743 г. нача­лось засе­ле­ние Орен­бург­ской погра­нич­ной линии вдоль реки Урал. Вниз от Орен­бур­га эта линия тяну­лась вдоль пра­во­го бере­га реки, тогда еще назы­ва­е­мой Яиком, до Гурье­ва и Кас­пий­ско­го моря, а вверх — до реки Уи и сибир­ской гра­ни­цы; общая ее дли­на дости­га­ла 1780 верст. Эта линия была созда­на для того, что­бы защи­тить рас­по­ло­жен­ные по эту сто­ро­ну реки Урал рай­о­ны от раз­бой­ни­чьих набе­гов тогда еще совсем диких и не поко­рен­ных кир­ги­зов. Вдоль погра­нич­ной линии было воз­двиг­ну­то мно­же­ство кре­по­стей. На про­тя­же­нии мно­гих лет здесь селил­ся раз­ный народ, и посте­пен­но насе­ле­ние уве­ли­чи­лось настоль­ко, что при новом адми­ни­стра­тив­ном деле­нии по ука­зу от 12 декаб­ря 1840 г. орен­бург­ских каза­ков уже насчи­ты­ва­лось 150 120 душ обо­е­го пола, из кото­рых 22 609 нес­ли дей­стви­тель­ную воен­ную служ­бу. Из них было сфор­ми­ро­ва­но десять пол­ков, по 870 чело­век в каж­дом, и кон­но-артил­ле­рий­ская бри­га­да, состо­яв­шая из трех бата­рей. Все насе­ле­ние было под­раз­де­ле­но на два рай­о­на (окру­га), а каж­дый рай­он — на пять пол­ко­вых окру­гов; на каж­дый из этих пол­ко­вых окру­гов при­хо­ди­лось 2500 осед­лых семей. Каж­дый пол­ко­вой округ делит­ся на 3–10 ста­ниц в зави­си­мо­сти от мест­но­сти и насе­ле­ния. Все­го в 1840 г. насчи­ты­ва­лось 67 ста­ниц, насе­лен­ных орен­бург­ски­ми каза­ка­ми. Впо­след­ствии их ста­ло еще боль­ше.

Ураль­ские каза­ки, насе­ля­ю­щие пра­вый берег упо­мя­ну­той реки от горо­да Илец­ка до ее впа­де­ния в Кас­пий­ское море, посе­ли­лись там еще в XVI сто­ле­тии, а может быть, даже рань­ше; это были пере­се­лен­цы с Дона, Вол­ги, бег­лые кре­пост­ные и дру­гой люд. Здесь они вели воль­ный образ жиз­ни, зани­ма­лись пре­иму­ще­ствен­но рыбо­лов­ством или даже раз­бо­ем и гра­бе­жом. Позд­нее они были под­чи­не­ны рус­ским пра­ви­тель­ством, несмот­ря на то что часто бун­то­ва­ли. Зна­ме­ни­тый мятеж Пуга­че­ва в 70‑х годах XVIII сто­ле­тия начал­ся на Яике (реке Урал). Со вре­ме­ни его подав­ле­ния ураль­ские каза­ки отли­ча­ют­ся сво­ей пре­дан­но­стью, и теперь (1846 г.) под­раз­де­ле­ны на 12 пол­ков, два из кото­рых насе­ля­ют ста­ни­цы Сак­ма­ру и Илецк. Оба эти пол­ка не име­ют пая в бога­тых рыб­ных про­мыс­лах на реке Урал и лишь несут служ­бу вдоль Ураль­ской линии, защи­щая от напа­де­ний раз­бой­ни­ча­ю­щих кир­ги­зов. Дру­гие десять пол­ков счи­та­ют­ся состо­я­щи­ми на служ­бе, но несут ее не в пря­мом смыс­ле, а выде­ля­ют по тре­бо­ва­нию пра­ви­тель­ства необ­хо­ди­мое чис­ло воору­жен­ных вер­хо­вых каза­ков как для регу­ляр­ной армии, так и для попол­не­ния частей, рас­по­ло­жен­ных вдоль Ураль­ской линии от горо­да Ураль­ска до Кас­пий­ско­го моря. Все они про­хо­дят служ­бу не в поряд­ке оче­ред­но­сти, а нани­ма­ют­ся за день­ги. Как толь­ко пра­ви­тель­ство изда­ет при­каз при­звать на дей­стви­тель­ную служ­бу опре­де­лен­ное коли­че­ство пол­ков или сотен, сра­зу же про­из­во­дит­ся рас­чет, сколь­ко сле­ду­ет выде­лить воору­жен­ных вер­хо­вых людей, состо­я­щих на служ­бе, затем соби­ра­ют­ся день­ги, что­бы нанять послед­них с усло­ви­ем, что обмун­ди­ро­ва­ние и ору­жие они поку­па­ют за свой счет.

Обы­чай ураль­ских каза­ков нани­мать­ся на служ­бу име­ет, с одной сто­ро­ны, сле­ду­ю­щие пре­иму­ще­ства:

• 1) каж­дый казак, иду­щий на служ­бу, полу­ча­ет сред­ства, что­бы над­ле­жа­щим обра­зом одеть­ся, воору­жить­ся и купить коня;
• 2) он может оста­вить день­ги сво­ей семье, что­бы во вре­мя его отсут­ствия она не стра­да­ла от нуж­ды;
• 3) тот, кто име­ет свое дело, не обя­за­тель­но дол­жен его бро­сать.

С дру­гой сто­ро­ны, обы­чай этот име­ет тот недо­ста­ток, что состо­я­тель­ные каза­ки все­гда могут отка­зать­ся от воен­ной служ­бы и тем самым отвы­ка­ют от нее.

В 1846 г. насчи­ты­ва­лось 10 тыс. состо­я­щих на служ­бе каза­ков. Они нахо­дят­ся под коман­до­ва­ни­ем ата­ма­на, рези­ден­ци­ей кото­ро­го явля­ет­ся город Уральск, и управ­ля­ют­ся осо­бой воен­ной кан­це­ля­ри­ей, во гла­ве кото­рой сто­ит ата­ман; послед­ний под­чи­ня­ет­ся воен­но­му губер­на­то­ру Орен­бур­га. Ураль­ские каза­ки адми­ни­стра­тив­но под­раз­де­ле­ны на девять рай­о­нов, назы­ва­е­мых здесь дистан­ци­я­ми. Насе­ле­ние состав­ля­ло тогда 63 273 души обо­е­го пола[2].

О зна­ме­ни­тых рыб­ных про­мыс­лах вдоль реки Урал и спо­со­бе лова рыбы речь пой­дет ниже.

Баш­ки­ры рас­се­я­ны почти по всем окру­гам Орен­бург­ской губер­нии. Они насе­ля­ют так­же восточ­ные окру­га Вят­ской губер­нии, южные — Перм­ской губер­нии, а так­же север­ную часть земель ураль­ских каза­ков. Вре­мя их посе­ле­ния в Орен­бург­ской губер­нии, корен­ны­ми жите­ля­ми кото­рой их счи­та­ют, выяс­нить невоз­мож­но, так же как ниче­го опре­де­лен­но­го нель­зя ска­зать об их про­ис­хож­де­нии. Сре­ди это­го наро­да рас­про­стра­не­ны два пре­да­ния. Соглас­но пер­во­му, они про­ис­хо­дят от бурят (мон­голь­ское пле­мя), соглас­но дру­го­му — от ногай­ских татар; ази­ат­ские сосе­ди счи­та­ют их потом­ка­ми фин­ско­го пле­ме­ни и назы­ва­ют истя­ка­ми. По внеш­не­му обли­ку и обы­ча­ям они зани­ма­ют сред­нее поло­же­ние меж­ду татар­ски­ми и фин­ски­ми пле­ме­на­ми. Внеш­ность муж­чин не без­об­раз­на: они круг­ло­ли­цые, гла­за карие, даже серые, у них обыч­ные нос и рот, боль­шие уши и жид­кая боро­да. Жен­щи­ны в боль­шин­стве сво­ем некра­си­вы и име­ют тем­ный, отли­ва­ю­щий медью цвет кожи.

Все баш­ки­ры испо­ве­ду­ют мусуль­ман­скую рели­гию и в сво­ей мас­се бого­бо­яз­нен­ны; одна­ко они не име­ют пра­виль­но­го поня­тия о дог­мах, что сле­ду­ет отне­сти за счет их весь­ма несо­вер­шен­но­го вос­пи­та­ния. Сей­час они почти утра­ти­ли воин­ствен­ный дух, кото­рым отли­ча­лись рань­ше, когда нахо­ди­лись в посто­ян­ной враж­де с сосе­дя­ми, осо­бен­но со сво­и­ми смер­тель­ны­ми вра­га­ми — кир­ги­за­ми; одна­ко до насто­я­ще­го вре­ме­ни они сохра­ни­ли свою лов­кость и осто­рож­ность, столь необ­хо­ди­мые на воен­ной служ­бе. Обла­дая лег­ко­вер­ным харак­те­ром, они хит­ры и мсти­тель­ны, но все же крот­ки и послуш­ны сво­е­му началь­ству и выпол­ня­ют все его при­ка­зы.

Часть баш­кир ведет осед­лый образ жиз­ни и зани­ма­ет­ся зем­ле­де­ли­ем, дру­гая часть толь­ко осе­нью и зимой пере­би­ра­ет­ся в свои бед­ные, гряз­ные жили­ща, в кото­рых чаще все­го нет кры­ши. С мая до 15 сен­тяб­ря они кочу­ют в окрест­но­стях сво­их дере­вень и по горам в ради­у­се 5–30 верст, зани­ма­ют­ся ско­то­вод­ством и пче­ло­вод­ством и вынуж­де­ны, так ска­зать, зани­мать­ся зем­ле­де­ли­ем. В послед­нее вре­мя зем­ле­де­ли­ем ста­ли зани­мать­ся и посто­ян­но кочу­ю­щие баш­ки­ры, так как они уви­де­ли в этом выго­ду для себя. Кто не жил сре­ди них, тот не может понять, что они не с мак­си­маль­ной выго­дой для себя исполь­зу­ют вели­ко­леп­ный, пло­до­род­ный и жир­ный чер­но­зем, кото­рый при неко­то­ром уси­лии и без удоб­ре­ний мог бы давать пре­крас­ные уро­жаи. Они доволь­ству­ют­ся пло­хой пищей, кото­рой бы не удо­вле­тво­рил­ся ни один рус­ский кре­стья­нин. Напри­мер, они часто пита­ют­ся одним толь­ко куру­том — ове­чьим сыром. Их тес­ные избы, пло­хо отап­ли­ва­е­мые чува­лом (что-то вро­де ками­на из пле­те­ных иво­вых пру­тьев, обма­зан­но­го тол­стым сло­ем гли­ны), неопрят­ны, лише­ны вся­ко­го ком­фор­та, кото­рый окру­жа­ет рус­ско­го кре­стья­ни­на. Сами они носят гряз­ное белье, часто про­сто лох­мо­тья. Вот кар­ти­на жиз­ни баш­кир­ской семьи зимой. Одна­ко такая, по нашим поня­ти­ям, труд­ная жизнь для них не тягост­на. Если они не голод­ны, не мерз­нут и не стра­да­ют от болез­ней, а у ско­та, о кото­ром они мало забо­тят­ся, есть скуд­ный корм, то они счаст­ли­вы и доволь­ны. Разу­ме­ет­ся, неко­то­рые из них живут луч­ше. Это зажи­точ­ные семьи. Они про­во­дят зиму в сво­их дерев­нях, зани­ма­ют­ся рабо­той по дере­ву, в кото­рой очень искус­ны; возят желез­ную и мед­ную руду к пла­виль­ным печам или камен­ную соль из копей Илец­кой Защи­ты (южнее Орен­бур­га), зер­но или боч­ки с вод­кой на чугу­но­ли­тей­ные, желе­зо­де­ла­тель­ные и меде­пла­виль­ные заво­ды или в отда­лен­ные рай­о­ны.

Жен­щи­ны (баш­ки­ры ред­ко име­ют боль­ше двух жен) при­леж­нее, чем муж­чи­ны, зани­ма­ют­ся зимой изго­тов­ле­ни­ем пря­жи и домаш­ней рабо­той. С нача­лом вес­ны баш­ки­ры поки­да­ют дерев­ню со ско­том и домаш­ним скар­бом; оста­ет­ся лишь мно­же­ство гусей да пара собак со сто­ро­жем. Они сни­ма­ют и пря­чут где-нибудь даже две­ри и окон­ные пере­пле­ты. Все насе­ле­ние пере­ко­че­вы­ва­ет на пыш­ные паст­би­ща, в сосед­ние доли­ны и в горы. И здесь баш­кир пре­да­ет­ся сла­дост­но­му без­де­лью: пьет свое вкус­ное и пита­тель­ное кобы­лье моло­ко (кумыс), участ­ву­ет в скач­ках, ходит в гости, ибо баш­ки­ры не толь­ко очень госте­при­им­ны, но и сами любят, что­бы их хоро­шо при­ни­ма­ли. Так он про­во­дит лето, при­ни­мая этот отдых как воз­на­граж­де­ние за зим­ние лише­ния.

В 1848 г. насчи­ты­ва­лось 227006 муж­чин и 215797 жен­щин — все­го 442 803 души, из кото­рых 4897 жили сре­ди ураль­ских каза­ков. В 1848 г. баш­ки­ры вме­сте с меще­ря­ка­ми были раз­де­ле­ны на 17 кан­то­нов. Насе­ле­ние четы­рех из них, рас­по­ло­жен­ных неда­ле­ко от Орен­бург­ской погра­нич­ной линии, при­нуж­да­лось к воен­ной служ­бе, в то вре­мя как баш­ки­ры и меще­ря­ки осталь­ных кан­то­нов вме­сто несе­ния служ­бы еже­год­но пла­ти­ли короне по 3 сереб­ря­ных руб­ля каж­дый. Воен­но­обя­зан­ны­ми счи­та­лись лица в воз­расте от 17 до 45 лет. В 1847 г. на служ­бе состо­я­ло 16 тыс. чело­век, уво­лен­ных было 68626. Все баш­ки­ры нахо­дят­ся под нача­лом воен­но­го губер­на­то­ра, кото­рый живет в Орен­бур­ге. Кан­то­ны име­ют управ­ля­ю­щих, а отдель­ные юрты (дерев­ни) — стар­шин.

Меще­ря­ки. Ни при­чи­ны, ни вре­мя засе­ле­ния этим пле­ме­нем Орен­бург­ской губер­нии неиз­вест­ны; мы зна­ем лишь, что в XIV в. и даже еще позд­нее они жили в ниж­нем тече­нии Оки рядом с морд­вой и чува­ша­ми. При пере­се­ле­нии в Баш­ки­рию они арен­до­ва­ли зем­ли у баш­кир, но посколь­ку во вре­мя частых мяте­жей послед­них в XVIII сто­ле­тии они оста­ва­лись вер­ны­ми пра­ви­тель­ству, их осво­бо­ди­ли от аренд­ной пла­ты. Коро­на пере­да­ла им арен­до­ван­ную зем­лю в соб­ствен­ность. Этим и объ­яс­ня­ет­ся, что меще­ря­ки рас­се­я­ны груп­па­ми по всей Баш­ки­рии и живут в основ­ном в рай­о­нах Челя­бы, Тро­иц­ка, Верх­не­ураль­ской, Стер­ли­та­ма­ка, Уфы, Мен­зе­лин­ска, Беле­бея и Бугу­рус­ла­на.

По внеш­не­му виду они похо­жи на казан­ских татар. По обы­ча­ям и осо­бен­но­стям харак­те­ра они бли­же к баш­ки­рам, но более обра­зо­ван­ны и креп­ки в вере. Их образ жиз­ни так­же схож с баш­кир­ским, но, так как меще­ря­ки гораз­до рань­ше баш­кир оста­ви­ли коче­вой образ жиз­ни, они зажи­точ­нее и боль­ше зани­ма­ют­ся зем­ле­де­ли­ем. В быту они чище, их жили­ща удоб­нее, и они луч­ше забо­тят­ся о ско­те. В 1848 г. их насчи­ты­ва­лось 43683 муж­чи­ны и 41375 жен­щин — все­го 85 058 душ.

Теп­тя­ри. Баш­ки­ры име­ну­ют так пере­се­лен­цев татар­ско­го про­ис­хож­де­ния. Сна­ча­ла теп­тя­ри арен­до­ва­ли у баш­кир зем­лю, но позд­нее она ста­ла их соб­ствен­но­стью; это была награ­да за помощь, кото­рую они ока­за­ли пра­ви­тель­ству при подав­ле­нии мятеж­ных баш­кир. Сего­дня теп­тя­ри живут неболь­ши­ми груп­па­ми по всей Орен­бург­ской губер­нии, за исклю­че­ни­ем Челя­бин­ско­го окру­га, а так­же частич­но в Вят­ской и Перм­ской губер­ни­ях и обра­зу­ют осо­бую ветвь вме­сте с бобы­ля­ми, так­же пере­се­лен­ца­ми, но фин­ско­го про­ис­хож­де­ния, при­няв­ши­ми язык и рели­гию татар. Они так­же пла­тят пра­ви­тель­ству в год 3 руб­ля сереб­ром с души и выстав­ля­ют рекру­тов. Сре­ди них живет мно­го чере­ми­сов и вотя­ков, кото­рые частич­но явля­ют­ся еще языч­ни­ка­ми и зани­ма­ют­ся пре­иму­ще­ствен­но охо­той на пуш­ных зве­рей. Теп­тя­ри зани­ма­ют­ся зем­ле­де­ли­ем, ско­то­вод­ством и пче­ло­вод­ством. Одна­ко по уров­ню хозяй­ства они отста­ют от рус­ско­го кре­стья­ни­на.

Теп­тя­ри, так же как и бобы­ли, живут частич­но в обособ­лен­ных дерев­нях, частич­но с баш­ки­ра­ми; их чис­ло в Орен­бург­ской губер­нии соста­ви­ло в 1846 г. 218 тыс., сре­ди них 111 616 муж­ско­го пола.

Чува­ши, кото­рые насе­ля­ют эту губер­нию, похо­жи на рус­ских кре­стьян как по внеш­не­му обли­ку, так и по обра­зу жиз­ни. Одна­ко они более мед­ли­тель­ны и не выде­ля­ют­ся умствен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми; они хоро­шие работ­ни­ки, но упря­мы и недо­вер­чи­вы. В быту они неопрят­ны. Их закоп­чен­ные избы, воз­вы­ша­ю­щи­е­ся над зем­лей на 6 футов, име­ют малень­кие две­ри и кро­хот­ные окон­ные про­емы, кото­рые часто вме­сто сте­кол затя­ги­ва­ют­ся пузы­ря­ми. Часть закоп­чен­ной ком­на­ты зани­ма­ют боль­шая печь и пли­та, а так­же татар­ские нары, кото­рые слу­жат кро­ва­тя­ми. Во дво­ре на высо­ких сва­ях раз­ме­ща­ют кла­до­вые для зер­на и про­дук­тов, слу­жа­щие им лет­ним поме­ще­ни­ем. Основ­ное заня­тие чува­шей — зем­ле­де­лие, немно­гим боль­ше нра­вит­ся охо­та на пуш­ных и дру­гих зве­рей. Сре­ди них мало зажи­точ­ных. Они не рели­ги­оз­ны, не соблю­да­ют поста, а неко­то­рые явля­ют­ся тай­ны­ми идо­ло­по­клон­ни­ка­ми.

Тата­ры живут боль­шей частью в запад­ных рай­о­нах Орен­бург­ской губер­нии. Мно­го их и сре­ди орен­бург­ских и ураль­ских каза­ков. Сре­ди нерус­ско­го насе­ле­ния Ураль­ско­го края тата­ры — самый кра­си­вый тип людей. Они боль­шей частью сред­не­го роста, у них длин­ное, худо­ща­вое лицо, тон­кий нос, малень­кий рот и малень­кие, живые, чаще все­го тем­ные гла­за, тем­но-каш­та­но­вые и ино­гда чер­ные воло­сы. Они хоро­шо сло­же­ны, гор­ды и чест­но дер­жат свое сло­во, рас­су­ди­тель­ны, скром­ны, не лени­вы, но любят покой, нако­нец, они жад­ны и завист­ли­вы. Их жены отли­ча­ют­ся ско­рее креп­ким тело­сло­же­ни­ем, чем кра­со­той, одна­ко встре­ча­ют­ся и кра­си­вые девуш­ки.

В быту они, как пра­ви­ло, очень опрят­ны. Их жили­ще состо­ит из двух изб, одна из кото­рых явля­ет­ся жилой, а дру­гая, часто хоро­шо обстав­лен­ная, пред­на­зна­че­на для гостей. Здесь хозя­ин в сво­бод­ное вре­мя пре­да­ет­ся сла­дост­но­му без­де­лью, сидит или лежит на широ­ких дива­нах, накры­тых ков­ра­ми и мяг­ки­ми подуш­ка­ми. Свой двор он обыч­но не застра­и­ва­ет конюш­ня­ми и сара­я­ми, он открыт и содер­жит­ся в чисто­те.

Тата­ры твер­до при­дер­жи­ва­ют­ся исла­ма и име­ют о его дог­ма­тах позна­ния боль­шие, чем их веру­ю­щие сосе­ди. Детей они вос­пи­ты­ва­ют стро­го в сво­ей вере. Что каса­ет­ся веде­ния сель­ско­го хозяй­ства, то они отста­ют в этом от рус­ско­го кре­стья­ни­на. Зани­ма­ют­ся они глав­ным обра­зом зем­ле­де­ли­ем, одна­ко мно­гие пред­по­чи­та­ют тор­гов­лю, к кото­рой име­ют боль­шую склон­ность. Зани­ма­ют­ся они и тор­гов­лей лошадь­ми, но часто и коно­крад­ством.

Морд­ва. Из всех народ­но­стей, насе­ля­ю­щих Орен­бург­скую губер­нию, они боль­ше все­го похо­жи на рус­ских кре­стьян как по обы­ча­ям, так и по веде­нию сель­ско­го хозяй­ства и ско­то­вод­ства. Одна­ко они менее опрят­ны и не так набож­ны. Их основ­ные каче­ства — при­ле­жа­ние и чест­ность, но вме­сте с тем и неко­то­рая неук­лю­жесть во всех делах. По чис­лен­но­сти это не очень боль­шой народ; они рас­пы­ле­ны по губер­нии, про­жи­вая частич­но в обособ­лен­ных дерев­нях, частич­но вме­сте с рус­ски­ми.

Кал­мы­ки, живу­щие в губер­нии, при­чис­ля­ют­ся к орен­бург­ским и ураль­ским каза­кам. Мало кто из них ведет осед­лую жизнь; боль­шин­ство еще кочу­ет с 15 мая по 15 сен­тяб­ря вбли­зи дере­вень и ста­ниц. Кро­ме служ­бы они зани­ма­ют­ся зем­ле­де­ли­ем и ско­то­вод­ством, пред­по­чи­тая послед­нее.

Они боль­шие зна­то­ки ирре­гу­ляр­ной кава­ле­рий­ской служ­бы, лов­ки, про­вор­ны, про­ни­ца­тель­ны, отли­ча­ют­ся осто­рож­но­стью и чет­ко­стью выпол­не­ния при­ка­зов; они общи­тель­ны и мяг­ки, обла­да­ют живым харак­те­ром, услуж­ли­вы, вер­ны и очень пре­дан­ны тем, кто стре­мит­ся заво­е­вать их рас­по­ло­же­ние.

Неко­то­рые заме­ча­ния о поло­же­нии жите­лей Орен­бург­ской губер­нии.

Эти обшир­ные зем­ли отли­ча­ют­ся друг от дру­га кли­ма­ти­че­ски­ми усло­ви­я­ми, релье­фом поверх­но­сти и пло­до­ро­ди­ем почв. Это раз­но­об­ра­зие ока­зы­ва­ет зна­чи­тель­ное вли­я­ние на жите­лей и их бла­го­со­сто­я­ние. Жите­ли север­ных рай­о­нов (окру­гов) губер­нии — Мен­зе­лин­ска, Бир­ска, Уфы, части Бугуль­мы, Тро­иц­ка и Челя­бы, — обла­да­ю­щих изоби­ли­ем пло­до­род­ных почв и лесов, име­ют то пре­иму­ще­ство, что могут сбы­вать свою сель­ско­хо­зяй­ствен­ную про­дук­цию на Каме и Вол­ге, а так­же на мно­го­чис­лен­ных чугу­но­пла­виль­ных, желе­зо­де­ла­тель­ных и меде­пла­виль­ных заво­дах. Кро­ме того, тамош­ние реки и мно­же­ство озер выгод­ны для рыбо­лов­ства, а в лесах водит­ся мно­го дичи.

Что каса­ет­ся сред­ней зоны, в кото­рую вхо­дят рай­о­ны Стер­ли­та­ма­ка, Бугу­рус­ла­на, Беле­бея и дру­гая часть Бугуль­мы, то и здесь пло­до­род­ные зем­ли дают бога­тые уро­жаи. Одна­ко лесов тут мень­ше, а посколь­ку сбыт про­дук­тов сель­ско­го хозяй­ства затруд­нен из-за пло­хих дорог, насе­ле­ние не так зажи­точ­но, как в север­ной зоне. Степ­ные рай­о­ны южной зоны (Бузу­лук и Орен­бург) пред­став­ля­ют собой обшир­ные вол­но­об­раз­ные рав­ни­ны, пере­ре­зан­ные хол­ма­ми. Здесь соби­ра­ют бога­тые уро­жаи зер­но­вых, а так­же бах­че­вых куль­тур — арбу­зов; кро­ме того, широ­кие сте­пи ураль­ских каза­ков очень выгод­ны для ско­то­вод­ства. Каза­ки, как уже упо­ми­на­лось выше, зани­ма­ют­ся рыб­ной лов­лей в Ура­ле и Кас­пий­ском море.

Зер­но, выра­щи­ва­е­мое в этих рай­о­нах, нахо­дит сбыт на бере­гах реки Сак­ма­ры, отку­да его достав­ля­ют «а Вол­гу. Поку­па­ет зер­но и коро­на для содер­жа­ния дис­ло­ци­ро­ван­ных здесь войск. Нако­нец, зер­но, осо­бен­но муку, обме­ни­ва­ют на овец и лоша­дей кир­ги­зы. Поэто­му все жите­ли это­го рай­о­на состо­я­тель­ны, осо­бен­но ураль­ские каза­ки. Орен­бург­ские каза­ки так­же обме­ни­ва­ют свое зер­но и муку вдоль линии на овец, лоша­дей и изде­лия кир­гиз­ско­го ремес­ла, напри­мер на вой­лок, вер­блю­жью шерсть, мех степ­ных лисиц и т. д. Баш­ки­ры и дру­гие пле­ме­на бед­нее, чем рус­ские кре­стьяне, пото­му что они, несмот­ря на пло­до­ро­дие почв, не так тру­до­лю­би­вы, как послед­ние; баш­ки­ры так­же непри­выч­ны к осед­лой жиз­ни. Со вре­ме­нем их поло­же­ние долж­но зна­чи­тель­но улуч­шить­ся, так как пра­ви­тель­ство дела­ет все, что­бы под­нять сре­ди этих мусуль­ман­ских пле­мен сель­ское хозяй­ство и про­мыш­лен­ность.

В нача­ле 1848 г. насе­ле­ние 12 рай­о­нов (окру­гов) Орен­бург­ской губер­нии (за исклю­че­ни­ем земель, кото­рые зани­ма­ли орен­бург­ские и ураль­ские каза­ки) состав­ля­ло 1706837 душ, из кото­рых 864 388 были муж­ско­го и 842 449 — жен­ско­го пола.

Пло­щадь Орен­бург­ской губер­нии была рав­на 282 551 квад­рат­ной вер­сте (вклю­чая рай­он рас­се­ле­ния орен­бург­ских каза­ков вдоль пра­во­го бере­га реки Урал).

Про­стран­ство меж­ду ста­рой и новой лини­ей — 36 565 квад­рат­ных верст

Рай­он рас­се­ле­ния ураль­ских каза­ков — 57 680 квад­рат­ных верст
Степь Внут­рен­ней (Буке­ев­ской) орды — 56896 квад­рат­ных верст
Зем­ли в Перм­ской и Вят­ской губер­ни­ях — 8630 квад­рат­ных верст

Все­го — 442322 квад­рат­ные вер­сты

При­ме­ча­ние. Теперь эти зем­ли раз­де­ле­ны на три губер­нии, а имен­но:

Уфа — 1 297 577 жите­лей.
Орен­бург (вклю­чая орен­бург­ских и ураль­ских каза­ков) — 840 704 жите­лей.
Сама­ра — 1 743 422 жите­лей.

Все­го — 3 881703 жите­лей

(По послед­ним сооб­ще­ни­ям [1870 г.] Цен­траль­но­го ста­ти­сти­че­ско­го коми­те­та мини­стер­ства внут­рен­них дел.)

Степ­ные рай­о­ны

Необъ­ят­ные сте­пи, про­сти­ра­ю­щи­е­ся по ту сто­ро­ну реки Урал до Кас­пий­ско­го моря, Араль­ско­го моря и Яксар­та, а так­же те, кото­рые нахо­дят­ся меж­ду рекой Урал и Вол­гой, насе­ле­ны кир­гиз­ской ордой, кото­рая делит­ся на пле­ме­на и мно­же­ство мел­ких пле­мен­ных еди­ниц. С неза­па­мят­ных вре­мен кир­ги­зы ведут коче­вую жизнь и зани­ма­ют­ся в основ­ном ско­то­вод­ством. Каж­дое такое пле­мя и его вет­ви име­ют свои лет­ние и зим­ние паст­би­ща. Зиму они про­во­дят боль­шей частью в южных степ­ных рай­о­нах, меж­ду пес­ча­ных хол­мов Кара­ку­мов, в густом камы­ше вдоль рек Сыр­да­рья и Куан­да­рья, а так­же в Боль­ших и Малых Бар­су­ках (так­же пес­ча­ных хол­мах). Вес­ной вся степь при­хо­дит в дви­же­ние. Пле­ме­на и их вет­ви со ста­да­ми, малень­ки­ми и боль­ши­ми юрта­ми (джу­ла­мей­ка­ми и кибит­ка­ми), кото­рые раз­би­ра­ют­ся и навью­чи­ва­ют­ся на вер­блю­дов, жен­щи­на­ми, детьми и домаш­ним скар­бом мед­лен­но, упо­ря­до­чен­ны­ми днев­ны­ми пере­хо­да­ми кочу­ют на север, бли­же и бли­же к Орен­бург­ской и Сибир­ской лини­ям (гра­ни­цам). Каж­дая пле­мен­ная груп­па име­ет свои опре­де­лен­ные паст­би­ща, кото­рые меня­ет по мере страв­ли­ва­ния ско­том.

Из-за обла­да­ния эти­ми паст­би­ща­ми рань­ше, да еще и теперь, воз­ни­ка­ли ссо­ры и даже кров­ная враж­да, кото­рая назы­ва­ет­ся у кир­ги­зов баран­той. С наступ­ле­ни­ем осе­ни, все сно­ва воз­вра­ща­ют­ся на юг, на зим­ние паст­би­ща, за исклю­че­ни­ем пле­мен­ных групп, кото­рые косят на зиму сено для ско­та вдоль линии, вбли­зи кото­рой зиму­ют.

Сте­пи орен­бург­ских кир­ги­зов или малых кочу­ю­щих пле­мен делят­ся на две части. Кир­ги­зы, кото­рые кочу­ют меж­ду Ура­лом и Вол­гой, назы­ва­ют­ся Внут­рен­ней (Буке­ев­ской) ордой. Свое тепе­реш­нее место­жи­тель­ство они избра­ли лишь в 1801 г., когда сын хана кир­гиз­ской орды Нура­ли-Сул­тан Букей, что­бы избе­жать посто­ян­ных рас­прей (баран­ты) по ту сто­ро­ну Ура­ла, пере­шел тогда с поз­во­ле­ния импе­ра­то­ра Пав­ла Урал с 5 тыс. киби­ток и 22 775 душа­ми, а так­же с 2 млн. голов ско­та. Внут­рен­няя орда во гла­ве с сул­та­ном нахо­ди­лась под вер­хов­ным над­зо­ром орен­бург­ско­го воен­но­го губер­на­то­ра, а после смер­ти хана Джан­гир-Букея она пере­шла в веде­ние мини­стер­ства внут­рен­них дел.

К 40‑м годам нынеш­не­го сто­ле­тия насе­ле­ние Буке­ев­ской орды уве­ли­чи­лось до 80 тыс. чело­век обо­е­го пола. По тогдаш­ним ста­ти­сти­че­ским дан­ным, у них насчи­ты­ва­лось 65 тыс. вер­блю­дов, 300 тыс. лоша­дей, 200 тыс. голов круп­но­го рога­то­го ско­та и 1500 тыс. овец. Коли­че­ство юрт вырос­ло до 20 тыс.

Насе­ля­е­мая ими степь меж­ду рекой Ура­лом и Вол­гой охва­ты­ва­ет пло­щадь при­бли­зи­тель­но в 57 тыс. квад­рат­ных верст, из кото­рых 36 тыс. зани­ма­ют паст­би­ща, более или менее при­год­ные для кочев­ки; осталь­ные 21 тыс. квад­рат­ных верст состав­ля­ют пес­ча­ные хол­мы, солон­ча­ки или соля­ные боло­та (хаки).

Через сте­пи с севе­ро-севе­ро-запа­да на севе­ро-севе­ро-восток про­те­ка­ют две реки — Боль­шой и Малый Узень, — кото­рые впа­да­ют в Камыш-Самар­ские озе­ра; дли­на послед­них состав­ля­ет 40, шири­на — 70 верст; бере­га густо зарос­ли камы­шом. Вдоль бере­гов обо­их Узе­ней име­ет­ся око­ло 40 тыс. деся­тин лугов и паст­бищ. Буке­ев­ская степь зани­ма­ет тер­ри­то­рию в 7 млн. деся­тин, т. е. по 550 деся­тин на каж­дую юрту (кибит­ку) или по 3 3/10 деся­ти­ны на каж­дую голо­ву ско­та. Если же учи­ты­вать толь­ко паст­би­ща — без пес­ча­ных земель и пес­ча­ных хол­мов, меж­ду кото­ры­ми часто име­ют­ся хоро­шие выго­ны, то на каж­дую юрту при­хо­дит­ся по 435 деся­тин, а на каж­дую голо­ву ско­та — око­ло 3 деся­тин.

Посре­ди это­го степ­но­го про­стран­ства тянут­ся пес­ча­ные хол­мы, кото­рые носят назва­ние Рын-пес­ки. Рань­ше тут жил покой­ный хан Джан­гир-Букей, а теперь рас­по­ла­га­ет­ся нынеш­няя адми­ни­стра­ция. Все­го здесь 50 домов; в них про­жи­ва­ют рус­ские и армян­ские куп­цы, зани­ма­ю­щи­е­ся мено­вой тор­гов­лей с кир­ги­за­ми.

Несмот­ря на то что до смер­ти хана Джан­ги­ра Внут­рен­няя орда не пла­ти­ла пра­ви­тель­ству нало­га, она еже­год­но постав­ля­ла 350 тыс. голов ско­та, кото­рый кир­ги­зы обме­ни­ва­ли у рус­ских куп­цов на това­ры или золо­то.

Рай­он по ту сто­ро­ну реки Урал, насе­ля­е­мый коче­вы­ми кир­ги­за­ми Малой (Орен­бург­ской) орды, про­сти­ра­ет­ся в шири­ну от парал­ле­ли Ново-Пет­ров­ско­го укреп­ле­ния на полу­ост­ро­ве Ман­гыш­лак до Орен­бург­ской линии вдоль реки Уй, от 44° до 54 ½° север­ной широ­ты на 1 тыс. верст. В дли­ну он дости­га­ет 1,5 тыс. верст — от пред­го­рий Тюб-Кара­га­на до гор Улу­тау, т. е. от 67°40' до 84° (от Ферр­ско­го мери­ди­а­на). Тер­ри­то­рия, насе­ля­е­мая этой ордой, состав­ля­ет 850 тыс. кв. верст, или 17 347 геогр. кв. миль, что почти в три раза пре­вы­ша­ет по пло­ща­ди Евро­пей­скую Тур­цию (6500 геогр. кв. миль), более чем в три раза — Ита­льян­ское коро­лев­ство с Римом (5376 геогр. кв. миль) или Вели­ко­бри­та­нию с Ирлан­ди­ей (5732 геогр. кв. мили).

Эта степь пере­се­че­на с севе­ра на юг ответв­ле­ни­ем Ураль­ско­го хреб­та, а имен­но Мугод­жар­ски­ми гора­ми, кото­рые тянут­ся до Устюр­та — пла­то, нахо­дя­ще­го­ся на 640 футов над уров­нем Кас­пий­ско­го моря и обры­ва­ю­ще­го­ся кру­ты­ми скло­на­ми, назы­ва­е­мы­ми Чинк, в сто­ро­ну сте­пи, а так­же в Кас­пий­ское и Араль­ское моря. Самая высо­кая вер­ши­на Мугод­жар­ских гор назы­ва­ет­ся Айрук. Она под­ни­ма­ет­ся при­мер­но на 1000 футов над уров­нем моря, а боко­вые ответв­ле­ния этих невы­со­ких гор теря­ют­ся в сте­пи на восто­ке и запа­де. Степь то совсем ров­ная, то вол­но­об­раз­ная, с бес­ко­неч­но длин­ны­ми, мало пони­жа­ю­щи­ми­ся скло­на­ми. Лес рас­тет лишь на неболь­ших участ­ках, а имен­но в север­ной части сте­пи. Напри­мер, лес­ные мас­си­вы Аман-Кара­гай (меж­ду рекой Тобол и озе­ром Уба­ган-Ден­гиз), Джа­бык-Кара­гай (меж­ду ста­рой и новой лини­я­ми), Наур­зум-Кара­гай (в 180 вер­стах север­нее Орен­бург­ско­го укреп­ле­ния), на реке Тур­гай и дру­гие менее зна­чи­тель­ные. В сред­ней и южной частях сте­пи леса вооб­ще нет, и, чем южнее, тем мень­ше лугов и тра­вя­ни­стых почв, кото­рые посте­пен­но пере­хо­дят в солон­ча­ки, соля­ные боло­та (хаки) и пес­ки (кум). Степ­ных рек мно­го, но они несу­до­ход­ны. Малень­кие реч­ки явля­ют­ся в основ­ном при­то­ка­ми более круп­ных. Послед­ние, исклю­чая Илек, впа­да­ю­щий в Урал, теря­ют­ся в озе­рах или пес­ке и камы­ше; даже глав­ная река, Эмба, не дости­га­ет Кас­пий­ско­го моря, а теря­ет­ся в густом, высо­ком камы­ше, кото­рый покры­ва­ет север­ное побе­ре­жье выше­упо­мя­ну­то­го моря. Дру­гие летом почти совсем пере­сы­ха­ют или обра­зу­ют малень­кие, очень бога­тые рыбой озе­ра, ред­ко свя­зан­ные друг с дру­гом. Вес­ной, во вре­мя тая­ния сне­га, они взду­ва­ют­ся и ста­но­вят­ся непро­хо­ди­мы­ми, но высо­кая вода дер­жит­ся недол­го.

С при­хо­дом вес­ны кир­ги­зы выжи­га­ют в сте­пи неко­то­рые рай­о­ны, что­бы уни­что­жить про­шло­год­нюю густую и жест­кую тра­ву и очи­стить таким обра­зом пло­щадь для моло­дой порос­ли. Такой степ­ной пожар пред­став­ля­ет собой, осо­бен­но ночью, вели­че­ствен­ное зре­ли­ще. Для рас­про­стра­не­ния пожа­ра в нуж­ном направ­ле­нии исполь­зу­ют посто­ян­ный ветер, и степь горит до тех пор, пока огонь име­ет пищу. Так как при здеш­нем кон­ти­нен­таль­ном кли­ма­те пере­ход от зимы к весне рез­кий, степь сра­зу же покры­ва­ет­ся густой, пыш­ной рас­ти­тель­но­стью, осо­бен­но ковы­лем (Stipa pennata), ните­вид­ной острой тра­вой; там, где рас­тет эта тра­ва, поч­ва при­год­на для хле­бо­па­ше­ства. Непо­вто­ри­мый, наряд­ный вид при­да­ют сте­пи мил­ли­о­ны тюль­па­нов и дру­гие поле­вые цве­ты. Это вели­ко­леп­ное зре­ли­ще. Све­жий, про­хлад­ный степ­ной воз­дух напо­ен их аро­ма­том. Одна­ко часто уже в июне рас­ка­лен­ное солн­це выжи­га­ет тра­ву, и она сохра­ня­ет свою све­жесть лишь в доли­нах рек или вокруг озер. Посколь­ку степ­ной кли­мат под­вер­жен боль­шим коле­ба­ни­ям, летом жара дости­га­ет в сте­пи 35° по Рео­мю­ру и более, в то вре­мя как зимой тер­мо­метр пока­зы­ва­ет до 35° ниже нуля. Если снег в сте­пи неглу­бо­кий, то скот кир­ги­зов, пасу­щий­ся круг­лый год на сво­бо­де, доста­ет себе скуд­ную пищу из-под сне­га, раз­гре­бая его копы­та­ми; есте­ствен­но, зимой скот силь­но тоща­ет. Если, одна­ко, к несча­стью, насту­пит отте­пель, а затем сно­ва уда­рит мороз и обра­зу­ет­ся кор­ка льда, а овцы, круп­ный рога­тый скот и даже лоша­ди не в состо­я­нии про­бить ее, тогда для коче­вых кир­ги­зов насту­па­ет страш­ное бед­ствие, так как от голо­да и изну­ре­ния поги­ба­ют тыся­чи овец и дру­гой скот. Кро­ме того, зимой сле­ду­ет опа­сать­ся и силь­ных снеж­ных бурь, назы­ва­е­мых здесь бура­на­ми, кото­рые ино­гда длят­ся трое суток. Пасу­щий­ся на сво­бо­де скот, застиг­ну­тый бура­ном, боль­шей частью поги­ба­ет, так как овцы, круп­ный рога­тый скот и лоша­ди мчат­ся как беше­ные по сте­пи, гони­мые бурей, до тех пор, пока не пада­ют замерт­во или не сры­ва­ют­ся в уще­лья, где поги­ба­ют под сне­гом. Из-за таких бед­ствий кир­ги­зы ино­гда теря­ли в тече­ние одной зимы десят­ки и сот­ни тысяч овец и дру­го­го ско­та.

Что каса­ет­ся насе­ле­ния, то в Заураль­ской сте­пи в 1847 г. насчи­ты­ва­лось при­бли­зи­тель­но 100 тыс. юрт, и если, как обыч­но, счи­тать пять душ на одну юрту, то Малая орда насчи­ты­ва­ла 500 тыс. душ обо­е­го пола. С 1837 г. пра­ви­тель­ство ста­ло обла­гать кир­ги­зов неболь­шим нало­гом за ту защи­ту, кото­рую оно им ока­зы­ва­ет, а имен­но по 1 ½ сереб­ря­ных руб­ля или по овце с юрты. Этот налог со вре­ме­нем был рас­про­стра­нен на все пле­ме­на Малой орды. Уже в 1846 г. он при­нес 100 тыс. руб­лей дохо­да и с тех пор зна­чи­тель­но при­умно­жил­ся. Налог пла­тят и те кир­ги­зы, кото­рые летом пере­хо­дят линию, что­бы нанять­ся в работ­ни­ки к ураль­ским и орен­бург­ским каза­кам. За выда­чу пись­мен­но­го раз­ре­ше­ния они пла­тят 15 копе­ек сереб­ром, что уже в 1847 г. при­нес­ло короне 15 тыс. сереб­ря­ных руб­лей.

Это поверх­ност­ное опи­са­ние Кир­гиз­ской сте­пи может дать о ней неко­то­рое пред­став­ле­ние. В ходе моих даль­ней­ших поез­док в степь будут при­ве­де­ны дру­гие подроб­но­сти об этом гин­те­рес­ном рай­оне.

*****

Теперь сно­ва вер­нем­ся к моим вос­по­ми­на­ни­ям.

Сра­зу же по при­ез­де в Орен­бург, 18 янва­ря 1841 г., я пред­ста­вил­ся наше­му началь­ни­ку шта­ба гене­ра­лу Рокас­сов­ско­му, кото­ро­го не видел восемь лет. Он был настоль­ко любе­зен, что зара­нее отдал рас­по­ря­же­ние снять для меня дом из шести ком­нат, кух­ни, конюш­ни и кла­до­вой. В доме, к сожа­ле­нию, совсем не было мебе­ли, и я потом при­об­ре­тал ее посте­пен­но, не без тру­да, так что пер­вое вре­мя я был вынуж­ден жить как на бива­ке. Орен­бург был тогда (и еще теперь явля­ет­ся) насто­я­щим воен­ным горо­дом; в нем рас­по­ла­га­лись все вла­сти, и так как боль­шая часть жите­лей это­го края состо­я­ла из каза­ков или баш­кир, несу­щих воен­ную служ­бу, то здесь было пол­ным-пол­но офи­це­ров всех чинов — насто­я­щий парад мун­ди­ров. Линей­ная пехо­та, пешая и кон­ная каза­чья артил­ле­рия, орен­бург­ские и ураль­ские каза­ки, баш­ки­ры и кир­ги­зы — все они были пред­став­ле­ны здесь. В Орен­бур­ге нахо­ди­лось и мно­го гвар­дей­ских офи­це­ров из Петер­бур­га, кото­рые слу­жи­ли под нача­лом воен­но­го губер­на­то­ра гене­рал-адъ­ютан­та Перов­ско­го, собрав­ше­го воз­ле себя бле­стя­щий круг обра­зо­ван­ных воен­ных и граж­дан­ских чинов­ни­ков, так что жизнь про­те­ка­ла тут очень инте­рес­но и отда­лен­ность от сто­ли­цы не ощу­ща­лась.

Сам город, боль­шей частью дере­вян­ный и одно­этаж­ный, насчи­ты­вал тогда с тре­мя пред­ме­стья­ми 18 тыс. жите­лей (в 1871 г. уже око­ло 33 тыс.). Город­ские сте­ны слу­жи­ли местом обще­ствен­но­го гуля­нья. Ули­цы, за исклю­че­ни­ем одной, были немо­ще­ные, но, так как поч­ва состо­я­ла из твер­до­го пес­ка, в дожд­ли­вую пого­ду гря­зи было мало. Тогда отсут­ство­ва­ли фиак­ры или извоз­чи­ки, и каж­дый был вынуж­ден дер­жать соб­ствен­ный эки­паж и лоша­дей.

Тем не менее, жизнь была тогда там очень деше­вой, хотя жите­ли сето­ва­ли на то, что со вре­ме­ни Хивин­ской экс­пе­ди­ции 1839/40 г. подо­ро­жа­ли все про­дук­ты и под­ня­лись в цене дома. В пер­вые годы мое­го пре­бы­ва­ния в Орен­бур­ге за воз сена пла­ти­ли от 1 руб­ля 40 копе­ек до 2 руб­лей ассиг­на­ци­я­ми (от 40 до 60 копе­ек сереб­ром), за мешок овса весом 5 ½ пудов — от 3 до 3 ½ руб­ля ассиг­на­ци­я­ми (75–100 копе­ек сереб­ром), фунт говя­ди­ны сто­ил 2 ½–3 копей­ки сереб­ром, бара­ни­ны — 1–1½ копей­ки сереб­ром, пара ряб­чи­ков — 9–12 копе­ек сереб­ром, фунт хле­ба ¾ копей­ки сереб­ром, при­чем жите­ли совсем не ели ржа­но­го хле­ба, а толь­ко хоро­ший пше­нич­ный хлеб, назы­ва­е­мый здесь кала­чом. Гор­нич­ная полу­ча­ла 2 руб­ля, повар — 4–5 руб­лей и кучер — 5–6 руб­лей сереб­ром еже­ме­сяч­но. За дом из шести-семи ком­нат, конюш­ни, амба­ра, пра­чеч­ной, ван­ной, лед­ни­ка и кла­до­вой я пла­тил в год 600 руб­лей ассиг­на­ци­я­ми, или 170 руб­лей сереб­ром, а когда я поз­же пере­ехал в боль­ший дом с малень­ким садом, я пла­тил 720 руб­лей ассиг­на­ци­я­ми, или свы­ше 200 сереб­ря­ных руб­лей еже­год­но. Одна­ко с тех пор, как и вез­де, сто­и­мость про­дук­тов пита­ния, а так­же цены на жилье утро­и­лись и учет­ве­ри­лись.

В цен­тре горо­да нахо­дит­ся боль­шой камен­ный рынок с мно­го­чис­лен­ны­ми лав­ка­ми как для здеш­них куп­цов и мел­ких лавоч­ни­ков, так и для бухар­ских и хивин­ских, кото­рые еже­год­но при­во­ди­ли боль­шие кара­ва­ны. Сам город рас­по­ло­жен на высо­ком, пра­вом бере­гу Ура­ла в сте­пи; на левом, низ­мен­ном бере­гу реки нахо­дит­ся неболь­шой лесок, в кото­ром рас­тут бере­за, ива и оль­ха и кото­рый почти каж­дую вес­ну затоп­ля­ет­ся раз­лив­шим­ся Ура­лом; летом он слу­жит жите­лям местом гуля­нья и отды­ха.

В полу­то­ра вер­стах к югу от горо­да, на левом бере­гу Ура­ла, нахо­дит­ся боль­шой мено­вой двор, огром­ный парал­ле­ло­грамм из кам­ня, с дву­мя вхо­да­ми (на юг и север), внут­ри кото­ро­го поме­ща­ют­ся сот­ни малень­ких камен­ных лавок. В про­стор­ном дво­ре сто­ит боль­шая гре­че­ская цер­ковь, а так­же дома для тамо­жен­ни­ков и над­зи­ра­те­лей. Посколь­ку здесь еже­год­но меня­ют у кир­ги­зов тыся­чи овец, в мено­вом дво­ре соору­же­но из дере­ва несколь­ко низ­ких вме­сти­тель­ных заго­нов тре­уголь­ной фор­мы с откры­тым осно­ва­ни­ем и узким про­хо­дом в вер­шине, что­бы выпус­кать овец по одной и тем самым опре­де­лять их чис­ло. В запад­ной части горо­да, в. сте­пи, нахо­дит­ся боль­шой кара­ван-сарай пред­на­зна­чен­ный для баш­кир, с рос­кош­ной мече­тью и с высо­ким изящ­ным мина­ре­том, выло­жен­ным сна­ру­жи белы­ми израз­ца­ми, кото­рые выгля­дят очень кра­си­во. Неда­ле­ко от кара­ван-сарая рас­по­ло­жен боль­шой гос­пи­таль с при­строй­ка­ми, а так­же боль­шой тени­стый сад, при­над­ле­жа­щий воен­но­му губер­на­то­ру; к нему из горо­да ведет иво­вая аллея, боль­шин­ство дере­вьев на кото­рой засох­ли от жары и пес­ча­ной поч­вы.

Так как все рода войск были пред­став­ле­ны их началь­ни­ка­ми, боль­шей частью гене­ра­ла­ми, я нанес им свои слу­жеб­ные визи­ты; затем я посе­тил гене­ра­ла фон Ген­ца, началь­ни­ка погра­нич­ной комис­сии, т. е. Кир­гиз­ско­го управ­ле­ния, затем док­то­ра Кар­ла фон Розен­бер­ге­ра и фон Даля[3], сво­их ста­рых зна­ко­мых. С тре­мя послед­ни­ми я пре­иму­ще­ствен­но и общал­ся. Как упо­ми­на­лось выше, жизнь в Орен­бур­ге была тогда очень ожив­лен­ной. В зим­ние меся­цы обыч­но в тече­ние неде­ли соби­ра­лись каж­дый вечер в одном опре­де­лен­ном, доме. Здесь обме­ни­ва­лись ново­стя­ми, музи­ци­ро­ва­ли, моло­дежь тан­це­ва­ла, пожи­лые гос­по­да и дамы игра­ли в кар­ты.

Посколь­ку гене­рал нахо­дил­ся еще в Петер­бур­ге, я исполь­зо­вал свое сво­бод­ное вре­мя для того, что­бы при­ве­сти в поря­док мате­ри­а­лы о Пер­сии и пере­пи­сать их первую часть набе­ло. Вече­ра я боль­шей частью про­во­дил у гене­ра­ла Ген­ца, у Розен­бер­ге­ра и Даля, где устра­и­ва­лись лите­ра­тур­ные вече­ра, а не кар­точ­ные игры.

На ули­цах лежал еще глу­бо­кий и плот­ный снег, и здесь я в пер­вый раз пере­жил несколь­ко снеж­ных бурь (бура­нов), кото­рые неистов­ству­ют в этих степ­ных кра­ях. Слу­ча­лось, что люди, шед­шие пеш­ком из пред­ме­стья в кре­пость (рас­сто­я­ние в 150 саже­ней), сби­ва­лись в такую снеж­ную бурю с доро­ги, не видя далее деся­ти шагов, и замер­за­ли. Мне рас­ска­зы­ва­ли о страш­ном холо­де и глу­бо­ком сне­ге в сте­пи во вре­мя Хивин­ской экс­пе­ди­ции зимой 1839/40 г.; о лише­ни­ях, кото­рые вытер­пел рус­ский сол­дат; о том, как от изне­мо­же­ния пали тыся­чи вер­блю­дов, а вой­ска из-за глу­бо­ко­го сне­га не мог­ли про­дви­гать­ся впе­ред, пото­му что не хва­та­ло транс­порт­ных средств. Толь­ко рус­ский сол­дат в состо­я­нии выдер­жать такие бед­ствия и мороз в 30° и более. Несмот­ря на то что экс­пе­ди­ция закон­чи­лась неуда­чей, она все же возы­ме­ла полез­ное дей­ствие: хивин­ский хан осво­бо­дил всех рус­ских плен­ных и доста­вил их на рус­скую гра­ни­цу. Кро­ме того, он напра­вил в Петер­бург послан­ни­ка с целью убе­дить наше пра­ви­тель­ство в сво­ем дру­же­ствен­ном рас­по­ло­же­нии и дать заве­ре­ния в том, что в буду­щем он боль­ше не ста­нет брать рус­ских в плен; он желал так­же нала­дить тор­го­вые свя­зи. Одно­вре­мен­но отпра­вил в Петер­бург посоль­ство эмир бухар­ский. Оба посоль­ства были мило­сти­во при­ня­ты и полу­чи­ли бога­тые подар­ки. В каче­стве ответ­но­го шага пред­по­ла­га­лось послать в Буха­ру и Хиву рус­ских пред­ста­ви­те­лей. В Хиву был послан капи­тан Гене­раль­но­го шта­ба Ники­фо­ров, а в Буха­ру — под­пол­ков­ник Буте­нев от гор­но­го кор­пу­са. Ники­фо­ров и Буте­нев долж­ны были сопро­вож­дать бухар­ских и хивин­ских послан­ни­ков из Петер­бур­га в Орен­бург и отту­да в Хиву и Буха­ру[4].

19 мар­та 1841 г. в Орен­бург вер­нул­ся гене­рал-адъ­ютант Перов­ский. Так как этот заме­ча­тель­ный чело­век и коман­дир сыг­рал в моей жиз­ни боль­шую роль, я хотел бы здесь при­ве­сти неко­то­рые подроб­но­сти его бога­той собы­ти­я­ми жиз­ни. Васи­лий Алек­се­е­вич Перов­ский, полу­чив­ший впо­след­ствии граф­ский титул, рано посту­пил на воен­ную служ­бу. Будучи моло­дым офи­це­ром, он при вступ­ле­нии фран­цу­зов в Моск­ву в 1812 г. был пре­да­тель­ским обра­зом пле­нен, вынуж­ден был пеш­ком дви­гать­ся во Фран­цию, по доро­ге отмо­ро­зил руки, так что при­шлось отнять сустав одно­го паль­ца (поз­же он был заме­нен золо­тым[5]). После осво­бо­ди­тель­ной вой­ны он стал пер­вым адъ­ютан­том вели­ко­го кня­зя Нико­лая (позд­нее его вели­че­ства импе­ра­то­ра Нико­лая), кото­рый с тех пор ока­зы­вал ему боль­шое дове­рие и бла­го­во­лил к нему. Во вре­мя рус­ско-турец­кой вой­ны 1828–1829 гг. он при­ни­мал уча­стие в оса­де Ана­пы, затем неко­то­рое вре­мя руко­во­дил оса­дой Вар­ны и полу­чил ране­ние в грудь, кото­рое сде­ла­ло невоз­мож­ным его даль­ней­шее уча­стие в этой войне.

После вос­ше­ствия на пре­стол импе­ра­то­ра Нико­лая он был воз­ве­ден в чин гене­рал-адъ­ютан­та, а когда в Орен­бур­ге в 1832 г. неожи­дан­но после двух­лет­не­го пре­бы­ва­ния в долж­но­сти гене­рал-губер­на­то­ра скон­чал­ся граф Павел Сух­те­лен, Васи­лий Перов­ский стал его пре­ем­ни­ком. Началь­ни­ком сво­е­го шта­ба он назна­чил мое­го кав­каз­ско­го дру­га и спут­ни­ка мно­гих путе­ше­ствий Пла­то­на Рокас­сов­ско­го.

Новый гене­рал-губер­на­тор имел мно­го­чис­лен­ный штаб, состав­лен­ный из обра­зо­ван­ных воен­ных и граж­дан­ских чинов­ни­ков, и пер­вый срок его губер­на­тор­ства в этом крае — с 1832 по 1842 г. — счи­тал­ся золо­тым веком Орен­бур­га. Сво­бод­но рас­по­ря­жа­ясь зна­чи­тель­ны­ми денеж­ны­ми сред­ства­ми, гене­рал Перов­ский мно­го делал для раз­ви­тия края и горо­да; он, напри­мер, постро­ил для баш­кир выше­упо­мя­ну­тый кара­ван-сарай, а так­же соору­дил гран­ди­оз­ное зда­ние Дво­рян­ско­го собра­ния; авто­ром обо­их про­ек­тов был зна­ме­ни­тый в то вре­мя архи­тек­тор Алек­сандр Брюл­лов[6]. Так как жара летом в Орен­бур­ге почти нестер­пи­мая, то он каж­дое лето уез­жал на кочев­ку (выра­же­ние, взя­тое из жиз­ни коче­вых баш­кир и кир­ги­зов). Вско­ре после сво­е­го при­ез­да он выбрал в живо­пис­ном гори­стом рай­оне Баш­ки­рии, бога­том лесом и водой, в 80–100 вер­стах от Орен­бур­га, место для лет­ней рези­ден­ции (кочев­ки); здесь он при­ка­зал постро­ить для себя и сво­ей мно­го­чис­лен­ной сви­ты дюжи­ну кот­те­джей и посто­ян­но при­гла­шал к себе гостей обо­е­го пола, кото­рых как щед­рый и любез­ный хозя­ин пре­крас­но при­ни­мал. Еже­днев­но совер­ша­лись поезд­ки или про­гул­ки вер­хом по вели­ко­леп­ным окрест­но­стям кочев­ки, часто устра­и­ва­лись фей­ер­вер­ки, скач­ки баш­кир и дру­гие уве­се­ле­ния; мы очень при­ят­но про­во­ди­ли там вре­мя. Губер­на­тор не был женат и нахо­дил­ся в рас­цве­те сил, а пото­му не уди­ви­тель­но, что он имел мно­же­ство поклон­ниц и пле­нил нема­ло сер­дец. В тече­ние дол­гой зимы, как упо­ми­на­лось выше, еже­днев­но устра­и­ва­лись тан­це­валь­ные вече­ра; кро­ме того, гене­рал-губер­на­тор еже­год­но давал один или несколь­ко балов, для кото­рых он как галант­ный кава­лер выпи­сы­вал дамам из Петер­бур­га баль­ные пла­тья и часто дарил им доро­гие укра­ше­ния.

Сра­зу после его при­ез­да в Орен­бург я имел с ним лич­ную встре­чу. Он при­нял меня очень дру­же­люб­но, рас­спро­сил о моем пре­бы­ва­нии в Пер­сии, об оса­де Гера­та и пр. Нако­нец, речь зашла о смер­ти несчаст­но­го Вит­ке­ви­ча, кото­рый до 1837 г. был адъ­ютан­том у В. Перов­ско­го. Я рас­ска­зал ему изло­жен­ные в седь­мой кни­ге[7] дан­ные о дея­тель­но­сти и смер­ти моло­до­го чело­ве­ка, и Перов­ский никак не мог взять в толк, что толк­ну­ло его на этот край­ний шаг; я ска­зал, что, по мое­му мне­нию, это слу­чи­лось из-за болез­нен­но­го само­лю­бия Вит­ке­ви­ча. Затем Перов­ский сооб­щил мне, что я буду нахо­дить­ся в его рас­по­ря­же­нии, после чего я уда­лил­ся.

В это вре­мя в Орен­бург съе­ха­лись пред­ста­ви­те­ли обо­их посольств, кото­рые были назна­че­ны сле­до­вать в Хиву и Буха­ру. Я позна­ко­мил­ся с ними, и мы часто виде­лись у гене­ра­ла фон Ген­ца, кото­рый помо­гал им доб­рым сове­том как пред­се­да­тель погра­нич­ной комис­сии. Меж­ду тем насту­пи­ла пас­ха, и я впер­вые празд­но­вал ее в про­вин­ци­аль­ном горо­де. К полу­но­чи в собо­ре собра­лись все воен­ные и граж­дан­ские чинов­ни­ки; после утрен­ней служ­бы мы отпра­ви­лись на квар­ти­ру гене­рал-губер­на­то­ра, где нас ждал вели­ко­леп­ный зав­трак с шам­пан­ским, завер­шив­ший семи­не­дель­ный пост. Пас­халь­ное вос­кре­се­нье было исполь­зо­ва­но для визи­тов. Мы еха­ли по гряз­ным ули­цам, и каза­лось, что это­му не будет кон­ца. В то вре­мя (да и теперь еще), осо­бен­но в про­вин­ции, суще­ство­ва­ла свя­щен­ная обя­зан­ность нано­сить в этот день визи­ты всем зна­ко­мым, пре­иму­ще­ствен­но началь­ни­кам. Вез­де, куда бы мы ни при­ез­жа­ли, был бога­то накры­тый стол: тут были жар­кое, яйца, пиро­ги и вся­кие лаком­ства, и повсю­ду любез­но при­гла­ша­ли чего-нибудь отку­шать.

Снег сошел, одна­ко я был пора­жен тем, что на здеш­них, ули­цах на сол­неч­ной сто­роне он таял и появ­ля­лась пыль, в то вре­мя как на север­ной сто­роне око­ло домов еще лежа­ли высо­кие снеж­ные сугро­бы. Урал осво­бо­дил­ся от ледя­но­го покро­ва. Вода при­бы­ва­ла так быст­ро, что совсем зато­пи­ла неболь­шой лес на левом бере­гу и раз­ли­лась почти до боль­шо­го мено­во­го дво­ра в сте­пи, но ско­ро она пошла на убыль, и к 1 мая был вос­ста­нов­лен мост, пере­ки­ну­тый на левый берег. Жите­ли Орен­бур­га в этот день обыч­но совер­ша­ли поезд­ку к рас­по­ло­жен­ной в 5 вер­стах запад­нее горо­да воз­вы­шен­но­сти, назы­ва­е­мой Маяк, кото­рая нахо­ди­лась неда­ле­ко от впа­де­ния Сак­ма­ры в Урал; там пили чай, гуля­ли по близ­ле­жа­ще­му лесу. В этом месте все­гда соби­ра­лось мно­го пуб­ли­ки всех ран­гов.

Тем вре­ме­нем я закон­чил первую часть мое­го опи­са­ния Пер­сии и пред­ста­вил ее гене­рал-адъ­ютан­ту Перов­ско­му. Он был настоль­ко добр, что позд­нее пере­слал ее тогдаш­не­му воен­но­му мини­стру, мое­му покро­ви­те­лю гра­фу Чер­ны­ше­ву. В пер­вых чис­лах мая я был офи­ци­аль­но изве­щен о том, что назна­чен коман­ди­ром под­раз­де­ле­ния, кото­рое долж­но было сопро­вож­дать обо­их послан­ни­ков[8] по Кир­гиз­ской сте­пи до Сыр­да­рьи. Для меня нача­лась актив­ная жизнь. В Орен­бур­ге был набран отряд из 400 ураль­ских каза­ков, кото­рый пока рас­по­ло­жил­ся на выше­упо­мя­ну­том Мая­ке, так как тра­ва в сте­пи была слиш­ком низ­кая и моло­дая, что­бы уже теперь высту­пать в поход. Кро­ме того, в Орен­бург­ском гар­ни­зоне была ото­бра­на пехот­ная рота (160 чело­век); ей были при­да­ны четы­ре 3‑фунтовых ору­дия с при­слу­гой. Нако­нец, для пере­воз­ки пяти­ме­сяч­но­го запа­са про­ви­ан­та, киби­ток и бага­жа была выде­ле­на тыся­ча вер­блю­дов, оста­ток тех 12 тыс. голов, кото­рые участ­во­ва­ли в Хивин­ской экс­пе­ди­ции. Про­дук­ты пита­ния состо­я­ли из чер­ных суха­рей, упа­ко­ван­ных в пря­мо­уголь­ные ящи­ки из дре­вес­ной коры, из овса, кру­пы, муки в двой­ных меш­ках, из мно­же­ства шести­ве­дер­ных бочон­ков с креп­кой вод­кой (esprit-de-vin[9]), а так­же из уксу­са, таба­ка, соли, пер­ца и т. д. Что­бы совер­шить дли­тель­ный пере­ход по бес­край­ней сте­пи, с собой нуж­но было вез­ти бук­валь­но все. Мы захва­ти­ли сот­ню лег­ких дере­вян­ных корыт, что­бы поить лоша­дей, вер­блю­дов и убой­ный скот (150 голов) из колод­цев пусты­ни Кара­кум; при­об­ре­ли мно­же­ство вой­лоч­ных оде­ял для киби­ток и джу­ла­ме­ек, лопат, мотыг, метал­ли­че­ских ведер, вере­вок; у нас была поле­вая куз­ни­ца с необ­хо­ди­мым коли­че­ством дре­вес­но­го угля и дру­гое сна­ря­же­ние. В то вре­мя такая воен­ная колон­на рас­смат­ри­ва­лась как коче­вая коло­ния, кото­рая вез­ла с собой все необ­хо­ди­мое, даже мело­чи.

Назна­чен­ные в экс­пе­ди­цию офи­це­ры полу­чи­ли впе­ред полу­го­до­вое жало­ва­нье; это дало им воз­мож­ность при­об­ре­сти изме­ри­тель­ные при­бо­ры, а так­же обес­пе­чить себя одеж­дой и всем необ­хо­ди­мым на четы­ре-пять меся­цев. Мне гене­рал-адъ­ютант Перов­ский выдал на эти цели тыся­чу руб­лей сереб­ром. Сверх того я еще полу­чил круп­ную сум­му денег, что­бы во вре­мя экс­пе­ди­ции опла­чи­вать обе­ды офи­це­рам и еже­ме­сяч­но выда­вать жало­ва­нье мно­го­чис­лен­ным погон­щи­кам вер­блю­дов, про­вод­ни­кам, поч­то­вым курье­рам (исклю­чи­тель­но кир­ги­зы) и на дру­гие потреб­но­сти. Кро­ме того, из фон­дов погра­нич­ной комис­сии мне было выда­но мно­же­ство подар­ков для кир­гиз­ских ста­рей­шин, сул­та­нов, баев, про­вод­ни­ков и т. д. Это были тка­ни для парад­ной одеж­ды (каф­та­нов) раз­ных рас­цве­ток, золо­тые и сереб­ря­ные шну­ры для их окан­тов­ки, кир­гиз­ские таба­кер­ки в фор­ме рогов-поро­хов­ниц c сереб­ря­ным окла­дом, а так­же вещи, пред­на­зна­чен­ные для пре­крас­но­го пола, — плюш раз­ных рас­цве­ток, раз­лич­но­го вида носо­вые и голов­ные плат­ки, гре­бен­ки, малень­кие зер­ка­ла, иглы для шитья, булав­ки, нож­ни­цы, ножи; нако­нец, нюха­тель­ный табак, кото­рый кир­ги­зы очень любят, хлоп­ча­то­бу­маж­ные тка­ни для руба­шек и шта­нов, сереб­ря­ные коль­ца, бисер и дру­гие вещи.

18/30 мая 1841 г., в вос­кре­се­нье, на тро­и­цу, на левом бере­гу Ура­ла воен­ный отряд был постро­ен в боль­шое каре, в цен­тре кото­ро­го поста­ви­ли поле­вой алтарь. В пол­день состо­я­лось бого­слу­же­ние. Свя­щен­ник со служ­кой шел вдоль, рядов и, по рус­ско­му обы­чаю, кро­пил свя­той водой сол­дат и каза­ков, кото­рые при этом осе­ня­ли себя крест­ным зна­ме­ни­ем. Затем я дал знак бара­бан­щи­кам, и нача­лось про­хож­де­ние пехо­ты перед началь­ни­ком наше­го шта­ба гене­ра­лом Рокас­сов­ским; за пехо­той с гром­ким пени­ем под зву­ки там­бу­ри­на и тре­уголь­ни­ка сле­до­ва­ли ураль­ские каза­ки, далее четы­ре пуш­ки и, нако­нец, кара­ван из тыся­чи вер­блю­дов с гру­зом по 14 пудов на каж­дом.

Я сер­деч­но попро­щал­ся со сво­ей моло­дой женой, кото­рая была тогда на пятом меся­це бере­мен­но­сти, и поска­кал велел отря­ду. Она стой­ко дер­жа­лась во вре­мя про­ща­ния, но когда я скрыл­ся в обла­ке пыли, упа­ла в обмо­рок. Ее осто­рож­но поса­ди­ли в эки­паж. Обо всем этом я узнал мно­го позд­нее.

Колон­на дви­га­лась вверх вдоль Ура­ла. Мы про­шли толь­ко 5 верст и рас­по­ло­жи­лись на ноч­лег на бере­гу реки. Это была пер­вая ночь, кото­рую я про­вел в кибит­ке. Я с болью думал о сво­ей моло­дой жене, кото­рая оста­лась одна на дол­гие меся­цы в еще мало зна­ко­мом ей горо­де. Груст­ные мыс­ли бро­ди­ли в голо­ве, и лишь раз­дав­ши­е­ся на рас­све­те зву­ки бара­ба­на, играв­ше­го зорю, вер­ну­ли меня к дей­стви­тель­но­сти.

19-го утром было очень холод­но, в 4 часа тер­мо­метр пока­зы­вал лишь 5° по Рео­мю­ру. Про­шло мно­го вре­ме­ни, пока была нагру­же­на тыся­ча вер­блю­дов, так как люди долж­ны были сна­ча­ла при­об­ре­сти в этом навык. Мы дви­га­лись на восток по вол­ни­стой, глу­бо­ко изре­зан­ной овра­га­ми рав­нине до Бер­дян­ска, каза­чье­го поста на Бер­дян­ке, сте­га­ной речуш­ке, впа­да­ю­щей в Урал. В доро­ге мы попа­ли под силь­ный; дождь, и в пол­день тер­мо­метр пока­зы­вал 7 ½°. Ночью так­же шел силь­ный дождь, было холод­но, и на рас­све­те тем­пе­ра­ту­ра упа­ла до 2 ½°. Пошел снег. По сте­пи гулял ледя­ной ветер. Отряд про­шел 21 вер­сту и рас­по­ло­жил­ся лаге­рем у поста Хан­ский. Рядом воз­вы­шал­ся холм, на вер­шине кото­ро­го я, к сво­е­му удив­ле­нию, обна­ру­жил мно­го раку­шеч­ни­ка.

В ночь на 21‑е в лужах замерз­ла вода. Мы сно­ва дви­га­лись на юг, мино­ва­ли посты Озер­ный и Про­хлад­ный и рас­по­ло­жи­лись лаге­рем у каза­чье­го поста Полу­ку­ра­лин­ский, прой­дя за день 25 2/3 вер­сты. Пого­да была ужас­ная. Неистов­ство­ва­ла снеж­ная буря впе­ре­меш­ку с дождем, и я вынуж­ден был отдать рас­по­ря­же­ние, что­бы в мою кибит­ку поста­ви­ли малень­кую желез­ную печ­ку. Ночью был толь­ко 1° по Рео­мю­ру, а меж­ду тем кален­дарь пока­зы­вал 21 мая/2 июня. Таков степ­ной кли­мат.

22-го я устро­ил днев­ку, что­бы подо­ждать бухар­скую и хивин­скую мис­сии, чле­ны кото­рых посте­пен­но при­со­еди­ня­лись к нам. Сами бухар­цы и хивин­цы при­бы­ли в наш лагерь лишь 23-го и 2.4‑го. Меж­ду тем сно­ва уста­но­ви­лась теп­лая пого­да. Тер­мо­метр пока­зы­вал 17° в тени. В Кир­гиз­скую степь был выслан впе­ред отряд из 50 ураль­ских каза­ков во гла­ве с офи­це­ром. Отряд рас­по­ло­жил­ся у так назы­ва­е­мо­го Кара­ван-озе­ра.

23-го я отпра­вил на это озе­ро пору­чи­ка Еме­лья­но­ва от топо­гра­фи­че­ско­го кор­пу­са в сопро­вож­де­нии ураль­ских каза­ков, что­бы опре­де­лить места съем­ки, кото­рая долж­на была начать­ся на сле­ду­ю­щий день, так как мы наме­ре­ва­лись теперь перей­ти погра­нич­ную линию и углу­бить­ся в соб­ствен­но кир­гиз­ские сте­пи. Вече­ром он вер­нул­ся и рас­ска­зал, что в сте­пи все спо­кой­но и что им не встре­ти­лась ни одна живая душа. Во вре­мя отды­ха я про­из­вел осмотр про­ви­ан­та, вер­блю­дов, лоша­дей, быков и овец.

24-го с соблю­де­ни­ем всех воен­ных предо­сто­рож­но­стей колон­на пере­шла так назы­ва­е­мую Илец­кую линию. Такая предо­сто­рож­ность не была излиш­ней, ибо мы мог­ли столк­нуть­ся с кир­ги­за­ми-раз­бой­ни­ка­ми. И дей­стви­тель­но, вско­ре они нам встре­ти­лись. Что­бы снять на мест­но­сти путь нашей колон­ны, впе­ред и немно­го в сто­ро­ну от него были посла­ны с эскор­том каза­ков пору­чик Алек­се­ев от топо­гра­фи­че­ско­го кор­пу­са и несколь­ко топо­гра­фов. Вско­ре они скры­лись из виду за неболь­шой вол­но­об­раз­ной воз­вы­шен­но­стью. Едва мы про­шли несколь­ко верст по сте­пи, как услы­ша­ли дале­кую стрель­бу, и через неко­то­рое вре­мя к нам на взмы­лен­ном коне под­ска­кал казак, кото­рый сооб­щил, что на наших топо­гра­фов напа­ла, что­бы завла­деть их лошадь­ми, тол­па более чем из 100 кир­ги­зов (баран­тов­щи­ки, т. е. раз­бой­ни­ки, зани­ма­ю­щи­е­ся уго­ном ско­та). Посколь­ку топо­гра­фы зани­ма­лись в тот момент съем­кой, т. е. были пеши­ми, раз­бой­ни­кам уда­лось захва­тить их лоша­дей. Во вре­мя этой стыч­ки они рани­ли несколь­ких каза­ков и само­го Алек­се­е­ва, раз­би­ли и увез­ли с собой его изме­ри­тель­ный стол. В пого­ню за раз­бой­ни­ка­ми была тот­час же отправ­ле­на сот­ня каза­ков во гла­ве с опыт­ным офи­це­ром. Одна­ко догнать их было невоз­мож­но, пото­му что, по кир­гиз­ско­му обы­чаю, каж­дый из них уво­дил с собой под узд­цы толь­ко одну лошадь для под­ме­ны и, есте­ствен­но, быст­ро исче­зал в сте­пи.

Тем вре­ме­нем ране­ных доста­ви­ли в лагерь. Пору­чик Алек­се­ев полу­чил огне­стрель­ное ране­ние в икру, каза­ки были ране­ны пика­ми. Всех их немед­лен­но отпра­ви­ли на погра­нич­ную линию, а отту­да — в Орен­бург. Это была един­ствен­ная в ходе всей экс­пе­ди­ции стыч­ка с кир­ги­за­ми-раз­бой­ни­ка­ми; послед­ние не име­ли пред­став­ле­ния о том, что во вре­мя их напа­де­ния на топо­гра­фов совсем рядом нахо­дил­ся воен­ный отряд, насчи­ты­вав­ший 570 чело­век. Вся эта исто­рия была лишь несчаст­ным слу­ча­ем.

25 мая (в вос­кре­се­нье) отряд оста­вал­ся на Кара­ван-озе­ре. Было очень жар­ко: в 2 часа дня тер­мо­метр пока­зы­вал в тени 23°. 26-го дви­ну­лись даль­ше по хол­ми­стой мест­но­сти, пере­шли при­то­ки Иле­ка — Жак­сы Кара­бу­так и Жаман Кара­бу­так — и 28-го подо­шли к само­му Иле­ку. 29-го пере­пра­ви­лись через него вброд и рас­по­ло­жи­лись лаге­рем в уро­чи­ще Тен­гри-Бер­ген, где рос­ла груп­па дере­вьев и кустар­ник. До это­го места на пра­вом бере­гу Иле­ка дохо­дят послед­ние отро­ги Губер­лин­ских гор. Паст­би­ща в целом были отлич­ные; жара смяг­ча­лась лег­ким ветер­ком. 30-го мы дви­га­лись вверх вдоль лево­го бере­га Иле­ка и про­шли 28 верст до Женич­ке. Степь и здесь пред­став­ля­ла собой хол­ми­стую мест­ность, изре­зан­ную широ­ки­ми лож­би­на­ми, а сами хол­мы име­ли очень поло­гие широ­кие скло­ны. Их вер­ши­ны часто укра­ша­ли кир­гиз­ские моги­лы. Здесь так­же рос­ли груп­пы дере­вьев и кустар­ник. Тер­мо­метр пока­зы­вал 25° в тени.

1 июня наш путь про­ле­гал по вол­ни­стой сте­пи, кото­рая посте­пен­но под­ни­ма­лась. Мы пере­шли ручей Бат­бак­ты и после корот­ко­го пере­хо­да в 18 ½ вер­сты рас­по­ло­жи­лись в уро­чи­ще Бес­та­мак (Пять устьев, пото­му что здесь сли­ва­ют­ся пять речек, кото­рые обра­зу­ют Илек).

Эта мест­ность и плос­ко­го­рье извест­ны по всей сте­пи сво­и­ми заме­ча­тель­ны­ми паст­би­ща­ми и запа­са­ми воды. Здесь обыч­но на несколь­ко дней оста­нав­ли­ва­ют­ся кара­ва­ны, сле­ду­ю­щие из Хивы и Буха­ры. Мы тоже сде­ла­ли здесь одно­днев­ную оста­нов­ку. Тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха была 23° в тени.

*****

Здесь я сде­лаю отступ­ле­ние и рас­ска­жу о том, как совер­шил свой степ­ной пере­ход с доволь­но боль­шим отря­дом и мно­же­ством вер­блю­дов. Еще на Кав­ка­зе, а позд­нее в Пер­сии я понял, что для здо­ро­вья сол­дат целе­со­об­раз­но в жар­кое вре­мя года не совер­шать уто­ми­тель­ных днев­ных мар­шей и, кро­ме того, не при­дер­жи­вать­ся слиш­ком суро­вой дис­ци­пли­ны. Несмот­ря на то, что диви­зи­он­ный гене­рал гене­рал-лей­те­нант Т., коман­до­вав­ший частью, а позд­нее всем Хивин­ский воен­ным отря­дом, дал мне перед выступ­ле­ни­ем мно­же­ство сове­тов, как надо пере­дви­гать­ся в сте­пи, что­бы не погу­бить людей и вер­блю­дов, я все же сле­до­вал сво­ей соб­ствен­ной мето­де и чув­ство­вал себя пре­крас­но.

Как упо­ми­на­лось выше, пер­вые пере­хо­ды из Орен­бур­га до Кура­лин­ской линии сопро­вож­да­лись задерж­ка­ми, пото­му что каза­ки и сол­да­ты еще не уме­ли быст­ро уста­нав­ли­вать кибит­ки и джу­ла­мей­ки и, что самое важ­ное, нагру­жать вер­блю­дов. Почти каж­дое утро я вынуж­ден был ждать 1 ½ часа, пока навью­чат тыся­чу вер­блю­дов, преж­де чем отряд мог дви­нуть­ся в путь. К. тому же каза­чьи лоша­ди долж­ны были при­вык­нуть к часто­му бара­бан­но­му бою в лаге­ре, что­бы не пугать­ся неожи­дан­но­го шума, осо­бен­но по ночам, когда их ста­ви­ли в цен­тре лаге­ря, в два ряда, голо­ва к голо­ве, я при­вя­зы­ва­ли к верев­кам, при­креп­лен­ным к коль­цам, кото­рые наде­ва­лись на вби­тые в зем­лю тол­стые колья. Что­бы лошадь не ото­рва­лась и не убе­жа­ла, ей свя­зы­ва­ли рем­нем перед­нюю пра­вую и зад­нюю левую ноги, но так, что­бы она мог­ла дви­гать­ся. Каж­дый казак, как и все, кто имел лоша­дей, в том чис­ле наши кир­ги­зы, были снаб­же­ны таки­ми пута­ми.

К табу­нам, пасу­щим­ся в сте­пи, и к рус­ским лаге­рям кир­гиз­ские коно­кра­ды под­кра­ды­ва­ют­ся чаще все­го тем­ны­ми ноча­ми. Спе­шив­шись или оста­ва­ясь в сед­ле, они высе­ка­ют кре­са­лом огонь. Раз­ле­та­ясь, искры пуга­ют лоша­дей, и живот­ные убе­га­ют. Гра­би­тель быст­ро при­стра­и­ва­ет­ся в голо­ве табу­на и уво­дит его за собой в степь, а ты оста­ешь­ся с носом, пото­му что не име­ешь воз­мож­но­сти, осо­бен­но ночью, орга­ни­зо­вать пре­сле­до­ва­ние и догнать его.

Кир­ги­зы так угна­ли уже сот­ни лоша­дей. Подоб­ный метод они при­ме­ня­ют и в отно­ше­нии друг дру­га во вре­мя баран­ты (или раз­бой­ни­чьих набе­гов) одно­го пле­ме­ни про­тив дру­го­го. Все богат­ство это­го коче­во­го наро­да состав­ля­ет скот, преж­де все­го лоша­ди, часть кото­рых при угоне у вра­же­ско­го пле­ме­ни съе­да­ют. Поэто­му след­стви­ем мно­го­лет­них меж­до­усо­биц яви­лось все­об­щее обни­ща­ние наро­да, и толь­ко бла­го­да­ря энер­гич­ным дей­стви­ям и вме­ша­тель­ству рус­ско­го пра­ви­тель­ства был поло­жен конец обо­юд­ной баран­те. Вот уже 25 лет в сте­пи совсем тихо, и кочев­ни­ки сно­ва бога­ты ско­том. Об этом мож­но судить хотя бы по тому, что еже­год­но при­го­ня­ют на погра­нич­ную линию 500 тыс. овец для про­да­жи или обме­на на муку, юфть, желез­ные кот­лы, кув­ши­ны, тре­но­ги, хлоп­ча­то­бу­маж­ные тка­ни и т. д.

После того как люди при­об­ре­ли навык в погруз­ке и раз­груз­ке вер­блю­дов и ста­ли соблю­дать поря­док сле­до­ва­ния на мар­ше, все пошло как по мас­лу. Каж­дое утро, на рас­све­те, т. е. в это вре­мя года в 3 ½ часа утра, бара­бан воз­ве­щал общий сбор. С этой целью око­ло моей юрты спал бара­бан­щик. Так как у меня еще с моло­до­сти выра­бо­та­лась при­выч­ка вста­вать рано, я был все­гда пер­вым в лаге­ре на ногах, смот­рел на хро­но­метр и толь­ко после это­го давал коман­ду бара­бан­щи­ку, что­бы сра­зу же услы­шать ответ: «Слу­ша­юсь», и бара­бан воз­ве­щал общий сбор. Мгно­вен­но лагерь ожи­вал. Сни­ма­лись и скла­ды­ва­лись боль­шие и малые юрты, а так­же вой­лоч­ные оде­я­ла, и все это гото­ви­лось к погруз­ке. В это вре­мя вер­блю­дов, быков и лоша­дей гна­ли на водо­пой. Мои слу­ги гото­ви­ли чай. Потом офи­це­ры-топо­гра­фы, гото­вые к похо­ду, соби­ра­лись у меня, что­бы, стоя на откры­том воз­ду­хе, выпить чаш­ку чаю с суха­ря­ми. Слу­ги меж­ду тем скла­ды­ва­ли кро­вать, стол и табу­рет и упа­ко­вы­ва­ли их в мафра­ши (боль­шие меш­ки из вой­ло­ка). Теперь я при­ка­зы­вал бара­бан­щи­кам дать сиг­нал «к погруз­ке». Вер­блю­ды со сво­и­ми погон­щи­ка­ми были раз­би­ты на отде­ле­ния, и каж­дое отде­ле­ние долж­но было за 10 минут навью­чить 10 вер­блю­дов. Посколь­ку у меня, вклю­чая погон­щи­ков вер­блю­дов, было 700 чело­век, погруз­ка шла быст­ро. После это­го пода­вал­ся сиг­нал «сбор». Люди и вер­блю­ды стро­и­лись в ряды. Я садил­ся на коня и ехал сна­ча­ла к каза­кам, затем к пехо­те, нако­нец, к артил­ле­рии, желал людям доб­ро­го утра, на что они гром­ко отве­ча­ли: «Здра­вия жела­ем!» Я гром­ко при­ка­зы­вал: «Марш!», и бара­бан­щи­ки игра­ли так назы­ва­е­мый поле­вой марш, после чего вся колон­на при­хо­ди­ла в дви­же­ние. Впе­ре­ди на рас­сто­я­нии 200–250 саже­ней от основ­ной колон­ны дви­гал­ся кон­ный аван­гард, состо­яв­ший из офи­це­ра и 12 каза­ков, за ним — взвод пехо­ты, потом три пуш­ки, за ними под охра­ной сле­до­вал мой малень­кий таран­тас, в кото­ром нахо­ди­лась поле­вая кас­са, затем дру­гие теле­ги (все­го их было 10–12) с бага­жом офи­це­ров и, нако­нец, две сани­тар­ные повоз­ки — длин­ные лег­кие под­во­ды с вой­лоч­ным вер­хом. По обе­им сто­ро­нам колон­ны, на рас­сто­я­нии при­бли­зи­тель­но 120 шагов друг от дру­га, еха­ли две сот­ни ураль­ских каза­ков. За ними сле­до­ва­ла колон­на навью­чен­ных вер­блю­дов, раз­де­лен­ная на 10 групп. Каж­дое под­раз­де­ле­ние состо­я­ло из 100 вер­блю­дов по 10 ниток, т. е. один кир­гиз на коне вел цугом 10 вер­блю­дов; через нозд­ри вер­блю­дов про­де­ва­ли длин­ную хлоп­ча­то­бу­маж­ную верев­ку (бурун­дук), кото­рая кре­пи­лась к сед­лу впе­ре­ди иду­ще­го или, ско­рее, перед­не­го вер­блю­да, и таким обра­зом 10 ниток дви­га­лись рядом, ведо­мые 10 кир­ги­за­ми. Если степь была ров­ная, то рядом все­гда шли две колон­ны из 100 вер­блю­дов, по 10 ниток в каж­дой; дру­гие нит­ки сле­до­ва­ли в том же поряд­ке. За ними шли нена­вью­чен­ные вер­блю­ды, кото­рых пого­ня­ли вер­хо­вые кир­ги­зы. В полу­вер­сте по обе­им сто­ро­нам колон­ны еха­ли кон­ные пат­ру­ли, по два чело­ве­ка в каж­дом, кото­рые сле­до­ва­ли один за дру­гим на рас­сто­я­нии 100–150 шагов. Нако­нец, колон­ну замы­кал арьер­гард — взвод пехо­ты, пуш­ка и 50 каза­ков во гла­ве с офи­це­ром. Арьер­гард все­гда сле­до­вал в полу­вер­сте поза­ди колон­ны и под­го­нял отстав­ших вер­блю­дов, пото­му что ино­гда тре­бо­ва­лось попра­вить груз на каком-либо из живот­ных. Что­бы не задер­жи­вать всю нит­ку, живот­ное отвя­зы­ва­ли. Два кир­ги­за-погон­щи­ка поправ­ля­ли груз и затем отправ­ля­лись даль­ше. Таким обра­зом колон­на, напо­до­бие боль­шой змеи, дви­га­лась по необо­зри­мой сте­пи. Такие пере­хо­ды в ран­ние утрен­ние часы при про­хлад­ном, осве­жа­ю­щем степ­ном воз­ду­хе, при чистом, без­об­лач­ном небе — одно удо­воль­ствие. Одна­ко со вре­ме­нем, когда при­вык­нешь, они ста­но­вят­ся моно­тон­ны­ми, пото­му что впе­ре­ди и поза­ди видишь одну толь­ко бес­ко­неч­ную степь.

Я не наста­и­вал на соблю­де­нии стро­гой дис­ци­пли­ны вовре­мя степ­но­го мар­ша. Все офи­це­ры носи­ли лег­кую лет­нюю одеж­ду — белый полот­ня­ный или хлоп­ча­то­бу­маж­ный китель, к кото­ро­му мож­но было кре­пить эпо­ле­ты; они носи­ли еще шарф через пле­чо. У сол­дат так­же были белые ките­ли. От каж­дой сот­ни каза­ков, а так­же от пехо­ты и артил­ле­рии еже­днев­но во вре­мя мар­ша отря­жа­лись несколь­ко чело­век, кото­рые соби­ра­ли в боль­шие меш­ки высох­ший вер­блю­жий и лоша­ди­ный навоз; его исполь­зо­ва­ли как топ­ли­во для при­го­тов­ле­ния пищи днем и вече­ром, так как степь была почти совсем без­лес­ная.

Я при­учил свое вой­ско про­де­лы­вать за один пере­ход 25–30 верст, и так как мы высту­па­ли из лаге­ря с вос­хо­дом солн­ца, то мог­ли прой­ти такое боль­шое рас­сто­я­ние до полу­ден­ной жары; при этом не утом­ля­лись ни люди, ни лоша­ди и вер­блю­ды. Послед­ние бла­го­да­ря длин­ным верев­кам (бурун­ду­кам) мог­ли пря­мо на ходу щипать тра­ву. Обыч­но я раз­би­вал днев­ной лагерь на реке или озе­ре. Если бли­зи­лось, вре­мя при­ва­ла, я ска­кал впе­ред, сопро­вож­да­е­мый несколь­ки­ми кир­ги­за­ми-про­вод­ни­ка­ми и каза­ка­ми, и выби­рал удоб­ное место для лаге­ря; каза­ки вты­ка­ли затем в зем­лю свои пики, что­бы отме­тить веха­ми лагерь. Мне оста­ва­лось толь­ко под­жи­дать колон­ну, кото­рая дви­га­лась к лаге­рю с гром­ким пени­ем в сопро­вож­де­нии там­бу­ри­нов и тре­уголь­ни­ков. Каза­ки рас­по­ла­га­лись с обе­их сто­рон по кра­ям, пехо­та и артил­ле­рия зани­ма­ли фрон­таль­ную часть, а штат­ные юрты и юрты офи­це­ров ста­ви­лись вдоль бере­га реки или озе­ра, сза­ди. Вер­блю­ды под­хо­ди­ли длин­ны­ми ряда­ми и ложи­лись по пери­мет­ру лаге­ря на рас­сто­я­нии четы­рех шагов от его гра­ни­цы. Быст­ро при­сту­па­ли к раз­груз­ке; осво­бож­да­ли при­вяз­ные рем­ни, и груз соскаль­зы­вал с обе­их сто­рон вер­блю­да на зем­лю, в то вре­мя как живот­ное оста­ва­лось лежать. Юрты, малые и боль­шие, раз­вер­ты­ва­лись и ста­ви­лись сол­да­та­ми в ряд: на отве­ден­ные для них места вдоль каж­дой сто­ро­ны лаге­ря. Это заня­тие зани­ма­ло все­го 15–20 минут. Затем по коман­де «На выгон» погон­щи­ки отго­ня­ли вер­блю­дов в степь под охра­ной осо­бо­го каза­чье­го при­кры­тия; здесь живот­ные раз­бре­да­лись на боль­шое рас­сто­я­ние, так как вер­блюд пасет­ся все­гда: отдель­но от сво­их собра­тьев.

По дру­гую сто­ро­ну лаге­ря под при­кры­ти­ем каза­ков выпус­ка­ли пастись коней и убой­ный скот. Каж­дый хозя­ин стре­но­жи­вал свою лошадь при помо­щи выше­упо­мя­ну­тых пут, мешав­ших ей бежать, но не ходить. Меж­ду тем в лаге­ре уста­нав­ли­вал­ся поря­док: заби­ва­ли несколь­ко голов ско­та и: рас­пре­де­ля­ли мясо сре­ди сол­дат. Теперь при­ни­ма­лись за свое дело пова­ра. На огонь ста­ви­ли поход­ные кот­лы; в них кла­ли мясо, кру­пу, соль, лук. Вокруг рас­про­стра­нял­ся не слиш­ком при­ят­ный запах от рас­ка­лен­но­го наво­за. В это вре­мя те, кто не был занят служ­бой, спа­ли или зани­ма­лись рыб­ной лов­лей, так как я раз­ре­шил взять с собой несколь­ко боль­ших сетей, и ино­гда сол­да­ты и каза­ки вытас­ки­ва­ли, ликуя, из неболь­ших степ­ных озер или речек тяже­лые сети с жир­ны­ми кара­ся­ми или дру­гой рыбой, кото­рая была вкус­ной при­бав­кой к еде. В отря­де было несколь­ко еге­рей, и почти еже­днев­но я полу­чал в каче­стве при­бав­ки к мое­му сто­лу пару диких уток, а ино­гда анти­ло­пу (сай­га­ка). Эти кра­си­вые живот­ные сот­ня­ми пасут­ся в сте­пи, обыч­но ста­да­ми, но они такие быст­рые и пуг­ли­вые, что ред­ко под­пус­ка­ют к себе еге­ря. Как часто мы виде­ли вда­ли такое ста­до, летя­щее с быст­ро­той вет­ра по сте­пи во гла­ве с сам­ца­ми, кото­рые мча­лись впе­ре­ди боль­ши­ми прыж­ка­ми!

Обед я обыч­но откла­ды­вал до тех пор, пока из сте­пи не воз­вра­ща­лись мои топо­гра­фы, кото­рые еже­днев­но про­из­во­ди­ли съем­ку марш­ру­та по обе сто­ро­ны от доро­ги на рас­сто­я­нии 5–8 верст. В силь­ную жару это было уто­ми­тель­ное заня­тие. Степь пред­став­ля­ла собой, как уже неод­но­крат­но упо­ми­на­лось, боль­шей частью хол­ми­стую рав­ни­ну с поло­ги­ми скло­на­ми. Съем­ку ори­ен­ти­ро­ва­ли по мно­го­чис­лен­ным кир­гиз­ским захо­ро­не­ни­ям, кото­рые, по тамош­не­му обы­чаю, рас­по­ло­же­ны все­гда на выс­шей точ­ке этих поло­гих скло­нов (pentes[10]) и обыч­но пред­став­ля­ют собой сре­зан­ные пира­ми­ды из зем­ли или веток высо­той 6–8 футов. Каж­дая такая моги­ла име­ла свое назва­ние, и это были един­ствен­ные пред­ме­ты, скра­ши­вав­шие моно­тон­ность сте­пи.

Вече­ром, на захо­де солн­ца, в лагерь при­го­ня­ли с паст­бищ лоша­дей, быков и вер­блю­дов. У каж­до­го каза­ка за сед­лом или на спине лоша­ди была при­вя­за­на боль­шая охап­ка тра­вы, кото­рую дава­ли живот­ным на ночь. Для заго­тов­ки кор­мов люди снаб­жа­лись коса­ми и сер­па­ми, по одно­му на пять-шесть чело­век. Вер­блю­дов застав­ля­ли лечь меж­ду их вью­ка­ми и при­вя­зы­ва­ли верев­кой, про­де­вав­шей­ся им в нозд­ри, к длин­но­му кана­ту. Он тянул­ся по обе­им сто­ро­нам вдоль каж­до­го ряда вер­блю­дов и был снаб­жен на кон­це коль­ца­ми и желез­ны­ми шты­ря­ми, кото­рые вби­ва­лись в зем­лю. Для лоша­дей в сере­дине лаге­ря, меж­ду дву­мя колья­ми, на высо­те 3 футов, натя­ги­ва­лись парал­лель­но две длин­ные верев­ки. Меж­ду ними каза­ки насы­па­ли ско­шен­ную тра­ву, а затем при­вя­зы­ва­ли к ним лоша­дей голо­ва­ми друг к дру­гу. К тому же их стре­но­жи­ва­ли, что­бы ночью они не мог­ли убе­жать. Убой­ный скот ложил­ся на отдых неда­ле­ко от лоша­дей. Тем вре­ме­нем мы устра­и­ва­ли чае­пи­тие, в кото­ром при­ни­ма­ли уча­стие мои офи­це­ры-топо­гра­фы и несколь­ко кир­ги­зов-про­вод­ни­ков. Послед­ние обыч­но выпи­ва­ли по три-четы­ре боль­шие круж­ки чаю, доволь­ству­ясь при этом одним кус­ком саха­ра, оста­ток кото­ро­го они, соглас­но обы­чаю, воз­вра­ща­ли. Во вре­мя чае­пи­тия я рас­спра­ши­вал про­вод­ни­ков: инте­ре­со­вал­ся направ­ле­ни­ем дви­же­ния кара­ва­на в тече­ние сле­ду­ю­ще­го дня, осве­дом­лял­ся, какие овра­ги или реч­ки нам пред­сто­ит пре­одо­леть, како­ва поч­ва — степ­ная, песок, солон­ча­ки, како­во рас­сто­я­ние до зав­траш­не­го ноч­ле­га и т. д.

Меж­ду тем солн­це захо­ди­ло, и бара­бан­щик давал сиг­нал отбоя. Затем появ­лял­ся офи­цер, рапор­то­вал, что в колонне все в поряд­ке, полу­чал от меня пароль, рас­став­лял вокруг лаге­ря посты, и вско­ре все погру­жа­лось в глу­бо­кий сон. Тиши­на вели­ко­леп­ной степ­ной ночи нару­ша­лась лишь пере­клич­кой часо­вых, хра­пом лоша­ди или жалоб­ным кри­ком вско­чив­ше­го вер­блю­да, кото­ро­го погон­щик при­нуж­дал сно­ва лечь.

Днем, в жару, сол­да­там раз­ре­ша­лось идти и сто­ять на часах в одной рубаш­ке и брю­ках. Одна­ко стро­го сле­ди­ли за тем, что­бы ночью каж­дый был укрыт сво­ей серой сукон­ной шине­лью, как на посту, так и в юртах, что­бы не про­сту­дить­ся.

Во вре­мя днев­ной жары на при­ва­ле края вой­ло­ка, кото­рым покры­ва­ли кибит­ки, заги­ба­ли по окруж­но­сти квер­ху от зем­ли при­мер­но на 2 фута, что­бы све­жий степ­ной бриз про­ду­вал юрту. В вели­ко­леп­ные лет­ние ночи я при­ка­зы­вал сни­мать вой­лоч­ные оде­я­ла, покры­вав­шие верх моей юрты, что­бы не было душ­но и что­бы мож­но было любо­вать­ся пре­крас­ным звезд­ным небом.

Доволь­ствие и жало­ва­нье людей были щед­ры­ми. Каж­дый сол­дат, казак и артил­ле­рист полу­чал еже­днев­но по 1 ¾ фун­та суха­рей, ½ фун­та кру­пы и ½ фун­та све­же­го, мяса; кро­ме того, три раза в неде­лю выда­ва­лись пол­чар­ки вод­ки, пара золот­ни­ков соли и в тех местах, где вода была пло­хой, немно­го уксу­са, что­бы сме­ши­вать его с водой, а так­же листо­вой табак. Офи­це­рам пола­гал­ся такой же раци­он, лишь мяса они полу­ча­ли на ½ фун­та боль­ше на чело­ве­ка. Кир­гиз­ские погон­щи­ки вер­блю­дов и про­вод­ни­ки полу­ча­ли: 1 ½ фун­та кру­пы и 1 фунт лоша­ди­но­го мяса на чело­ве­ка; кро­ме того, пер­вые — 3 руб­ля, а вто­рые — 5 руб­лей сереб­ром: жало­ва­нья в месяц, кото­рые я каж­до­му регу­ляр­но выда­вал-на руки. Офи­це­ры еже­ме­сяч­но полу­ча­ли сто­ло­вые день­ги; а топо­гра­фы — пор­ци­он­ные день­ги; но в сте­пи их не на что было тра­тить.

Бла­го­да­ря еже­днев­ной выда­че про­дук­тов мно­гие вер­блю­ды, есте­ствен­но, осво­бож­да­лись от гру­за, и вско­ре обра­зо­ва­лось ста­до нена­вью­чен­ных вер­блю­дов. Они сле­до­ва­ли за колон­ной или рас­пре­де­ля­лись сре­ди пехо­тин­цев, кото­рые еха­ли на них вер­хом по два чело­ве­ка, что вызы­ва­ло ино­гда комич­ные сце­ны. Их впря­га­ли так­же в пуш­ки, что­бы побе­речь артил­ле­рий­ских лоша­дей, по четы­ре вер­блю­да в каж­дую, и они очень хоро­шо тащи­ли их по сте­пи и пустыне. Слу­ча­лось, хотя и ред­ко, что вер­блю­ды начи­на­ли хро­мать, тогда кир­ги­зы заби­ва­ли их и с удо­воль­стви­ем ели вер­блю­жье мясо.

В хивин­скую мис­сию вхо­ди­ли капи­тан Гене­раль­но­го шта­ба Ники­фо­ров, пору­чик Аитов, кото­рый уже бывал в Хиве, два топо­гра­фа, 12 каза­ков и один унтер-офи­цер. В бухар­скую — под­пол­ков­ник гор­но­го кор­пу­са Буте­нев, штабс-капи­тан того же кор­пу­са Богу­слав­ский, топо­граф Яко­влев, немец­кий бота­ник и гео­лог Леман, кото­рый неза­дол­го до это­го совер­шил с ака­де­ми­ком Бэром путе­ше­ствие к Север­но­му Ледо­ви­то­му оке­а­ну и на ост­ров Новая Зем­ля, и, нако­нец, восто­ко­вед Вла­ди­мир[11] Ханы­ков[12], кото­рый сопро­вож­дал Буте­не­ва, пото­му что в совер­шен­стве вла­дел пер­сид­ским язы­ком. Ханы­ков был боль­шой соня и еже­днев­но рас­стра­и­вал­ся по пово­ду того, что на рас­све­те у него над голо­вой раз­би­ра­ли кибит­ку и ему поне­во­ле при­хо­ди­лось вста­вать. Я посо­ве­то­вал ему ноче­вать не в кибит­ке, а в таран­та­се. Он после­до­вал мое­му сове­ту и про­сы­пал­ся обыч­но уже на сле­ду­ю­щем при­ва­ле. Мои отно­ше­ния с ним были самые дру­же­ские, и я ока­зы­вал ему вся­че­ские услу­ги. Бота­ни­ку Лема­ну я каж­дый раз давал каза­чье при­кры­тие, когда он желал совер­шить про­гул­ку в степь или Мугод­жар­ские горы. Здесь я окон­чу мое длин­ное отступ­ле­ние.

Как упо­ми­на­лось выше, 2 июня мы оста­но­ви­лись на отдых. Тер­мо­метр пока­зы­вал 22° в тени. Вече­ром была силь­ная гро­за с лив­нем. 3‑го мы пере­пра­ви­лись через Иссен­бай, одну из речек, кото­рая обра­зу­ет Илек, а так­же через ручей Аще­сай. Здесь мы встре­ти­ли кара­ван, шед­ший из Буха­ры в Орен­бург, си позд­нее рас­по­ло­жи­лись на верх­нем Теми­ре, при­то­ке Эмбы. Мы дер­жа­ли направ­ле­ние на юго-восток и про­шли 20 верст. Во вре­мя мар­ша по сте­пи колон­на часто дви­га­лась по глу­бо­ким коле­ям, остав­лен­ным в грун­те тыся­ча­ми баш­кир­ских телег, кото­рые летом 1839 г. достав­ля­ли во вре­мен­ные фор­ты Эмба, на реке того же назва­ния, и Чуч­ка­кал, неда­ле­ко от Устюр­та, круп­ные пар­тии про­ви­ан­та — суха­ри, муку, овес и т. д. Эти фор­ты слу­жи­ли скла­дом про­до­воль­ствия для войск Хивин­ской экс­пе­ди­ции и позд­нее были остав­ле­ны.

4‑го колон­на дви­ну­лась даль­ше по пла­то и рас­по­ло­жи­лась у речуш­ки Булак­сай (23 ½ вер­сты). Здесь ко мне при­со­еди­нил­ся сул­тан Бай-Мухам­мед Айчу­ва­ков, управ­ляв­ший тогда запад­ной частью Заураль­ской кир­гиз­ской орды. По при­ка­зу гене­рал-адъ­ютан­та Перов­ско­го он дол­жен был сопро­вож­дать меня до Яксар­та и обрат­но. У него была сви­та из 200 кир­ги­зов и при­мер­но 500 жереб­цов и кобы­лиц. В его лице я нашел чело­ве­ка, кото­рый пре­крас­но знал степь и в совер­шен­стве вла­дел рус­ским язы­ком. Он еже­днев­но обес­пе­чи­вал меня кумы­сом, т. е. пере­бро­див­шим кобы­льим моло­ком, кото­рое явля­ет­ся основ­ной пищей кир­ги­зов в лет­нее вре­мя. Обыч­но он сопро­вож­дал меня в аван­гар­де, при кото­ром я нахо­дил­ся. За ним сле­до­ва­ла боль­шая сви­та сул­та­нов и баев, а так­же двух­ко­лес­ная повоз­ка, на кото­рой лежал огром­ный бур­дюк с кумы­сом.

На пол­до­ро­ге в сто­роне от колон­ны, кото­рая про­дол­жа­ла свой марш, мы дела­ли корот­кую оста­нов­ку. Спе­шив­шись, сади­лись по-восточ­но­му на зеле­ную тра­ву сте­пи и пус­ка­ли по кру­гу огром­ную дере­вян­ную пиа­лу, напол­нен­ную кумы­сом. Когда она воз­вра­ща­лась пустая, ее тут же напол­ня­ли сно­ва. Коли­че­ство кумы­са, кото­рое выпи­ва­ли кир­ги­зы, было огром­но. Это питье, если оно толь­ко что пере­бро­ди­ло, может даже опья­нить; оно очень осве­жа­ет, уто­ля­ет голод и жаж­ду, вызы­ва­ет неболь­шой пот и дела­ет сон­ли­вым после уто­ми­тель­ной езды. Жара под­ня­лась до 26° в тени, но неко­то­рую све­жесть при­но­сил дув­ший с юго-восто­ка сла­бый бриз. Еже­днев­но про­де­лан­ный нами путь опре­де­лял­ся одо­мет­ром, кото­рый был при­вя­зан к коле­су мое­го таран­та­са; одно­му из топо­гра­фов было при­ка­за­но по при­бы­тии на ноч­лег отвя­зы­вать его и опре­де­лять прой­ден­ное рас­сто­я­ние.

Для бла­го­склон­но­го чита­те­ля было бы уто­ми­тель­но сле­дить за мои­ми еже­днев­ны­ми степ­ны­ми мар­ша­ми, поэто­му я огра­ни­чусь тем, что обри­сую в общих чер­тах пере­ход до пусты­ни Кара­кум.

9 июня мы пере­сек­ли хол­мы, кото­рые обра­зу­ют водо­раз­дел рек Орь и Иргиз и состав­ля­ют часть Мугод­жар­ских гор. Мы про­шли 27 верст и рас­по­ло­жи­лись у ручья Тик-Бутак. Отсю­да я послал пору­чи­ка Гене­раль­но­го шта­ба Рома­но­ва с отря­дом из 100 каза­ков и пуш­кой вдоль запад­ной сто­ро­ны Мугод­жар­ских гор на юг, что­бы про­из­ве­сти раз­вед­ку той части сте­пи и, если будет воз­мож­ность, сде­лать ее съем­ку. Для этой цели к нему при­ко­ман­ди­ро­ва­ли двух топо­гра­фов. Ему было при­ка­за­но, сле­дуя на юг, пере­сечь пес­ки Бар­су­ки и пусты­ню Кара­кум, снять севе­ро-восточ­ные бере­га Араль­ско­го моря и сно­ва соеди­нить­ся со мной на Яксар­те. Это пору­че­ние он выпол­нил бле­стя­ще.

13-го и 14-го колон­на про­шла 47 верст вдоль Тал­ды­ка. Степь здесь сно­ва была покры­та тра­вой (Stipa pennata); 14-го нас настиг­ла гро­за с дождем, и мы рас­по­ло­жи­лись на пра­вом бере­гу Ирги­за, доволь­но боль­шой степ­ной реки с чистой, хоро­шей водой, теку­щей вдоль Мугод­жар­ских гор с севе­ра на юг и юго-восток и позд­нее соеди­ня­ю­щей­ся с Тур-гаем, что­бы исчез­нуть в озе­рах и боло­тах в пустыне Кара­кум.

После 28-верст­но­го пере­хо­да по рав­нине с рых­лой пес­ча­ной поч­вой мы сде­ла­ли 17-го оста­нов­ку в уро­чи­ще Айри-Кизил. Тер­мо­метр пока­зы­вал 28°. Здесь мы обна­ру­жи­ли заме­ча­тель­ные паст­би­ща. Иргиз в этом месте обра­зу­ет малень­кие озе­ра, зарос­шие камы­шом. Тут рас­по­ло­жи­лось мно­го аулов пле­ме­ни чик­ли. Сул­тан Тир­га­зи-хан нанес мне визит; он при­вел с собой даже свою семью. Впер­вые я уго­щал кир­гиз­ских дам чаем и кон­фе­та­ми из Кие­ва, кото­рые им очень понра­ви­лись. Я пода­рил им нож­ни­цы, зер­ка­ла, гре­бен­ки и игол­ки, и они поки­ну­ли мою кибит­ку очень доволь­ные. Вече­ром сул­тан при­слал мне в пода­рок двух овец.

18-го, при 29-гра­дус­ной жаре, мы отды­ха­ли. Я вос­поль­зо­вал­ся этим обсто­я­тель­ством и рас­спро­сил про­вод­ни­ков о пути дви­же­ния, так как мы при­бли­жа­лись к боль­шой пустыне Кара­кум, кото­рую долж­ны были пере­сечь с севе­ра на юг на про­тя­же­нии 300 верст, что­бы добрать­ся до Сыр­да­рьи.

19-го мы про­дол­жа­ли идти по рых­лой пес­ча­ной рав­нине, оста­ви­ли спра­ва аул из тыся­чи киби­ток и, после того как про­шли 28 ½ вер­сты, рас­по­ло­жи­лись сно­ва на Ирги­зе, кото­рый и здесь зарос камы­шом. На той сто­роне, на высо­ком, пра­вом бере­гу, нахо­ди­лись кир­гиз­ские захо­ро­не­ния Жар-Мол­ла. Осмат­ри­вая отсю­да окрест­но­сти лаге­ря, я тогда не пред­по­ла­гал, что спу­стя четы­ре года мне будет суж­де­но стро­ить здесь, у могил, пер­вый рус­ский форт в Кир­гиз­ской сте­пи. Пого­да изме­ни­лась, и всю ночь лил дождь. 20-го мы пере­шли Иргиз вброд, про­де­ла­ли 26 ½ верст по вол­ни­стой пес­ча­ной рав­нине, мино­ва­ли озе­ро Кара-Куха и рас­по­ло­жи­лись на озе­ре Чал­дыр­коль, где обна­ру­жи­ли хоро­шо воз­де­лан­ные кир­гиз­ские поля.

Бед­ня­ки-кир­ги­зы, назы­ва­е­мые бой­гу­ши, не име­ют ни овец, ни круп­но­го рога­то­го ско­та; они зани­ма­ют­ся зем­ле­де­ли­ем и выра­щи­ва­ют про­со и ячмень. Их зем­ле­дель­че­ские ору­дия — кир­ки и лопа­ты — очень при­ми­тив­ны. Искус­ствен­ное оро­ше­ние полей, раз­де­лен­ных на неболь­шие квад­ра­ты, — весь­ма тру­до­ем­кий про­цесс. Малень­кие кана­вы, про­ре­за­ю­щие поля, необ­хо­ди­мо запол­нить водой, кото­рую бой­гу­ши носят в кожа­ных бур­дю­ках из близ­ле­жа­щих рек или озер. Это очень изну­ри­тель­ная и тяже­лая рабо­та.

Дождь лил целый день и сле­ду­ю­щую ночь, так что я был вынуж­ден из-за пло­хой доро­ги объ­явить 21‑е днем отды­ха. Каза­ки исполь­зо­ва­ли его, что­бы поохо­тить­ся на диких каба­нов, кото­рые во мно­же­стве оби­та­ли в густом камы­ше бес­чис­лен­ных малень­ких озер. Тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха неожи­дан­но упа­ла до 11°, и ста­ло по-насто­я­ще­му холод­но.

22-го мы про­дол­жи­ли наш путь по пес­ча­ной рав­нине, пес­ча­ным хол­мам и высох­шим соле­ным озе­рам (солон­ча­кам). Пусты­ня эта носит назва­ние Кара­кум (Чер­ные пес­ки). Солон­ча­ки пред­став­ля­ют собой боль­шие рав­ни­ны с соле­ной кри­стал­ли­че­ской кор­кой осле­пи­тель­но-бело­го цве­та и без малей­шей рас­ти­тель­но­сти. Неко­то­рые солон­ча­ки сухие, и их поч­ва настоль­ко твер­да, что под­ко­вы лоша­дей не остав­ля­ют на них сле­дов; в дру­гих — вяз­кая гли­ни­стая поч­ва, сме­шан­ная с солью, и по ней нель­зя прой­ти пеш­ком, не гово­ря уже о том, что­бы про­ехать вер­хом на лоша­ди и с нагру­жен­ны­ми вер­блю­да­ми. Мы про­шли 26 ½ вер­сты, все вре­мя дер­жа направ­ле­ние на юго-восток, и рас­по­ло­жи­лись у озе­ра Забин-коль, где обна­ру­жи­ли воз­де­лан­ные поля и оро­си­тель­ные кана­лы. Дул силь­ный севе­ро-восточ­ный ветер, и в 2 часа дня тер­мо­метр пока­зы­вал 14°. 23-го наши две мис­сии поеха­ли впе­ред, сопро­вож­да­е­мые Бай-Мухам­ме­дом и его кир­ги­за­ми. 24-го колон­на сле­до­ва­ла по пес­ча­ной рав­нине и по пес­ча­ным хол­мам, про­де­ла­ла 20 верст и рас­по­ло­жи­лась у колод­ца Жедди­коль (Семь озер).

Когда речь идет о колод­цах в этой пустыне, бла­го­склон­ный чита­тель не дол­жен думать, что их мож­но срав­нить с колод­ца­ми в Гер­ма­нии или во внут­рен­ней Рос­сии. Доб­рая при­ро­да поза­бо­ти­лась здесь, как и вез­де, о том, что­бы пут­ни­ки не умер­ли от жаж­ды. Пес­ча­ная поч­ва и пес­ча­ные хол­мы рас­по­ла­га­ют­ся на слое твер­дой гли­ны, так что ее не может раз­мыть дож­де­вая и сне­го­вая вода. В опре­де­лен­ных местах, кото­рые хоро­шо извест­ны кир­ги­зам и кото­рые все­гда нахо­дят­ся меж­ду пес­ча­ны­ми хол­ма­ми, доста­точ­но лишь коп­нуть, и уже на глу­бине 2–3, самое боль­шое 4 футов нахо­дишь све­жую прес­ную воду. Нель­зя толь­ко, что­бы вода дол­го сто­я­ла в этих колод­цах, ибо она пор­тит­ся и при­ни­ма­ет крас­но­ва­тый отте­нок. Впро­чем, оста­но­вив­шись у тако­го колод­ца, доста­точ­но лишь вычер­пать эту испор­чен­ную, крас­но­ва­тую воду, как тут же, на гла­зах соби­ра­ет­ся све­жая. Во вре­мя пере­хо­да по этой пустыне все­гда высы­ла­ют впе­ред око­ло 20 каза­ков или сол­дат с лопа­та­ми и метал­ли­че­ски­ми вед­ра­ми, что­бы на месте лагер­ной сто­ян­ки очи­стить колод­цы и выко­пать новые в таком коли­че­стве, что­бы напо­ить людей, лоша­дей, вер­блю­дов и убой­ный скот.

25-го колон­на дви­ну­лась в путь уже в 2 часа утра и про­шла боль­шую рав­ни­ну, усе­ян­ную соля­ны­ми лужа­ми, в кото­рых кое-где из-за частых дождей сто­я­ла вода. Солон­ча­ко­вое озе­ро, назы­ва­е­мое Тен­тек­сор (Сума­сшед­шая, или Беше­ная, соля­ная лужа), надол­го задер­жа­ло нас. Пре­одо­леть его было невоз­мож­но, и мы вынуж­де­ны были сде­лать боль­шой крюк. После двух пере­хо­дов, прой­дя 54 вер­сты, мы сно­ва подо­шли к колод­цам или, ско­рее, к озе­ру Мен­ди­коль. Кое-где рос­ла полынь. По пути мы мино­ва­ли кир­гиз­ские захо­ро­не­ния. Тем­пе­ра­ту­ра была рав­на 20°. 27-го сно­ва совер­ши­ли про­дол­жи­тель­ный пере­ход по пустыне (41 вер­ста) и рас­по­ло­жи­лись у колод­цев Черек­ли, кото­рых насчи­ты­ва­лось 15. Вокруг них рос­ла тра­ва. В этот день во вре­мя мар­ша пал пер­вый вер­блюд. 28-го мы смог­ли прой­ти толь­ко 16 верст, так как доро­га вела по глу­бо­ко­му пес­ку, по лож­бине, порос­шей камы­шом. Мы рас­по­ло­жи­лись у колод­ца Уссу­люс. Здесь я встре­тил Бай-Мухам­ме­да с его кир­ги­за­ми. Жара была мучи­тель­ной, тер­мо­метр пока­зы­вал 28° в тени. У каж­до­го колод­ца до при­хо­да, колон­ны я выста­вил охра­ну, что­бы люди, обе­зу­мев­шие от жаж­ды, не устро­и­ли свал­ку. Потом напо­и­ли из корыт лоша­дей и убой­ный скот; живот­ные с ржа­ни­ем и ревом тес­ни­лись у колод­цев, и их при­шлось оста­нав­ли­вать силой, пока все они не напи­лись. Для каза­ков и сол­дат это была тяже­лая рабо­та. Пес­ча­ная поч­ва была рас­ка­ле­на настоль­ко, что жгла сквозь подош­вы сапог, а бед­ные люди долж­ны были часа­ми сто­ять на самом солн­це­пе­ке, что­бы доста­вать из колод­цев воду и напол­нять ею дере­вян­ные коры­та для ско­та. 29-го мы сно­ва совер­ши­ли уто­ми­тель­ный марш в 35 верст по пустыне, обо­шли боль­шие соля­ные боло­та я рас­по­ло­жи­лись у колод­цев Кук-Кай­бак, где нашли заме­ча­тель­ные паст­би­ща. Тер­мо­метр пока­зы­вал 25° в тени. 30-го я сде­лал днев­ку, что­бы осмот­реть вер­блю­дов и почи­нить вью­ки.

1 июля мы про­де­ла­ли тяже­лый пере­ход в 33 2/3 вер­сты по пес­ча­ным хол­мам и пустыне. Колод­цы Дерт-Кудук ока­за­лись без воды, и мы лишь в пол­день рас­по­ло­жи­лись у колод­ца Чирин, в окрест­но­стях кото­ро­го рос­ло немно­го тра­вы. Тер­мо­метр пока­зы­вал 26°. 2‑го колон­на высту­пи­ла в 2 ½ часа утра и про­шла 31 ½ вер­сты. Доро­га на этот раз была тяже­лой толь­ко в нача­ле и в кон­це. В 10 ½ часов утра мы добра­лись до колод­цев Алты-Кудук (Шесть колод­цев). Здесь мы обна­ру­жи­ли хоро­шую воду. Одна­ко тра­вы не было, и лоша­дям при­шлось дать овса. На запа­де мы уви­де­ли хол­мы Мер­ген-Чинк, кото­рые обра­зу­ют север­ный берег Араль­ско­го моря. Море было вид­но из наше­го лаге­ря.

Сно­ва боль­ших тру­дов сто­и­ло напо­ить вер­блю­дов, лоша­дей и быков. По доро­ге мы уви­де­ли сле­ды, остав­лен­ные отря­дом пору­чи­ка Рома­но­ва, кото­рый опе­ре­жал нас. 3‑го мы опять высту­пи­ли рано и про­де­ла­ли труд­ный путь по пес­ча­ным хол­мам. Араль­ское море оста­лось при­мер­но в 7 вер­стах от нас, но мы отчет­ли­во виде­ли залив Сары-Чага­нак и кру­тые скло­ны север­но­го бере­га моря, кото­рые выгля­де­ли вели­че­ствен­но.

После уто­ми­тель­но­го мар­ша в 23 вер­сты мы рас­по­ло­жи­лись у колод­цев Кули-Кудук. Мы обна­ру­жи­ли толь­ко два; я велел выко­пать еще пять. Жара была мучи­тель­ной; несмот­ря на то, что дул све­жий мор­ской ветер, в моей кибит­ке было 29°. Посколь­ку нам пред­сто­ял теперь дол­гий пере­ход, воз­мож­но, без воды, 4 июля мы высту­пи­ли уже в час ночи при све­те луны. 4 вер­сты шли по глу­бо­ко­му пес­ку, потом по хол­ми­стой рав­нине, оста­вив спра­ва пес­ча­ные дюны, тянув­ши­е­ся вдоль Араль­ско­го моря. После того как колон­на про­шла око­ло 30 верст, мы сде­ла­ли оста­нов­ку у назван­ных дюн. Жара была мучи­тель­ной, тер­мо­метр пока­зы­вал 30° в тени. Я спро­сил про­вод­ни­ков, нет ли побли­зо­сти колод­цев. Мне отве­ти­ли, что один име­ет­ся в полу­вер­сте спра­ва от наше­го лаге­ря в дюнах, но он очень глу­бо­кий и к тому же засы­пан. Я тут же взял с собой 20 каза­ков с лопа­та­ми и вед­ра­ми и полез по пес­ча­ным хол­мам в доли­ну. Вокруг выси­лись пес­ча­ные дюны. Обшир­ная доли­на была сплошь покры­та вол­но­об­раз­ны­ми пес­ча­ны­ми бар­ха­на­ми, обра­зо­вав­ши­ми­ся под воз­дей­стви­ем вет­ра. Кру­гом ника­кой рас­ти­тель­но­сти, не вид­но и колод­ца. И тут я еще раз имел слу­чай уди­вить­ся необы­чай­но­му зна­нию мест­но­сти наши­ми кир­гиз­ски­ми про­вод­ни­ка­ми. Один из них про­шел в долине око­ло 40 шагов, вни­ма­тель­но осмот­рел­ся вокруг; затем сде­лал еще пару шагов впра­во, сно­ва осмот­рел­ся; нако­нец, сде­лал еще несколь­ко шагов, опять осмот­рел­ся и затем ука­зал на зем­лю сво­им корот­ким кну­том (кам­ча), про­из­не­ся толь­ко одно сло­во: «Здесь». Я крик­нул каза­кам: «Теперь за рабо­ту, ребя­та!» Люди сра­зу нача­ли рыть. На глу­бине одно­го арши­на появил­ся влаж­ный, потом мок­рый песок, а еще через аршин — сам коло­дец. Его стен­ки были выло­же­ны вет­ка­ми сак­са­у­ла, что­бы предо­хра­нить от обва­ла. В одно мгно­ве­ние мои бра­вые ураль­цы очи­сти­ли коло­дец от мок­ро­го пес­ка, и вско­ре его запол­ни­ла све­жая вода. Я тот­час дал колонне знак, что вода есть, и мне отве­ти­ли гром­ким «ура!». Я при­ка­зал людям идти к колод­цу по отде­ле­ни­ям, что­бы уто­лить силь­ную жаж­ду, после чего напо­и­ли лоша­дей и убой­ный скот; что каса­ет­ся вер­блю­дов, то эти живот­ные мог­ли тер­петь жаж­ду два дня и более. Лишь в 4 часа вече­ра мы отпра­ви­лись в путь, что­бы прой­ти еще 27 верст по пес­ча­ным хол­мам и рав­нине. Толь­ко в 10 часов вече­ра колон­на рас­по­ло­жи­лась на южной око­неч­но­сти бух­ты Камыслы­бас. Люди были изму­че­ны и исто­ще­ны. В этот день мы про­шли 57 верст. Здесь я встре­тил хивин­скую мис­сию и Бай-Мухам­ме­да, в кибит­ке кото­ро­го выпил огром­ную пиа­лу кумы­са, что­бы уто­лить жаж­ду. Под­пол­ков­ник Буте­нев обо­шел с бухар­ской мис­си­ей бух­ту с севе­ра, а Рома­нов за день до это­го пере­шел дам­бу, кото­рая отде­ля­ет бух­ту Камыслы­бас от Сыр­да­рьи.

После фор­си­ро­ван­но­го мар­ша, 5‑го, я сде­лал, есте­ствен­но, днев­ку. Тем не менее мне при­шлось про­во­дить капи­та­на Ники­фо­ро­ва, так как он хотел еще сего­дня перей­ти Яксарт, что­бы про­дол­жить путь в Хиву. В (пол­день с почет­ным эскор­том, состо­яв­шим из каза­ков, пехо­ты и одной пуш­ки, я совер­шил 9‑верстный марш до Аман-Утку­ла, где мож­но было пере­пра­вить­ся. Шири­на реки состав­ля­ла здесь 80 саже­ней при ско­ро­сти тече­ния 40 саже­ней в мину­ту. Бере­га Яксар­та, низ­мен­ные и немно­го воз­вы­ша­ю­щи­е­ся над зер­ка­лом воды, порос­ли места­ми высо­ким, густым камы­шом.

Спер­ва пере­пра­ви­ли вер­блю­дов и лоша­дей. С них сня­ли сед­ла, и они поплы­ли через реку, под­го­ня­е­мые кир­ги­за­ми. Вер­блю­ды плы­ли лежа на боку, несо­мые пото­ком. Плос­ко­дон­ка, в кото­рой пере­прав­лял­ся Ники­фо­ров с дву­мя топо­гра­фа­ми и каза­ка­ми сопро­вож­де­ния, была изго­тов­ле­на из кус­ков иво­во­го дере­ва, скреп­лен­ных малень­ки­ми желез­ны­ми ско­ба­ми; щели были зако­но­па­че­ны смо­чен­ны­ми нефтью тряп­ка­ми. Ее вла­де­лец, кир­гиз, пере­пра­вил сна­ча­ла багаж, вер­блю­жьи сед­ла, про­ви­ант и т. д.; затем вер­нул­ся обрат­но, что­бы пере­вез­ти чле­нов мис­сии. Меж­ду тем мы выпи­ли на про­ща­ние несколь­ко буты­лок шам­пан­ско­го; я при­ка­зал про­из­ве­сти три выстре­ла из пуш­ки, и гром рус­ско­го ору­дия впер­вые раз­нес­ся по тече­нию древ­не­го Яксар­та. Лишь в 9 часов вече­ра я сно­ва вер­нул­ся в лагерь и, так как жара под­ня­лась до 30° при­нял осве­жа­ю­щую ван­ну в мут­ной воде реки.

7‑го и 8‑го ночью была силь­ная гро­за с лив­нем. Мы совер­ши­ли марш в 32 вер­сты, обо­шли озе­ра Мак­бул­коль и Аку­бай и рас­по­ло­жи­лись на озе­ре Айги­рик, соб­ствен­но бух­те Сыр­да­рьи. Вдоль это­го озе­ра тянут­ся мно­го­чис­лен­ные оро­си­тель­ные кана­лы и воз­де­лан­ные поля, на кото­рых кир­ги­зы пле­ме­ни чик­ли выра­щи­ва­ют ячмень и овес. Эти кир­ги­зы очень бед­ны; их при­тес­ня­ют и гра­бят хивин­цы. В лаге­ре устро­и­ли с ними обмен, одна­ко они не зна­ли цен­но­сти рус­ских сереб­ря­ных денег и тре­бо­ва­ли хлоп­ча­то­бу­маж­ные това­ры, зер­ка­ла, гре­беш­ки и т. д.

11-го, уже в 2 часа утра, колон­на тро­ну­лась в путь, пере­сек­ла упо­мя­ну­тую вол­ни­стую пес­ча­ную рав­ни­ну и после 23-верст­но­го пере­хо­да при­бы­ла в 7 часов утра к пере­пра­ве у Май­ли­ба­ша, где встре­ти­ла пору­чи­ка Рома­но­ва с его отря­дом. Он нахо­дил­ся здесь с 6 июля, а бухар­ская мис­сия при­со­еди­ни­лась к нему еще 3‑го у озе­ра Ак-Бай. Бухар­ские послан­ни­ки уже пере­шли Яксарт, кото­рый дости­гал здесь в шири­ну 180 саже­ней и имел силь­ное тече­ние. Наши лоша­ди пере­плы­ли рукав Сыр­да­рьи; затем их согна­ли на ост­ров, порос­ший тра­вой и моло­дым камы­шом, где име­лось мно­го кор­ма и где не тре­бо­ва­лось над­зо­ра за ними, так как, кро­ме нас, во всей окру­ге не было ни одно­го живо­го суще­ства. Вода реки, хотя и мут­ная, была заме­ча­тель­ная; Яксарт в июле пол­но­во­ден из-за тая­ния сне­гов у его исто­ка. Жара была 29° в тени.

12 июля была днев­ка. От Орен­бур­га до это­го места я про­шел с отря­дом по одо­мет­ру 1138 верст и 326 саже­ней, про­де­лав 42 пере­хо­да с 12 днев­ка­ми. Я устро­ил чле­нам бухар­ской мис­сии про­щаль­ный пир, насколь­ко поз­во­ля­ла обста­нов­ка на пустын­ных бере­гах Яксар­та. В боль­шой кибит­ке был накрыт стол. Уго­ще­ни­ем слу­жи­ли хоро­ший суп, заме­ча­тель­ный плов с бара­ни­ной, осетр, вылов­лен­ный в Яксар­те, и жар­кое из уток; на десерт — гре­че­ское пече­нье, назы­ва­е­мое кура­бье, при­го­тов­лен­ное моей женой в Орен­бур­ге. Из напит­ков были херес, порт­вейн и несколь­ко буты­лок бур­гунд­ско­го. Обед про­шел весе­ло, и чле­ны мис­сии при­гла­си­ли меня на сле­ду­ю­щий день на про­щаль­ный пир на про­ти­во­по­лож­ный берег. Тер­мо­метр пока­зы­вал 30° в тени.

13-го (в вос­кре­се­нье) мои офи­це­ры и я пере­пра­ви­лись в кир­гиз­ской плос­ко­дон­ной бар­ке через Яксарт. Бар­ка, изго­тов­лен­ная из кус­ков топо­ля, име­ла 4 саже­ни в дли­ну и 6 футов в шири­ну. Глу­би­на реки состав­ля­ла здесь 2 ½–3 саже­ни (или 7 англий­ских футов). Мы пообе­да­ли у под­пол­ков­ни­ка Буте­не­ва в весе­лом обще­стве. Затем были свер­ну­ты кибит­ки. На про­ща­ние выпи­ли еще несколь­ко буты­лок шам­пан­ско­го. На пра­вом бере­гу Яксар­та были уста­нов­ле­ны две пуш­ки, и когда мис­сия отпра­ви­лась в Буха­ру, выпа­ли­ли из них. Из лаге­ря напро­тив раз­да­лось гром­кое «ура!». Мы сер­деч­но про­во­ди­ли наших дру­зей.

15-го Рома­нов про­дол­жил свой путь вдоль пра­во­го бере­га Сыр­да­рьи, что­бы снять мест­ность до Коканд­ской погра­нич­ной линии, т. е. до коканд­ско­го фор­та Хош-Кур­ган, рас­по­ло­жен­но­го на одном из ост­ро­вов Сыр­да­рьи; затем он дол­жен был повер­нуть на севе­ро-запад, пере­сечь с восточ­ной сто­ро­ны пусты­ню Кара­кум и сно­ва соеди­нить­ся со мной на реке Тур­гай.

17-го я дви­нул­ся в обрат­ный поход. Когда я был здесь, на Яксар­те, то не пред­по­ла­гал, что спу­стя один­на­дцать лет судь­ба уго­то­вит мне участь скром­но­го пио­не­ра, кото­ро­му будет суж­де­но про­ло­жить рус­ским вои­нам путь от Сыр­да­рьи в Цен­траль­ную Азию. Топо­гра­фы вышли впе­ред, что­бы про­из­ве­сти съем­ку марш­ру­та от цен­тра пусты­ни Кара­кум на север. Когда лагерь был снят, вер­блю­ды нагру­же­ны, око­ло 50 каза­ков бро­си­лись голы­ми в реку, поплы­ли до ост­ро­ва и загна­ли в воду око­ло 500 лоша­дей. Это было очень забав­ное зре­ли­ще. Мас­са лоша­дей с фыр­ка­ньем и ржа­ни­ем плы­ла по бур­ля­ще­му Яксар­ту, окру­жен­ная со всех сто­рон каза­ка­ми, кото­рые их направ­ля­ли. Я уди­вил­ся их сно­ров­ке в пла­ва­нии; они, каза­лось, были в сво­ей сти­хии, пока гна­ли лоша­дей к это­му бере­гу, про­де­лы­вая в воде тыся­чи фоку­сов.

В 3 ½ часа дня колон­на высту­пи­ла, взяв направ­ле­ние на север через пес­ча­ные хол­мы. После 3‑верстного изну­ри­тель­но­го мар­ша мы наткну­лись на кара­ван­ный путь, кото­рый вел из Май­ли­ба­ша в кре­пость Орск. Это была вер­блю­жья тро­па. По обе­им сто­ро­нам узкой тро­пин­ки на кустах сак­са­у­ла висе­ло мно­же­ство клоч­ков хлоп­ка. Объ­яс­ня­ет­ся это тем, что вер­блю­ды, про­хо­дя по тро­пин­ке с покла­жей хлоп­ка, сви­са­ю­щей по обе­им сто­ро­нам живот­но­го на 5 футов, заде­ва­ют вет­ки сак­са­у­ла и хло­пок оста­ет­ся висеть на них. Этот кара­ван про­шел здесь неде­лей рань­ше, и мой отряд сле­до­вал теперь по его сле­дам.

Мы вынуж­де­ны были прой­ти 32 вер­сты, преж­де чем смог­ли позд­но вече­ром, при све­те луны, рас­по­ло­жить­ся у колод­цев Катин-Кудук. Вода в них была соле­ная. Одна­ко рань­ше из предо­сто­рож­но­сти я велел напол­нить все бур­дю­ки и пустые водоч­ные бочон­ки водой из Сыр­да­рьи, так что мы мог­ли при­го­то­вить себе чай. Во вре­мя этой ночев­ки моим гостем был сул­тан Бай-Мухам­мед. 19-го мы про­шли 28 верст по солон­ча­кам и пес­ча­ным хол­мам. Мы рас­по­ло­жи­лись при 34° в тени у колод­цев Тас-Кудук, где обна­ру­жи­ли кир­гиз­ский аул. Каза­кам, кото­рые пои­ли лоша­дей, вер­блю­дов и быков, жгло подош­вы рас­ка­лен­ным пес­ком; такой страш­ной жары мы еще нико­гда не испы­ты­ва­ли. Пусты­ня Кара­кум почти не меня­лась. Пес­ча­ные хол­мы, солон­ча­ки, солон­ча­ко­вые рас­те­ния, кусты сак­са­у­ла и тама­ри­с­ка чере­до­ва­лись меж­ду собой.

25-го мы про­шли 17 верст по бес­ко­неч­ной пес­ча­ной пустыне и рас­по­ло­жи­лись у колод­цев Чик-Кудук при 35° в тени. Тер­мо­метр наше­го вра­ча Якми­на пока­зы­вал на солн­це 57°. В рас­ка­лен­ном пес­ке мож­но было бы сва­рить вкру­тую яйца, если бы тако­вые име­лись у нас сре­ди про­ви­ан­та.

При всем этом с севе­ро-запа­да дул силь­ный горя­чий ветер, как из жар­кой печи, и покры­вал все пред­ме­ты мел­ким пес­ком. Тако­го рода изну­ри­тель­ные пере­хо­ды по пустыне Кара­кум поис­ти­не лише­ны удо­воль­ствия, но мои под­чи­нен­ные были все­гда бод­ры и весе­лы; каж­дый вечер в лаге­ре зву­ча­ли пес­ни. Я не тре­бо­вал слиш­ком мно­го­го от моих бра­вых каза­ков и сол­дат, давал им пол­ную сво­бо­ду дей­ствий, насколь­ко поз­во­ля­ла дис­ци­пли­на, и они еже­днев­но вдо­воль ели.

Один из кир­гиз­ских про­вод­ни­ков рас­ска­зал мне курьез­ный слу­чай, про­ис­шед­ший с его вер­блю­дом, кото­рый оста­вал­ся без воды 67 дней; он про­ва­лил­ся в глу­бо­кую яму, порос­шую влаж­ным камы­шом, и нахо­дил­ся там до тех пор, пока его не нашел хозя­ин.

26-го из-за жары колон­на дви­ну­лась в путь уже в 2 ½ часа утра и про­де­ла­ла 24 ½ вер­сты по силь­но пере­се­чен­ной рав­нине, дер­жа направ­ле­ние на севе­ро-восток. Мы мино­ва­ли мно­го высох­ших соле­ных луж, а так­же заро­с­лей тама­ри­с­ка и рас­по­ло­жи­лись у озер Акса­кал и Тау­бе, в кото­рых теря­ют­ся воды реки Ирги­за; воды в озе­рах в это вре­мя года было очень мало, и она была соло­но­ва­той на вкус. В моей кибит­ке тер­мо­метр пока­зы­вал 34 ½°, а на солн­це — 57° по Рео­мю­ру. К 8 ½ часам утра мы были уже на месте, так как при такой ужас­ной жаре, что­бы щадить людей и скот, я делал по воз­мож­но­сти корот­кие пере­хо­ды, исполь­зуя для них про­хлад­ное утрен­нее вре­мя — от 3 до 9 часов.

Камы­ши, кото­ры­ми зарос­ли озе­ра, кише­ли дичью, и мои каза­ки настре­ля­ли бека­сов, уток и несколь­ко диких каба­нов. Мы виде­ли так­же мно­го пели­ка­нов, но не тро­га­ли их, так как их мясо силь­но отда­ет рыбой.

31-го после трех изну­ри­тель­ных пере­хо­дов я сно­ва добрал­ся до Ирги­за, кото­рый сли­ва­ет­ся здесь с рекой Тур­га­ем.

1 авгу­ста я рас­счи­тал­ся с погон­щи­ка­ми вер­блю­дов. За 2 ½ меся­ца пути от покла­жи осво­бо­ди­лось 400 вер­блю­дов, и я ото­слал в аулы 40 кир­ги­зов, кото­рые слу­жи­ли мне погон­щи­ка­ми, пред­ва­ри­тель­но запла­тив им и выдав на доро­гу доста­точ­ное коли­че­ство кру­пы. С ними уехал и пле­мян­ник сул­та­на Бай-Мухам­ме­да пору­чик Мухам­мед-Али со сво­и­ми 160 кир­ги­за­ми. Они так­же воз­вра­ща­лись домой.

Из-за скуд­ных паст­бищ я был вынуж­ден пере­не­сти лагерь даль­ше. 2‑го мы дви­ну­лись вверх вдоль пра­во­го бере­га Тур­гая; его рус­ло состо­я­ло из отдель­ных озер, в кото­рых было пол­ным-пол­но рыбы, и мои каза­ки и сол­да­ты выта­щи­ли сетя­ми несколь­ко пудов раз­но­об­раз­ной рыбы.

Здесь ко мне вновь при­со­еди­нил­ся пору­чик Рома­нов, удач­но закон­чив­ший свою экс­пе­ди­цию вверх вдоль Сыр­да­рьи. Он при­вез хоро­ший план сво­е­го марш­ру­та. Таким обра­зом, он и я пере­сек­ли в четы­рех раз­лич­ных направ­ле­ни­ях на юг и север огром­ную пусты­ню Кара­кум и про­ло­жи­ли по ней доро­гу для пере­дви­же­ний войск в буду­щем.

5‑го мы высту­пи­ли в путь в 4 часа утра, взяв направ­ле­ние на запад; обо­шли огром­ную соля­ную лужу Айбу­гир-Сор, а так­же озе­ра Кал­ды­коль и Жар­коль. По доро­ге мы наткну­лись на боль­шое свод­ча­тое кир­гиз­ское захо­ро­не­ние, на сте­нах кото­ро­го внут­ри обна­ру­жи­ли гру­бую цвет­ную рос­пись, изоб­ра­жав­шую груп­пу лоша­дей, вер­блю­дов, людей и домаш­ний скарб. Покой­ный, сын бога­то­го сул­та­на, был убит здесь из-за враж­ды (баран­ты). Про­де­лав 19 верст, мы рас­по­ло­жи­лись у озе­ра Май­коль, где нашли хоро­шие паст­би­ща для лоша­дей и вер­блю­дов. Тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха была рав­на 22°. 6‑го колон­на обо­гну­ла упо­мя­ну­тое озе­ро и подо­шла к Тиль­ка­ра, широ­ко­му ручью, кото­рый во вре­мя поло­во­дья соеди­ня­ет Тур­гай с Ирги­зом. Мы сле­до­ва­ли по его тече­нию око­ло 15 верст и рас­по­ло­жи­лись, прой­дя в общей слож­но­сти 30 верст, в пунк­те, где имел­ся брод. Одна­ко сна­ча­ла нам при­шлось постро­ить неболь­шую дам­бу дли­ной 10–12 саже­ней из камы­ша через или­стый ручей, что­бы обес­пе­чить пере­пра­ву лоша­дям и вер­блю­дам. Днем тем­пе­ра­ту­ра еще состав­ля­ла 22°, вече­ром после гро­зы она упа­ла.

7‑го мы пере­пра­ви­лись через Тиль­ка­ра и про­шли широ­кую рав­ни­ну с отло­ги­ми пес­ча­ны­ми отко­са­ми; сле­ва от нас оста­лось озе­ро Тирисколь. Затем мы пере­шли Уль­ка­як, степ­ную реку, состо­я­щую из мно­же­ства неболь­ших озер, кото­рые свя­за­ны меж­ду собой боло­ти­сты­ми, порос­ши­ми камы­шом низи­на­ми. Эта река впа­да­ет в боль­шое озе­ро, кото­рое с одной сто­ро­ны соеди­ня­ет­ся с Тур­га­ем про­то­кой. Вода Уль­ка­я­ка име­ет соле­ный при­вкус. В камы­ше водит­ся мно­го диких гусей, уток, бека­сов, дроф и розо­вых пели­ка­нов, а так­же сай­га­ков. В 10 часов мы сно­ва рас­по­ло­жи­лись у Тур­гая, рус­ло кото­ро­го здесь узкое, с кру­ты­ми бере­га­ми. Шири­на его толь­ко 4 саже­ни, но глу­би­на зна­чи­тель­на, вода прес­ная. Тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха 24°. Все­го колон­на про­шла 18 2/3 вер­сты. Вече­ром сно­ва была гро­за.

8‑го мы пере­сек­ли хол­ми­стую пес­ча­ную рав­ни­ну. Сле­ва и спра­ва от нас оста­лись озе­ра Саси­коль и Балык­чи­коль. Совер­шив пере­ход в 25 верст, мы рас­по­ло­жи­лись в пол­день у озе­ра Айне­гун-Кала­ли, про­тив хол­мов Кар­сак-Баши. Было 20°. Вече­ром гро­зы немно­го осве­жи­ли воз­дух, а ночью выпа­ла силь­ная роса. Здесь мы сно­ва соеди­ни­лись с пору­чи­ком Рома­но­вым, кото­рый тем вре­ме­нем заснял левый берег Тур­гая.

9 и 10 авгу­ста были дня­ми отды­ха. Тер­мо­метр пока­зы­вал в тени 23°. Мы снаб­ди­ли отряд Рома­но­ва све­жим про­ви­ан­том, и я дал ему зада­ние сле­до­вать по тече­нию Тур­гая далее на восток, к его исто­ку, заснять свой марш­рут, потом повер­нуть на севе­ро-запад, заснять водо­раз­дел меж­ду Уль­кая-ком, Ирги­зом, Камы­ша­к­лы (при­ток Ори) и Кума­ком, а затем дви­нуть­ся на запад до кре­по­сти Орск, где он дол­жен был дожи­дать­ся меня. Он поки­нул наш лагерь 10-го, а 11-го я с колон­ной высту­пил в севе­ро-запад­ном направ­ле­нии пря­мо по сте­пи к верх­не­му тече­нию Ирги­за. Мы совер­ши­ли пять днев­ных пере­хо­дов по 28–33 вер­сты каж­дый по вол­но­об­раз­ной сте­пи, мимо озер, пес­ча­ных хол­мов и соля­ных озер. Повсю­ду нам попа­да­лись хоро­шие паст­би­ща. Тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха была утром 7–8°, днем 18–20°. Во вре­мя этих мар­шей мои каза­ки настре­ля­ли мно­го степ­ных лис, назы­ва­е­мых здесь кор­са­ка­ми.

16-го при 7° теп­ла колон­на отпра­ви­лась в путь. Прой­дя 41 вер­сту по хол­ми­стой сте­пи, мы в 1 ½ часа дня при­бы­ли на верх­ний Иргиз, где рас­по­ло­жи­лись у пере­сох­ше­го ручья Жар-Сай. Воз­дух про­грел­ся до 20°. За шесть дней, таким обра­зом, я про­шел одно­об­раз­ную степь меж­ду река­ми Тур­га­ем и Ирги­зом и добрал­ся до Ирги­за, при­мер­но в 50 вер­стах выше того места, где в него впа­да­ет Тал­дык и где колон­на оста­нав­ли­ва­лась дву­мя меся­ца­ми рань­ше (14 июня). 17-го мы сде­ла­ли днев­ку. 18-го я отпра­вил в Орен­бург почту, а пору­чи­ка Еме­лья­но­ва с 2 топо­гра­фа­ми и 50 каза­ка­ми послал вниз по Ирги­зу, до устья Тал­ды­ка, что­бы про­из­ве­сти съем­ку реки. Тер­мо­метр пока­зы­вал 23° в тени.

Посколь­ку сул­тан Бай-Мухам­мед со сво­и­ми кир­ги­за­ми решил меня здесь поки­нуть, что­бы вер­нуть­ся в свой осен­ний лагерь на ниж­нем Иле­ке, я устро­ил ему про­щаль­ное пир­ше­ство, кото­рое при­го­то­ви­ли его кир­гиз­ские пова­ра. Для этой цели я послал ему шесть бара­нов, пуд риса, необ­хо­ди­мое коли­че­ство изю­ма, пер­ца и соли; со сво­ей сто­ро­ны, кир­ги­зы зако­ло­ли несколь­ко жере­бят и нача­ли варить, жарить и тушить, как если бы гото­ви­ли празд­нич­ный пир.

Я при­ни­мал уча­стие в этом про­щаль­ном пир­ше­стве в каче­стве зри­те­ля. В боль­шой, устлан­ной ков­ра­ми кибит­ке сидел Бай-Мухам­мед, вокруг него рас­по­ло­жи­лись 18 ста­рей­шин и сул­та­нов. Перед каж­дым сто­я­ла боль­шая дере­вян­ная чаша, куда слу­ги поло­жи­ли боль­шую пор­цию риса с варе­ной бара­ни­ной. Затем пода­ли туше­ную бара­ни­ну, а так­же осо­бым, обра­зом при­го­тов­лен­ную кони­ну. Каж­дый гость погру­жал пра­вую руку в блю­до и ел с боль­шим аппе­ти­том; мясо раз­ры­ва­ли рука­ми, не при­зна­вая ни вилок, ни ложек, ни ножей. После обе­да каж­дый ста­рей­ши­на при­бли­жал­ся к сво­е­му началь­ни­ку, Бай-Мухам­ме­ду, кото­рый клал ему в рот пол­ную горсть варе­но­го риса из сво­ей соб­ствен­ной чаши, после чего тот низ­ко кла­нял­ся и усту­пал место сле­ду­ю­ще­му. Эта цере­мо­ния очень почи­та­ет­ся кир­ги­за­ми и явля­ет­ся древним, пат­ри­ар­халь­ным обы­ча­ем кочев­ни­ков Цен­траль­ной Азии. В то вре­мя как сул­та­ны и баи ели в кибит­ке, сви­та устро­и­лась на зеле­ном ков­ре сте­пи неда­ле­ко от лаге­ря и погло­ща­ла пищу с таким же аппе­ти­том. Было уни­что­же­но мно­го бара­ни­ны и кони­ны. Люди пили горя­чий, рас­плав­лен­ный жир из бара­ньих кур­дю­ков, как воду.

19-го колон­на про­шла несколь­ко верст вверх вдоль лево­го бере­га Ирги­за, пре­одо­лев скаль­ные хол­мы — послед­ние отро­ги Мугод­жар­ских гор. Река обра­зо­ва­ла здесь неболь­шие озе­ра (пле­сы). Так как тут рас­по­ла­га­лось мно­го кир­гиз­ских аулов, паст­би­ща были скуд­ны­ми. После того как пол­ков­ник Бай-Мухам­мед уго­стил меня на про­ща­ние заме­ча­тель­ным кумы­сом, он поки­нул колон­ну со сво­и­ми сул­та­на­ми, бая­ми, слу­га­ми и мно­же­ством кобы­лиц и дви­нул­ся в запад­ном направ­ле­нии на роди­ну. Пору­чик Еме­лья­нов вер­нул­ся позд­нее, при­ве­зя съем­ку 50 верст вдоль Ирги­за.

20-го колон­на про­шла 27 ½ вер­сты по вол­но­об­раз­ной рав­нине. Повсю­ду воз­вы­ша­лись гра­нит­ные и квар­це­вые валу­ны. Мы сде­ла­ли при­вал на Ирги­зе, шири­на и глу­би­на кото­ро­го посте­пен­но умень­ша­лись. По выщи­пан­ной тра­ве было вид­но, что здесь недав­но рас­по­ла­га­лись боль­шие кир­гиз­ские аулы. Тер­мо­метр пока­зы­вал 20°.

22-го мы дви­га­лись по рав­нине вдоль Ирги­за, кото­рый все боль­ше вырож­дал­ся в малень­кие озе­ра, не соеди­няв­ши­е­ся меж­ду собой. Нам встре­ти­лось несколь­ко кир­гиз­ских захо­ро­не­ний. Прой­дя 21 ½ вер­сты, мы оста­но­ви­лись у одно­го из них. Оно зарос­ло кугой — видом камы­ша, кото­рый не едят ни лоша­ди, ни вер­блю­ды. Зем­ля в окрест­но­стях насы­ще­на солью. Тер­мо­метр пока­зы­вал 21°. 24-го я сде­лал днев­ку и послал пору­чи­ка Еме­лья­но­ва с топо­гра­фа­ми на севе­ро-восток, что­бы заснять исто­ки Ирги­за.

25-го, на рас­све­те, был толь­ко 1° теп­ла. Мы про­шли 24 ½ вер­сты по вол­но­об­раз­ной рав­нине, покры­той заме­ча­тель­ной тра­вой, и в 11 часов рас­ки­ну­ли лагерь у ручья Ути­ис. Было 15° теп­ла. 26-го я вынуж­ден был сно­ва сде­лать днев­ку, что­бы подо­ждать пору­чи­ка Еме­лья­но­ва, кото­рый вер­нул­ся лишь 27-го, сде­лав съем­ку исто­ков Ирги­за. Исто­ки нахо­дят­ся на воз­вы­шен­но­сти (пла­то) Теки­тау; там же рас­по­ло­же­ны исто­ки Уль­ка­я­ка и Камы­ша­к­лы. Сто­я­ла пре­крас­ная пого­да, несмот­ря на то что по утрам было про­хлад­но; к полу­дню воз­дух про­гре­вал­ся до 18°. 28-го мы дви­га­лись через неболь­шие хол­мы, на вер­шине кото­рых высту­па­ли выхо­ды поле­во­го шпа­та. Прой­дя 31 2/3 вер­сты, мы спу­сти­лись в доли­ну Камы­ша­к­лы и рас­по­ло­жи­лись здесь в окру­же­нии гор. Тер­мо­метр пока­зы­вал 19° теп­ла, но гори­зонт заво­ла­ки­ва­ло.

29-го мы про­дол­жа­ли наш путь на севе­ро-запад по силь­но пере­се­чен­ной мест­но­сти, два­жды фор­си­ро­ва­ли Камы­ша­к­лы, кото­рая кати­ла свои кри­сталь­но-чистые воды по галеч­но­му рус­лу. На поверх­ность поч­вы выхо­ди­ли ска­лы из квар­ца и зеле­но­го кам­ня. Прой­дя 26 верст, мы оста­но­ви­лись на выше­упо­мя­ну­той реч­ке. Было 20° теп­ла. Сто­я­ла хоро­шая пого­да, но небо заво­лок­ли тучи. 31-го мы пере­шли вброд Аще-Бутак, мино­ва­ли широ­кую лощи­ну Кум-Сай, в кото­рой нахо­ди­лось несколь­ко озер. Затем мы посте­пен­но спу­сти­лись в доли­ну Ори и, про­де­лав пере­ход в 36 2/3 вер­сты, рас­по­ло­жи­лись на пра­вом бере­гу реки Орь, южно­го при­то­ка Ура­ла. По пути нам попа­да­лось мно­го невоз­де­лан­ных полей. Тут про­хо­дит так­же боль­шая кара­ван­ная доро­га из Орска на Яксарт. Бес­чис­лен­ные стаи диких гусей тяну­лись над наши­ми голо­ва­ми на юг.

1 сен­тяб­ря я сде­лал послед­нюю днев­ку и объ­явил ее бан­ным днем, так как на сле­ду­ю­щий день колон­на долж­на была всту­пить в Орск. Повсю­ду вид­не­лись раз­ве­шан­ное белье, ките­ли, пан­та­ло­ны и т. д. Мои под­чи­нен­ные были весе­лы, бод­ры и радо­ва­лись тому, что почти четы­рех­ме­сяч­ное одно­об­раз­ное и часто труд­ное путе­ше­ствие по кир­гиз­ским сте­пям под­хо­дит к кон­цу. Смех и шут­ки слы­ша­лись повсю­ду, осо­бен­но после того, как к выход­но­му дню я при­ка­зал выдать двой­ную пор­цию вод­ки. Сего­дня был пер­вый осен­ний день; в 6 ½ часов утра в моей кибит­ке было око­ло 5°, небо пас­мур­ное. Позд­нее тем­пе­ра­ту­ра под­ня­лась до 17°. В пол­день я послал пору­чи­ка Еме­лья­но­ва с квар­тир­мей­сте­ром в Орск, что­бы под­го­то­вить квар­ти­ры.

2‑го, в 7 часов утра, мы нача­ли послед­ний пере­ход. Густой туман, оку­тав­ший всю степь, рас­се­ял­ся лишь к полу­дню. Мы пере­сек­ли необо­зри­мую рав­ни­ну, усе­ян­ную поля­ми и кир­гиз­ски­ми аула­ми, и после мар­ша в 36 1/3 вер­сты око­ло часу дня достиг­ли лаге­ря под Орском, где меня ожи­дал пору­чик Рома­нов, бла­го­по­луч­но при­быв­ший сюда со сво­им отря­дом два дня назад. Его каза­ки при­вет­ство­ва­ли меня гром­ким «ура!», а комен­дант кре­по­сти пол­ков­ник Д. Н. Иса­ев вышел мне навстре­чу и поздра­вил с окон­ча­ни­ем экс­пе­ди­ции. Вой­ска с пени­ем про­сле­до­ва­ли в кре­пость. Часть сол­дат и каза­ков устро­и­лась на квар­ти­рах, осталь­ные вер­ну­лись в лагерь. Пол­ков­ник Иса­ев при­гла­сил меня на обед. Я был при­нят с обыч­ным госте­при­им­ством, кото­рое явля­ет­ся пре­крас­ным каче­ством всех рус­ских.

У пол­ков­ни­ка Иса­е­ва я позна­ко­мил­ся с май­о­ром Тют­че­вым, суво­ров­ским вете­ра­ном, кото­рый полу­чил три памят­ные меда­ли за уча­стие в штур­ме Оча­ко­ва, Изма­и­ла и Пра­ги. Кро­ме того, он был с Суво­ро­вым в Ита­лии и Швей­ца­рии. В сра­же­нии у Цюри­ха он попал в плен. Тют­чев был еще бод­рый ста­рик, нико­гда не спал в кро­ва­ти, а все­гда на полу, на ков­ре или на вой­ло­ке и укры­вал­ся шине­лью — насто­я­щий рус­ский сол­дат XVIII сто­ле­тия. Он был одним из послед­них остав­ших­ся в живых спо­движ­ни­ков зна­ме­ни­то­го рус­ско­го пол­ко­вод­ца и рас­ска­зал мне мно­го инте­рес­но­го о сво­ей моло­до­сти. Уди­ви­тель­но, что он пом­нил все дета­ли сра­же­ния при Цюри­хе, одна­ко то, что с ним было позд­нее, т. е. до 1830 г., он абсо­лют­но забыл; впро­чем, его память сохра­ни­ла все, что про­ис­хо­ди­ло после это­го года.

3 сен­тяб­ря я попро­щал­ся со сво­и­ми бра­вы­ми сол­да­та­ми, каза­ка­ми и артил­ле­ри­ста­ми, кото­рые теперь воз­вра­ща­лись на зим­ние квар­ти­ры в Орен­бург и Уральск. Затем я пере­дал 920 вер­блю­дов комен­дан­ту Орска; око­ло 80 живот­ных во вре­мя дол­го­го степ­но­го путе­ше­ствия охро­ме­ли или пали; охро­мев­ших заби­ли кир­гиз­ские про­вод­ни­ки и погон­щи­ки. Во вре­мя четы­рех­ме­сяч­но­го степ­но­го похо­да я не поте­рял ни одно­го чело­ве­ка; не было ни одно­го тяже­ло­боль­но­го, и все под­чи­не­ние заве­ря­ли меня в том, что экс­пе­ди­ция была для них ско­рее про­гул­кой.

Из Май­ли­ба­ша на Сыр­да­рье колон­на совер­ши­ла обрат­ный марш до Орска за 37 пере­хо­дов с 11 днев­ка­ми, прой­дя путь в 973 вер­сты, а с про­дви­же­ни­ем до Яксар­та — 2112 верст и делая еже­днев­но в сред­нем 26 5/7 вер­сты.

Закон­чив слу­жеб­ные дела и ото­слав курье­ров в Орен­бург к гене­рал-адъ­ютан­ту Перов­ско­му с изве­сти­ем о моем бла­го­по­луч­ном при­бы­тии в Орск, я подроб­нее позна­ко­мил­ся с кре­по­стью, постро­ен­ной при сли­я­нии Ура­ла с Орью. По пло­ща­ди она неве­ли­ка, име­ет ту осо­бен­ность, что сте­ны ее выло­же­ны из яшмы, запа­сы кото­рой в здеш­них местах огром­ны. В Орске, в доме пол­ков­ни­ка Иса­е­ва, жил в свое вре­мя мой пер­сид­ский попут­чик Вит­ке­вич, и здесь же моло­дой поляк позна­ко­мил­ся с Алек­сан­дром Гум­больд­том, когда тот путе­ше­ство­вал по Сиби­ри. Зна­ком­ство это, как было рас­ска­за­но ранее, поло­жи­ло конец его печаль­ной судь­бе и дало воз­мож­ность сде­лать бле­стя­щую карье­ру, кото­рая, к сожа­ле­нию, была обо­рва­на само­убий­ством. Пол­ков­ник Иса­ев сооб­щил мне мно­го подроб­но­стей о служ­бе моло­до­го Вит­ке­ви­ча в каче­стве про­сто­го сол­да­та в Орске, а я, в свою оче­редь, рас­ска­зал ему о нашей сов­мест­ной поезд­ке в Пер­сию и о его ран­ней смер­ти. Мир пра­ху его.

4‑го, в 7 часов утра, ко мне неожи­дан­но яви­лись 18 моих бое­вых ураль­ских офи­це­ров. В пол­ной парад­ной фор­ме, с шар­фа­ми, они пред­ста­ли пере­до мной, что­бы побла­го­да­рить за забо­ту о них во вре­мя степ­но­го похо­да и попро­щать­ся. Я обе­щал им похло­по­тать перед шефом о награ­дах, что мне и уда­лось сде­лать по при­бы­тии в Орен­бург. После воз­вра­ще­ния моих 400 ураль­цев на роди­ну я полу­чил от тогдаш­не­го ата­ма­на ураль­ских каза­ков пол­ков­ни­ка Кожев­ни­ко­ва очень лест­ное пись­мо, в кото­ром он выска­зал мне самую теп­лую бла­го­дар­ность за забо­ту о его под­чи­нен­ных. Это пись­мо, как и мно­гие дру­гие пись­ма от моих началь­ни­ков, полу­чен­ные за вре­мя дол­гой служ­бы, я хра­ню как доро­гую релик­вию.

Попро­щав­шись с пол­ков­ни­ком Иса­е­вым и его госте­при­им­ной супру­гой, я в лег­ком таран­та­се, сопро­вож­да­е­мый толь­ко пору­чи­ком Еме­лья­но­вым, поле­тел по поч­то­во­му трак­ту из Орска в Орен­бург. Мой багаж и слу­ги долж­ны были при­быть туда с вой­ска­ми. Неда­ле­ко от Орска я догнал пехо­ту, кото­рая сопро­вож­да­ла меня в сте­пи. Сол­да­ты выстро­и­лись вдоль доро­ги, что­бы отса­лю­то­вать мне с ору­жи­ем в руках и про­кри­чать гром­кое «ура!». Я был тро­нут при­вя­зан­но­стью этих храб­рых вои­нов; это был знак удо­вле­тво­ре­ния и бла­го­дар­но­сти мне, их вре­мен­но­му началь­ни­ку. На пер­вой поч­то­вой стан­ции я встре­тил ново­го ата­ма­на орен­бург­ских каза­ков гене­рал-май­о­ра гра­фа Цук­ка­то (ита­льян­ца по про­ис­хож­де­нию), с бра­том кото­ро­го, слу­жив­шим адъ­ютан­том у баро­на Розе­на, я был очень хоро­шо зна­ком по Тифли­су в 1831–1835 гг. Граф совер­шал свое пер­вое инспек­ти­ро­ва­ние каза­чьих пол­ков и ста­ниц вдоль ста­рой и новой Орен­бург­ских линий. Позд­нее, вплоть до самой его кон­чи­ны в 1868 г., мы были боль­ши­ми дру­зья­ми.

Пре­одо­лев доволь­но кру­тые Губер­лин­ские горы, кото­рые про­ре­за­ны рекой Ура­лом, я про­ехал в этот день 150 верст. В ночь на 5‑е было холод­но. На чистом степ­ном небе мер­ца­ли звез­ды. На поч­то­вых стан­ци­ях я встре­чал моло­дых каза­чьих деву­шек и жен­щин, кото­рые в длин­ные осен­ние и зим­ние вече­ра допозд­на вяза­ли из тон­кой козьей шер­сти вели­ко­леп­ные плат­ки, ино­гда лег­кие, как пау­тин­ка, раз­лич­ных рисун­ков и всех раз­ме­ров; плат­ки эти в Рос­сии, а осо­бен­но за гра­ни­цей очень высо­ко ценят­ся и доро­го сто­ят. Я купил у них несколь­ко таких плат­ков по бас­но­слов­но низ­кой цене. Про­ехав 5 сен­тяб­ря еще 115 верст, все вре­мя вдоль пра­во­го бере­га Ура­ла, я нако­нец бла­го­по­луч­но при­был в час дня в Орен­бург и обнял мою супру­гу, нахо­див­шу­ю­ся на послед­нем меся­це бере­мен­но­сти. 14 сен­тяб­ря после тяже­лых родов (наш заме­ча­тель­ный врач Карл Розен­бер­гер при­ме­нил щип­цы) она осчаст­ли­ви­ла меня пре­крас­ным сыном, кото­ро­го окре­сти­ли Пав­лом, в память деда по мате­ри.

По воз­вра­ще­нии в Орен­бург я, к мое­му вели­ко­му удив­ле­нию, узнал, что его вели­че­ство импе­ра­тор Нико­лай пожа­ло­вал мне доро­гое коль­цо с брил­ли­ан­та­ми сто­и­мо­стью 1200 руб­лей ассиг­на­ци­я­ми за первую часть мое­го опи­са­ния Пер­сии. За степ­ную экс­пе­ди­цию я полу­чил от его вели­че­ства орден Анны 2‑й сте­пе­ни с коро­ной и сверх того еще в награ­ду 2 тыс. руб­лей сереб­ром. Все мои под­чи­нен­ные так­же были щед­ро воз­на­граж­де­ны. Мне же удач­но выпол­нен­ное пору­че­ние при­нес­ло хоро­шую репу­та­цию на новом попри­ще.

Так как служ­ба не достав­ля­ла мне мно­го хло­пот, я напи­сал вто­рую часть впе­чат­ле­ний о Пер­сии, а так­же днев­ник экс­пе­ди­ции к Сыр­да­рье; кро­ме того, я собрал мате­ри­а­лы об Орен­бург­ском рай­оне, Кир­гиз­ской сте­пи, Цен­траль­ной Азии и т. д., читал ста­рые и новые рабо­ты об этом инте­рес­ном и тогда еще мало извест­ном крае. Сво­бод­ные вече­ра я про­во­дил в обще­стве обра­зо­ван­ных людей, кото­рых тогда в Орен­бур­ге было мно­го. Это были в основ­ном чинов­ни­ки из Петер­бур­га и Моск­вы, кото­рых, как было ска­за­но выше, охот­но при­гла­шал на служ­бу гене­рал-адъ­ютант Перов­ский. Так, лите­ра­тур­ные вече­ра, кото­рые мы устра­и­ва­ли у меня, у гене­ра­ла Ген­ца, док­то­ра Розен­бер­ге­ра, Вла­ди­ми­ра Даля, Ханы­ко­ва, пол­ков­ни­ка Цеге фон Лау­рен­бер­га и дру­гих, про­хо­ди­ли очень инте­рес­но и были поучи­тель­ны, ибо каж­дый дол­жен был рас­ска­зать что-нибудь о сво­ей жиз­ни или о сво­их путе­ше­стви­ях либо про­чи­тать из худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры. Эти вече­ра закан­чи­ва­лись все­гда скром­ным, но весе­лым ужи­ном. Нам было раз­ре­ше­но про­ве­сти в узком кру­гу даже музы­каль­ный вечер, где играл про­фес­си­о­наль­ный музы­кант и заме­ча­тель­ный пиа­нист Коль­райф, нахо­див­ший­ся здесь в ссыл­ке. Его кон­церт был состав­лен из про­из­ве­де­ний мно­гих ком­по­зи­то­ров — от Пел­ле­гри­ни до Таль­бер­га и Листа. Я нико­гда не забу­ду этот вечер, доста­вив­ший столь­ко насла­жде­ния, и заме­ча­тель­ное испол­не­ние моло­до­го пиа­ни­ста, кото­рый через год вер­нул­ся из ссыл­ки в Моск­ву, но, к сожа­ле­нию, вско­ре скон­чал­ся. Обо всех дру­гих раз­вле­че­ни­ях здесь, на ази­ат­ской гра­ни­це, я уже гово­рил в нача­ле это­го отступ­ле­ния.

В сере­дине нояб­ря орен­бург­ское обще­ство, осо­бен­но пре­крас­ный пол, было охва­че­но вол­не­ни­ем. Соору­же­ние ранее упо­мя­ну­то­го зда­ния Дво­рян­ско­го собра­ния по про­ек­ту Брюл­ло­ва было закон­че­но, и долж­но было состо­ять­ся его тор­же­ствен­ное откры­тие. Так как гене­рал-адъ­ютант наме­рен был с пер­вым сан­ным поез­дом отпра­вить­ся в север­ную сто­ли­цу, реше­но было устро­ить про­щаль­ный бал в новом, со вку­сом постро­ен­ном зда­нии. Орга­ни­зо­ва­ли запись, по кото­рой каж­дый член обще­ства соглас­но сво­е­му состо­я­нию дол­жен был вне­сти сред­ства, и в тече­ние неде­ли было собра­но 10 тыс. руб­лей ассиг­на­ци­я­ми — сум­ма для Орен­бур­га того вре­ме­ни зна­чи­тель­ная. Поис­ти­не бле­стя­щий бал состо­ял­ся 2 декаб­ря в залах Дво­рян­ско­го собра­ния; тако­го бала орен­бурж­цы еще нико­гда не устра­и­ва­ли. Бле­стя­щие мун­ди­ры, бога­тые туа­ле­ты, музы­ка, обслу­жи­ва­ние и ужин были не хуже, чем в Петер­бур­ге, и гене­рал-адъ­ютант Перов­ский, за здо­ро­вье кото­ро­го было выпи­то мно­го шам­пан­ско­го, был очень тро­нут при­вя­зан­но­стью сво­их под­чи­не­ных и почи­та­те­лей, а так­же вос­хи­щен любез­но­стью мно­же­ства жен­щин и деву­шек, сре­ди кото­рых было мно­го кра­са­виц. 4 декаб­ря коман­дир баш­кир пол­ков­ник Бал­ка­шин дал вто­рой бал в сво­ем про­стор­ном доме, куда был при­гла­шен лишь цвет обще­ства, и здесь гене­рал Перов­ский был очень весел и любе­зен с каж­дым из нас. В ночь с 5‑го на 6‑е он поки­нул Орен­бург. Гене­рал поехал в коляс­ке, так как тогда еще не выпал снег — явле­ние чрез­вы­чай­но ред­кое для Орен­бур­га. В сани он пере­сел толь­ко на вто­рой стан­ции. К сожа­ле­нию, мы тогда не дога­ды­ва­лись, что наш доро­гой шеф уехал от нас на дол­гие годы (до 1851 г.).

Так про­шел пер­вый год мое­го пре­бы­ва­ния на орен­бург­ской зем­ле. Если я здесь пустил­ся в подроб­но­сти, осо­бен­но в том, что каса­ет­ся мое­го похо­да к Яксар­ту, то для того, что­бы дать бла­го­склон­но­му чита­те­лю пред­став­ле­ние о тогдаш­ней обще­ствен­ной жиз­ни на гра­ни­це с Ази­ей, а так­же о труд­но­стях и необы­чай­ном одно­об­ра­зии степ­но­го похо­да. Мои даль­ней­шие наброс­ки об этой зем­ле менее подроб­ны.

[1] Древ­нее назва­ние Сыр­да­рьи
[2] В 1874 г. была вве­де­на новая орга­ни­за­ци­он­ная струк­ту­ра ураль­ских каза­ков: их раз­де­ли­ли в воен­ном отно­ше­нии на три отде­ла — Ураль­ский, Кал­мы­ков­ский и Гурьев­ский. — При­меч. авт
[3] Речь идет о Вла­ди­ми­ре Ива­но­ви­че Дале (1801—1872), уче­ном диа­лек­то­ло­ге, этно­гра­фе и писа­те­ле, авто­ре зна­ме­ни­то­го «Тол­ко­во­го сло­ва­ря», в ту пору слу­жив­шем чинов­ни­ком осо­бых пору­че­ний в Орен­бург­ском крае
[4] Подроб­нее о мис­си­ях К. Ф. Буте­не­ва и П. Ники­фо­ро­ва см.: Хал­фин Н. А. Рос­сия и хан­ства Сред­ней Азии…, с. 294—331.
[5] Он носил на этом паль­це золо­той напер­сток.
[6] Алек­сандр Пав­ло­вич Брюл­лов (1798—1877), про­фес­сор архи­тек­ту­ры Ака­де­мии худо­жеств.
[7] В нашем изда­нии — гла­ва IV.
[8] Бухар­ско­го и хивин­ско­го вме­сте с Ники­фо­ро­вым и Буте­не­вым.
[9] Вин­ный спирт (фр.)
[10] Скат, склон, откос (фр.)
[11] Нико­лай
[12] Ханы­ков Нико­лай Вла­ди­ми­ро­вич (1819—(1878), рус­ский восто­ко­вед. В 1836 г. окон­чил Цар­ско­сель­ский лицей, в 1838 г. полу­чил назна­че­ние в депар­та­мент внут­рен­них сно­ше­ний мини­стер­ства ино­стран­ных дел. Пере­ве­ден на долж­ность чинов­ни­ка осо­бых пору­че­ний при чер­ни­гов­ском, пол­тав­ском и харь­ков­ском гене­рал-губер­на­то­ре, а потом на тот же пост при орен­бург­ском гене­рал-губер­на­то­ре. В 30‑е годы совер­шил ряд поез­док по Сред­ней Азии. В 1845 г. был назна­чен в Тифлис в дипло­ма­ти­че­скую кан­це­ля­рию Глав­но­го управ­ле­ния Закав­каз­ско­го края. Нико­лай Ханы­ков — пыт­ли­вый путе­ше­ствен­ник, талант­ли­вый ори­ен­та­лист, уче­ный раз­но­сто­рон­них инте­ре­сов, зани­мав­ший­ся исто­ри­ей, архео­ло­ги­ей и этно­гра­фи­ей Ира­на и Сред­ней Азии. Мно­гие его тру­ды не поте­ря­ли до сих пор сво­ей акту­аль­но­сти.

Источ­ник: Бла­рам­берг И. Ф. Вос­по­ми­на­ния. Пер. с нем. О. И. Жига­ли­ной и Э. Ф. Шмид­та. М., Глав­ная редак­ция восточ­ной лите­ра­ту­ры изда­тель­ства «Нау­ка», 1978. С. 206–248 Ска­чать

Об авто­ре: Иван Федо­ро­вич Бла­рам­берг (немец­кое имя Иоганн) — (8 [20] апре­ля 1800, Франк­фурт-на-Майне — 8 [20] декаб­ря 1878, Крым) — гене­рал-лей­те­нант, дирек­тор Воен­но-топо­гра­фи­че­ско­го депо, управ­ля­ю­щий Воен­но-топо­гра­фи­че­ской частью ГУ Глав­но­го шта­ба — Началь­ник Кор­пу­са воен­ных топо­гра­фов, отец ком­по­зи­то­ра Пав­ла Бла­рам­бер­га.

В мар­те 1840 года он полу­чил при­каз об отко­ман­ди­ро­ва­нии в Отдель­ный Орен­бург­ский кор­пус. В янва­ре 1841 года был назна­чен коман­ди­ром кон­воя мис­сий Буте­не­ва в Буха­ру и Ники­фо­ро­ва в Хиву.

С апре­ля 1843 года Бла­рам­берг испол­нял обя­зан­но­сти обер-квар­тир­мей­сте­ра Отдель­но­го Орен­бург­ско­го кор­пу­са, а с апре­ля 1845 года он уже пол­ков­ник и пол­но­прав­ный обер-квар­тир­мей­стер. Под его руко­вод­ством осу­ществ­ля­лась топо­гра­фи­че­ская съем­ка Кир­гиз­ской сте­пи, Устюр­та, Южно­го Ура­ла.

7 октяб­ря 1845 года Ф. П. Лит­ке и Ф. П. Вран­гель реко­мен­до­ва­ли Бла­рам­бер­га в чле­ны Рус­ско­го Гео­гра­фи­че­ско­го обще­ства.

В 1848 году в боль­шой серии «Воен­но-ста­ти­сти­че­ско­го обо­зре­ния Рос­сий­ской импе­рии» вышло, состав­лен­ное им сов­мест­но с офи­це­ра­ми Гер­ном и Васи­лье­вым, — «Воен­но-ста­ти­сти­че­ское обо­зре­ние Орен­бург­ской губер­нии».

26 нояб­ря 1851 года награж­ден орде­ном Св. Геор­гия 4‑й сте­пе­ни за бес­по­роч­ную выслу­гу 25 лет в офи­цер­ских чинах.

Летом 1852 года, коман­дуя неболь­шим реко­гнос­ци­ро­воч­ным отря­дом, Бла­рам­берг штур­мо­вал коканд­скую кре­пость Ак-Мечеть. Рус­ские вой­ска овла­де­ли город­ски­ми сте­на­ми, но цита­дель взять не уда­лось. За отли­чия в воен­ных дей­стви­ях про­тив Кокан­да Бла­рам­берг в октяб­ре 1852 года полу­чил чин гене­рал-май­о­ра, а через три года (декабрь 1855 года) пере­ве­ден в Петер­бург в рас­по­ря­же­ние воен­но­го мини­стра и гене­рал-квар­тир­мей­сте­ра Глав­но­го шта­ба.

Ито­гом мно­го­лет­ней рабо­ты в Орен­бур­ге явил­ся труд «Воен­но-ста­ти­сти­че­ское обо­зре­ние земель кир­гиз-кай­са­ков Внут­рен­ней (Буке­ев­ской) и Заураль­ской (Малой) орды Орен­бург­ско­го ведом­ства по реко­гнос­ци­ров­кам и мате­ри­а­лам, собран­ным на месте, состав­лен­ное обер-квар­тир­мей­сте­ром Орен­бург­ско­го кор­пу­са Гене­раль­но­го шта­ба пол­ков­ни­ком Бла­рам­бер­гом».