Корреспонденция «Всемирной Иллюстрации»: Из Оренбурга, 1870

Пре­бы­ва­ние и выезд Бухар­ско­го посоль­ства из Орен­бур­га.— Харак­те­ри­сти­ка глав­ных лиц посоль­ства.— Лич­ное зна­ком­ство с ними. — Буха­ра и тор­гов­ля с нею.

Сын Эми­ра Бухар­ско­го, со сво­ей сви­той, толь­ко недав­но оста­вил Орен­бург, про­го­стив здесь, по при­чине болез­ни сопро­вож­дав­ше­го посоль­ство офи­це­ра, и не желая оста­вить его и ехать с дру­гим. Так как я, по воле началь­ства, состо­ял при Тюря Джане, во вре­мя пре­бы­ва­ния его здесь, и по обя­зан­но­сти еже­днев­но был у него, то могу ска­зать вам несколь­ко слов о пре­бы­ва­нии его здесь.

Дело начи­на­ет выяс­нять­ся и, кажет­ся, мож­но утвер­ди­тель­но ска­зать, что зад­няя, т. е. искрен­няя цель Эми­ра, в отправ­ле­нии сына в Петер­бург, была та, что­бы, поль­зу­ясь бла­го­склон­но­стью рус­ско­го Госу­да­ря, испро­сить у него воз­вра­ще­ния Самар­кан­да.

Впро­чем, сове­ты, полу­чен­ные Датхой (ста­рым бухар­ским санов­ни­ком, ехав­шим с Тюря-Джа­ном и руко­во­див­шим всем посоль­ством) от опыт­ных людей в Таш­кен­те и, нако­нец, в Петер­бур­ге, что­бы ни о каких делах при ауди­ен­ции с Госу­да­рем Импе­ра­то­ром не гово­рить, слу­жи­ли осно­ва­ни­ем пола­гать, что прось­ба о воз­вра­ще­нии Самар­кан­да не будет заяв­ле­на.

Вышло, одна­ко, ина­че. Мило­сти­вый при­ем посоль­ства Госу­да­рем Импе­ра­то­ром, тор­же­ствен­ная обста­нов­ка, а может быть, и креп­ко ска­зан­ное Эми­ром пору­че­ние, увлек­ли ста­ро­го Датху, и он, со всем ази­ат­ским крас­но­ре­чи­ем и дипло­ма­ти­че­ской тон­ко­стью, ска­зал, что

«Эмир, уве­рен­ный в друж­бе Вели­ко­го Царя и зная, какие гро­мад­ные про­стран­ства земель и сколь­ко мил­ли­о­нов наро­да состо­ит и бла­го­ден­ству­ет у него в госу­дар­стве, про­сит воз­вра­тить ему толь­ко, свя­щен­ный для мусуль­ман, город Самар­канд, кото­рый для Буха­ры име­ет такое же зна­че­ние, как для Рос­сии Москва».

Гово­рят, что Датхе Госу­дарь ска­зал, что о всех делах, по средне-ази­ат­ско­му вопро­су, упол­но­мо­чен гово­рить гене­рал Кауф­ман, и что ему раз­ре­ше­но дей­ство­вать как зна­ет.

Затем, посоль­ство уда­ли­лось из двор­ца, и толь­ко, воз­вра­тясь домой, Датха сооб­ра­зил, что посту­пил нетак­тич­но; он силь­но струх­нул, да и вооб­ще все посоль­ство сиде­ло пове­ся носы, пока новая при­вет­ли­вая встре­ча с Госу­да­рем, в Михай­лов­ском мане­же, во вре­мя раз­во­да войск, не обод­ри­ла их сно­ва.

Во вся­ком слу­чае, самое глав­ное пору­че­ние, воз­ло­жен­ное на Датху, не уда­лось, а пото­му, хотя он и успо­ко­ил­ся отно­си­тель­но соб­ствен­ной без­опас­но­сти пре­бы­ва­ния в Петер­бур­ге, но вдаль без стра­ха взгля­нуть еще не смел, и чем бли­же к Буха­ре, тем бес­по­кой­ство его уси­ли­ва­лось.

В Орен­бур­ге это было уже очень замет­но; бед­ный ста­рик все вре­мя был не совсем здо­ров, очень ред­ко выез­жал, сидел почти все­гда один, в сво­ей ком­на­те и, сколь­ко мож­но было заме­тить, уже поте­рял долю ува­же­ния к себе Тюря Джа­на, его дяди Мира Хура (Мира Хур обо­зна­ча­ет соб­ствен­но зва­ние штал­мей­сте­ра, ибо Мир—в пере­во­де началь­ник, а Хур—конюшня) и всей сви­ты.

Жаль ста­ри­ка. Лег­ко и очень лег­ко может быть, что день при­ез­да его в Буха­ру будет его послед­ним днем. Недо­воль­но­му Эми­ру сто­ит толь­ко погла­дить боро­ду свою свер­ху вниз, кив­нуть голо­вой и дрях­лый санов­ник будет поса­жен на кол. Если в Евро­пе послы могут под­вер­гать­ся опа­ле, за неуспеш­но выпол­нен­ные пору­че­ния, то чего же мож­но ждать в Буха­ре, где ни оправ­ды­вать­ся, ни дока­зы­вать нель­зя, где Эмир так уве­рен в вос­тор­ге рус­ских от посе­ще­нии Рос­сии его сыном, что не допу­стит и мыс­ли како­го бы то ни было отка­за на его прось­бу, со сто­ро­ны наше­го пра­ви­тель­ства.

Петер­бург и про­ве­ден­ное там вре­мя, как на Тюря Джа­на, так и на всю его сви­ту, про­из­ве­ли силь­ней­шее впе­чат­ле­ние. Вос­тор­гам от лас­ко­во­го при­е­ма, от рос­ко­ши и вели­ко­ле­пия, каким их окру­жа­ли в Петер­бур­ге, нет кон­ца; балет, опе­ра, пара­ды, паро­хо­ды, желез­ные доро­ги, арсе­нал, двор­цы и жен­щи­ны, все про­из­ве­ло на них свое оше­лом­ля­ю­щее дей­ствие.

Из рас­ска­зов мож­но заклю­чить, что вни­ма­ние ази­ат­ских гостей более все­го пора­зил арсе­нал в Крон­штад­те, где они виде­ли 4 тыс. огром­но­го калиб­ра ору­дий; такая мас­са запас­ных ору­дий, и таких раз­ме­ров, силь­но и, может быть, не совсем при­ят­но, пора­зи­ла их, осо­бен­но при срав­не­нии с Буха­рой, в кото­рой теперь все­го навсе­го, едва ли набе­рет­ся 25—30 дрян­ных пушек.

Осмат­ри­вая эрми­таж, вни­ма­ние посоль­ства было обра­ще­но на стол, сде­лан­ный из лапис-лазу­ри­ка, что очень уди­ви­ло их, так как камень этот в огром­ном коли­че­стве нахо­дит­ся в Буха­ре; его там лома­ют нищие от нече­го делать, и он почти ни на что не идет.

Желез­ная доро­га поверг­ла в изум­ле­ние все посоль­ство; один толь­ко ста­рый Датха, от силь­ней­ше­го фана­тиз­ма, кото­рым он про­пи­тан, смот­рел на всю циви­ли­за­цию нашу, как на покро­ви­тель­ство шай­та­на (чер­та) и даже выска­зал раз, на желез­ной доро­ге, что Рос­сия будет жить в таком раз­вра­те еще 70 лет, что все эти чаро­дей­ства будут уни­что­же­ны новым Тамер­ла­ном, кото­рый поко­рит всю Евро­пу и, преж­де все­го, уни­что­жит желез­ные доро­ги.

Закон мусуль­ман­ский запре­ща­ет вся­кие попыт­ки к фило­соф­ство­ва­нию и нау­кам; все удо­воль­ствия в здеш­ней жиз­ни, так­же вос­пре­ще­ны; оча­ро­ва­тель­ные шей­ки и вос­хи­ти­тель­но низ­кое деколь­те евро­пей­ских дам, осо­бен­но балет­ных тан­цов­щиц, в уме ази­ат­цев каза­лись пред­вку­ше­ни­ем буду­ще­го бла­жен­ства, а пото­му не уди­ви­тель­но, что Петер­бург, для наших гостей играл, неко­то­рым обра­зом, роль рая Маго­ме­та.

Губерн­ские при­сут­ствен­ные места, быв­ший Кара­ван-Сарай, 1865–1870 гг

Пре­бы­ва­ние в Орен­бур­ге раз­но­об­ра­зи­лось, насколь­ко это воз­мож­но. Несколь­ко раз Тюря Джан был в теат­ре, ложа в кото­ром была все­гда обя­за­тель­но предо­став­ле­на ему от гене­рал губер­на­то­ра, был в мас­ка­ра­де, клу­бе и на дет­ской ёлке, дава­е­мой в поль­зу бед­ных, поче­му он, чрез дядю сво­е­го, пред­ло­жил рас­по­ря­ди­тель­ни­це бала 50 руб. в поль­зу бед­ных; в заклю­че­ние, орен­бург­ский гене­рал-губер­на­тор при­гла­шал Тюря Джо­на со сви­той к себе на чай, где соста­вил­ся и тан­це­валь­ный вечер.

При­гла­шен­ные дамы и деви­цы были оде­ты по баль­но­му и уси­лен­но зани­ма­ли ази­ат­ских гостей, что про­из­ве­ло на них очень при­ят­ное впе­чат­ле­ние.

Мира Хур бой­ко и ино­гда очень умно отве­чал на вопро­сы (чрез пере­вод­чи­ка), малень­кий же пред­ста­ви­тель Буха­ры не раз­лу­чал­ся с обыч­ной сво­ей робо­стью и застен­чи­во­стью, кото­рые одо­ле­ва­ют его при пер­вом шаге в обще­ство, осо­бен­но, где есть дамы; голо­ва его как-то сама собой опус­ка­ет­ся вниз, гла­за гля­дят испод­ло­бья, крас­ка высту­па­ет на лице, и руки не нахо­дят себе места.

Воз­вра­тясь с гене­рал-губер­на­тор­ско­го вече­ра домой, он сознал­ся, что ему понра­ви­лась одна очень милень­кая и бой­кая девоч­ка, лет 16-ти, и дол­го, веро­ят­но, будет вспо­ми­нать­ся им имя этой чер­но­окой побе­ди­тель­ни­цы, в сте­нах двор­ца бухар­ско­го Эми­ра. Имя ее и фами­лию Тюря Джан запи­сал в свою памят­ную книж­ку.

Мира Хур—тип восточ­но­го жуи­ра, пожи­ра­ю­ще­го огнен­ны­ми взо­ра­ми каж­дый кусо­чек обна­жен­но­го жен­ско­го тела. Он раза два отка­зы­вал­ся ехать в собра­ние и театр и когда его спро­си­ли, что за при­чи­на, он ска­зал:

«я не могу часто видеть ваших жен­щин, я после нездо­ров и спать целую ночь не могу».

Гово­рят, что в Петер­бур­ге, в мас­ка­ра­де, в боль­шом теат­ре, две мас­ки-каме­лии ата­ко­ва­ли Мира Хура и раз­го­вор был так ожив­лен (само собой разу­ме­ет­ся, через пере­вод­чи­ка), что наш Бухар­ский Дон-Жуан уже согла­сил­ся с одной из масок ехать, но сооб­ра­зив, что даль­ней­шие похож­де­ния неудоб­ны в при­сут­ствии тре­тье­го лица (пере­вод­чи­ка), а без него будет поте­рян язык, дело не сошлось; с тех пор нача­лось изу­че­ние рус­ско­го язы­ка, в кото­ром сде­ла­ны успе­хи. Мира Хур гово­рит:

«я вас люб­лю», «вы очень, дама хоро­ши».

В Орен­бур­ге, любез­ни­чая с дама­ми, он без цере­мо­нии выска­зы­вал всем свое при­зна­ние, а у одной дамы, в клу­бе, выпро­сил ее кар­точ­ку, кото­рую и повез в Буха­ру.

Домаш­няя жизнь Тюря-Джа­на в Орен­бур­ге, была очень одно­об­раз­на. Утро начи­на­лось рано, чаем; в 12 или час, пода­ва­ли плов, потом опять чай, потом опять чай, и так весь день, а в антрак­тах он посто­ян­но играл в шах­ма­ты, то с дядей, то с сек­ре­та­рем сво­им. Игра их похо­жа на нашу, но с неко­то­ры­ми изме­не­ни­я­ми, а ино­гда, само­власт­ный, малень­кий дес­пот, про­иг­ры­вая пар­тию, застав­лял про­тив­ни­ка взять обрат­но ход и ухо­дил от мата.

Подо­бо­стра­стие к нему бухарцев—сильнейшее, и ува­же­ние, ни на одну мину­ту, ни в ком, даже в самых при­бли­жен­ных, не осла­бе­ва­ет; раз­го­вор его никто не пере­би­ва­ет; жела­ния бес­пре­ко­слов­но испол­ня­ют­ся, и мы были сви­де­те­ля­ми, как, по его сло­ву в одну мину­ту пре­кра­ти­лась ссо­ра дяди его с сек­ре­та­рем. Дома, он очень раз­го­вор­чив, любо­зна­те­лен и обна­ру­жи­ва­ет боль­шую наклон­ность усво­ить и пере­нять все хоро­шее; он чрез­вы­чай­но вос­при­им­чив и, на пер­вых, порах, отка­зал­ся от сиде­нья на полу, заме­нив его дива­ном и креслом; спал он на кро­ва­ти и ел лож­кой, а не всей пятер­ней.

Гене­рал-адъ­ютант Кры­жа­нов­ский неод­но­крат­но раз­го­ва­ри­вал с Тюря-Джа­ном и Датхой о делах Сред­ней Азии, о сою­зе нашем с Буха­рой, о тор­го­вых сно­ше­ни­ях и о мно­гом дру­гом.

Полез­ные сове­ты его и мне­ния будут, веро­ят­но, пере­да­ны Эми­ру, и дай Бог, что­бы при­нес­ли жела­е­мый резуль­тат. Один раз гене­рал Кры­жа­нов­ский ска­зал, что он сове­ту­ет Тюря-Джа­ну, если он когда-нибудь всту­пит в управ­ле­ние Буха­рой, что­бы пер­вое дело, кото­рое он сде­ла­ет, было осво­бож­де­ние на волю всех пер­си­ян-рабов, кото­рых так мно­го в Буха­ре и что за это и народ, и Бог будут любить его.

Датха подо­спел на выруч­ку сыну Эми­ра, кото­рый и с сво­ей сто­ро­ны выска­зал, что в насто­я­щее вре­мя пер­си­яне-рабы поль­зу­ют­ся уже луч­шей уча­стью, что мно­гие из них за хоро­шую служ­бу выпу­ще­ны на волю, обза­ве­лись зем­ля­ми, иму­ще­ством, пере­же­ни­лись и живут хоро­шо, что даже неко­то­рые из них достиг­ли выс­ших мест на служ­бе в Буха­ре и сде­ла­лись госу­дар­ствен­ны­ми людь­ми. От опре­де­ли­тель­но­го же отве­та, о чис­ле нахо­дя­щих­ся в Буха­ре всех пер­си­ян-неволь­ни­ков, хит­рый дипло­мат лов­ко отла­ви­ро­вал.

По части тор­гов­ли, Датха имел про­дол­жи­тель­ное сове­ща­ние с нашим куп­цом Клю­вым; меж­ду про­чим, он заявил, что, сколь­ко ему извест­но, Эмир не согла­сит­ся на вывоз из Буха­ры шел­ко­вич­ных семян для ита­льян­цев, так как это может погу­бить про­из­во­ди­тель­ность, столь доро­гую для них и при­быль­ную. Наше купе­че­ство раз­де­ля­ет это мне­ние, и один здеш­ний почтен­ный тор­го­вый дом, веду­щий эту тор­гов­лю, откло­нил посред­ни­че­ство свое ита­льян­цам, пред­ла­гав­шим ему, в про­шлом году, за боль­шие про­цен­ты, при­об­ре­сти огром­ную пар­тию шел­ко­вич­ных семян.

Датха выска­зал так­же, что желез­ная доро­га от Крас­но­вод­ска к Аму-Дарье невоз­мож­на, по при­чине мест­ных усло­вий и чрез­вы­чай­но дур­но­го настро­е­ния хивин­цев и грух­мен; что кара­ва­ны хивин­ские, впро­чем, очень незна­чи­тель­ные, до 100 вер­блю­дов, толь­ко пото­му, в про­шлом году, при­шли к Аст­ра­ха­ни, что боя­лись вер­но­го раз­граб­ле­ния в бун­то­вав­шей­ся тогда кир­гиз­ской сте­пи, а частью из неже­ла­ния захо­дить в Орен­бург, где их ожи­да­ла рас­пла­та кре­ди­та с здеш­ни­ми куп­ца­ми, кото­рые совер­шен­но под­твер­жда­ют это.

Перед отъ­ез­дом Тюря-Джа­на из Орен­бур­га, гене­рал Кры­жа­нов­ский при­слал ему на память орган, сереб­ря­ную чаш­ку и блюд­це; Мира Хуру сереб­ря­ный жбан, а Датхе само­вар наклад­но­го сереб­ра и несколь­ко фун­тов луч­ше­го чая. Все­ми эти­ми подар­ка­ми оста­лись очень доволь­ны, осо­бен­но орга­ном, над кото­ром Тюря-Джан про­си­жи­вал целые часы, слу­шая, «как по ули­це мяте­ли­ца мятет», или нашу род­ную «кама­рин­скую».

Когда лоша­ди были гото­вы, Тюря-Джан, про­тя­ги­вая мне руку ска­зал:

«не забы­вай­те меня, при­ез­жай­те ко мне в Буха­ру, я очень буду рад вас видеть, а если мож­но то и сам в буду­щем году непре­мен­но при­еду в Рос­сию, здесь жить очень хоро­шо».

Затем он про­сил при­нять в знак памя­ти шел­ко­вый халат. (В Буха­ре еще не иску­си­лись на учре­жде­ние како­го-нибудь орде­на, а пото­му халат и игра­ет его роль). Бухар­ский эти­кет не поз­во­лял рас­суж­дать и я дол­жен был, по обы­чаю Бухар­ско­го дво­ра, пода­рен­ный халат надеть поверх гусар­ско­го доло­ма­на, и в таком костю­ме нахо­дить­ся несколь­ко минут.

Когда Тюря-Джан вышел на крыль­цо, в сопро­вож­де­нии сво­ей сви­ты и шел садить­ся в возок, то мно­же­ство бухар­цев, сто­я­щих на ули­це, при­ло­жив руки к гру­ди, про­го­во­ри­ли в один голос напут­ствен­ное поже­ла­ние счаст­ли­во­го пути и на пере­рыв стре­ми­лись схва­тить хотя кусо­чек хала­та Тюря-Джа­на, что­бы подо­бо­страст­но поце­ло­вать его.

Пять гро­мад­но навью­чен­ных воз­ков умча­ли пред­ста­ви­те­ля Бухар­ской дина­стии и его сви­ту из послед­не­го губерн­ско­го горо­да Рос­сии, так при­вет­ли­во его при­няв­ше­го и про­во­див­ше­го.

Наш город ждет, на днях, корен­ной рефор­мы в город­ском управ­ле­нии; в чис­ло дру­гих горо­дов, для кото­рых 16 июня сего года Высо­чай­ше утвер­жде­но новое горо­до­вое поло­же­ние, вклю­чен и Орен­бург, и вот состав­ле­ны спис­ки лиц, име­ю­щих пра­во голо­са и ожи­да­ют­ся выбо­ры. Что-то будет?

Это ведь пер­вый шаг, мож­но ска­зать, само­управ­ле­ния. Жела­тель­но, что­бы выбо­ры, столь серьез­ные, как теперь, были бы не так груст­ны, по сво­ей обста­нов­ке, как это было в про­шлом году. С устрой­ством ново­го горо­до­во­го управ­ле­ния, будет еще ори­ги­наль­нее отсут­ствие здесь зем­ских и миро­вых учре­жде­ний, кото­рые как клад не дают­ся Орен­бур­гу.

На днях, здесь откры­то ремес­лен­ное учи­ли­ще, в кото­ром нахо­дит­ся уже 26 сти­пен­ди­а­тов, назна­чен­ных от неко­то­рых уез­дов и от войск: ураль­ско­го и орен­бург­ско­го. Всех сти­пен­дий гораз­до боль­ше, но маль­чи­ки еще не достав­ле­ны в учи­ли­ще. Если это учре­жде­ние пой­дет хоро­шо, то оно при­не­сет боль­шую услу­гу горо­ду и обще­ству, при­з­ре­вая бед­ных детей, бро­дяж­ни­че­ству­ю­щих и пор­тя­щих­ся и нрав­ствен­но, и физи­че­ски, и раз­ви­вая масте­ро­вой цех всех наиме­но­ва­ний, в кото­ром не толь­ко в крае, но и в самом Орен­бур­ге встре­ча­ет­ся край­ний недо­ста­ток; нема­лую долю поль­зы при­не­сет учи­ли­ще это и для баш­кир, кото­рые, несмот­ря на посто­ян­ные забо­ты мест­но­го началь­ства о раз­ви­тии у них сель­ско­го хозяй­ства, и до сих пор ведут жизнь полу­ко­че­вую и ока­зы­ва­ют в зем­ле­де­лии самые ничтож­ные успе­хи. При таких усло­ви­ях, мно­гие баш­кир­ские обще­ства нахо­дят сред­ства к жиз­ни и к упла­те пода­тей и повин­но­стей лишь в день­гах, выру­ча­е­мых про­да­жей сво­их вот­чин­ных земель.

Такое ненор­маль­ное поло­же­ние эко­но­ми­че­ско­го быта баш­кир спо­соб­но воз­бу­дить серьез­ные опа­се­ния за буду­щее. С одной сто­ро­ны, с окон­ча­тель­ной рас­про­да­жей баш­ки­ра­ми земель, рез­ко обна­ру­жит­ся несо­сто­я­тель­ность их к пла­те­жу пода­тей, а с дру­гой сто­ро­ны, мас­са необес­пе­чен­но­го в сред­ствах жиз­ни лени­во­го и фана­ти­че­ско­го наро­да, может лег­ко про­из­ве­сти пол­ную анар­хию в двух губер­ни­ях: гра­бе­жи, под­жо­ги, раз­бои и воров­ства лишат людей воз­мож­но­сти вести свое хозяй­ство. Что­бы пара­ли­зи­ро­вать такое груст­ное явле­ние и при­учить баш­кир к наи­бо­лее срод­но­му им, полез­но­му тру­ду, по насто­я­нию глав­но­го началь­ни­ка края уже устро­е­но в Баш­ки­рия несколь­ко учи­лищ, с ремес­лен­ны­ми клас­са­ми, для обу­че­ния баш­кир­ских маль­чи­ков.

Успе­хи пре­взо­шли ожи­да­ния и опы­том дока­за­но, что баш­ки­ры, не спо­соб­ные к тяже­лым зем­ле­дель­че­ским рабо­там, охот­но зани­ма­ют­ся ремес­ла­ми; на этом-то осно­ва­нии гене­рал Кры­жа­нов­ский хода­тай­ству­ет о назна­че­нии в откры­тое в Орен­бур­ге ремес­лен­ное учи­ли­ще 40 баш­кир­ских вакан­сий, на счет хозяйств. баш­кир. капи­та­ла (по 80 р. в год за каж­до­го уче­ни­ка) с тем, что окон­чив­шие курс в учи­ли­ще, будут зани­мать места пре­по­да­ва­те­лей в мест­ных баш­кир­ских шко­лах. Учи­ли­ще содер­жит­ся на счет горо­да и поме­ща­ет­ся вре­мен­но в казен­ном доме, удоб­ном и хоро­шем.

По при­го­во­ру город­ско­го обще­ства учи­ли­ще назва­но име­нем гене­рал-адъ­ютан­та Кры­жа­нов­ско­го. Дай Бог успе­ха это­му доб­ро­му делу.

20 сен­тяб­ря мы были сви­де­те­ля­ми тор­же­ства, име­ю­ще­го чисто воен­ный харак­тер. В зале собра­ния собра­лись все слу­жа­щие здесь лица и очень мно­го пуб­ли­ки, в том чис­ле и дамы; в 2 часа назна­че­но было воз­ло­же­ние геор­ги­ев­ских кре­стов на 11 чело­век Дон­ских артил­ле­ри­стов, герой­ски защи­щав­ших­ся при напа­де­нии на них кир­гиз и хивин­цев; так как чита­те­ли «Все­мир­ной Иллю­стра­ции» не зна­ко­мы с этим герой­ским делом, то мы сна­ча­ла позна­ко­мим их с ним.

Один из отря­дов (2 роты пехо­ты, 2 сот­ни каза­ков и 2 кон­ных ору­дия), выслан­ных нынеш­ней вес­ной для охра­не­ния спо­кой­ствия в кир­гиз­ской сте­пи и пре­ду­пре­жде­ния втор­же­ния в нее шаек воз­му­тив­ших­ся ада­ев­цев, испол­нив свое пору­че­ние, пред­при­нял обрат­ное дви­же­ние в Эмбен­ский пост. 22 июля пер­вый эше­лон отря­да совер­шил пере­ход по р. Чегань и с ноч­ле­га послал часть вер­блю­дов, нахо­див­ших­ся под тяже­стя­ми отря­да, к дру­го­му эше­ло­ну, остав­ше­му­ся на преж­ней пози­ции. Транс­порт этот сле­до­вал под кон­во­ем 20 каза­ков (14 дон­ских артил­ле­ри­стов, 3 орен­бург­ских и 3 ураль­ских), нахо­див­ших­ся под коман­дой дон­ской кон­ной артил­ле­рии фей­ер­вер­ке­ра Кор­жо­ва.

Пер­вый пере­ход транс­порт совер­шил бла­го­по­луч­но; на сле­ду­ю­щем же пере­хо­де, 25 июля, близ ур. Чаг­рай, перед­ний пат­руль наш заме­тил кир­гиз, спус­кав­ших­ся с воз­вы­шен­но­сти, чис­ло кото­рых быст­ро уве­ли­чи­ва­лось. Кор­жов сей­час при­ка­зал пере­вя­зать вер­блю­дам ноги и соста­вить из них каре, но вожа­тые — кир­ги­зы не хоте­ли пови­но­вать­ся и толь­ко силой каза­ки заста­ви­ли их испол­нить при­ка­за­ние.

Едва каза­ки залег­ли за вер­блю­дов, как кир­ги­зы ста­ли при­бли­жать­ся к фасам каре. Видя несо­мнен­ную опас­ность, один из дон­цов решил­ся про­бить­ся через ряды ата­ку­ю­щих и про­ска­кать, с изве­сти­ем о напа­де­нии, к пехот­ной роте, кото­рая была от транс­пор­та на рас­сто­я­нии боль­шо­го пере­хо­да. Меж­ду тем, кир­ги­зы нача­ли пере­стрел­ку; в это вре­мя все лоша­ди, быв­шие в каре, выско­чи­ли в степь, а с ними бежа­ли и вожа­тые кир­ги­зы, кото­рые при­со­еди­ни­лись к шай­ке.

Око­ло 1,000 чело­век, с огне­стрель­ным ору­жи­ем, под­ска­ки­ва­ли к само­му каре и стре­ля­ли почти в упор, хотя не при­но­си­ли нашим молод­цам осо­бо­го вре­да, а две колон­ны, чело­век по 200 каж­дая, воору­жен­ные пика­ми, пошли в ата­ку; каза­ки сме­ло встре­ча­ли натис­ки и отби­ли все ата­ки; во все вре­мя защи­ты, в тече­нии 4 1/2 часов, фей­ер­вер­кер Кор­жов, будучи ранен пикой в грудь, рас­по­ря­жал­ся и про­дол­жал обод­рять сво­их под­чи­нен­ных това­ри­щей, из кото­рых 3‑е были уже уби­ты, а 15 ране­но (из кото­рых 5 тяже­ло).

Кир­ги­зы напа­да­ли таки­ми мас­са­ми и так сме­ло, что остав­ши­е­ся каза­ки сами удив­ля­ют­ся, как они мог­ли защи­щать себя, тем более, что каж­дый из них полу­чил по несколь­ку ран; один из кир­ги­зов, уви­дя в сре­дине каре двух спу­тан­ных лоша­дей, имел сме­лость вско­чить туда, что­бы уве­сти их, но в то же мгно­ве­ние пал под шаш­ка­ми каза­ков. Кру­гом все­го каре валя­лись тру­пы смель­ча­ков-кир­ги­зов, меч­тав­ших побе­дить храб­рых дон­цов. Толь­ко к вече­ру, уви­дя шед­шее на помощь под­креп­ле­ние, мятеж­ни­ки пре­кра­ти­ли свои ата­ки и обра­ти­лись в бег­ство.

Госу­дарь Импе­ра­тор щед­ро награ­дил каза­ков: фей­ер­вер­кер Кор­жов про­из­ве­ден в офи­це­ры и награж­ден зна­ком отли­чия воен­но­го орде­на 2‑й сте­пе­ни (золо­то­го кре­ста), все каза­ки его коман­ды полу­чи­ли зна­ки отли­чия воен­но­го орде­на и по 3 р., а казак, дав­ший знать в отряд о напа­де­нии шай­ки на транс­порт, про­из­ве­ден, сверх того, в уряд­ни­ки, с пере­во­дом в лейб-гвар­дии дон­скую каза­чью бата­рею.

В 2 часа, когда все собра­лись в зале собра­ния, при зву­ках оркест­ра, при­был глав­ный началь­ник края; побла­го­да­рив каза­ков Име­нем Госу­да­ря за их подвиг, гене­рал Кры­жа­нов­ский лич­но при­шпи­лил каж­до­му из них геор­ги­ев­ский крест, при чем ска­зал несколь­ко слов, объ­яс­ня­ю­щих важ­ность этой награ­ды и того дол­га, кото­рым обя­зан на целую жизнь кава­лер это­го орде­на. Гене­рал Кры­жа­нов­ский и его супру­га раз­го­ва­ри­ва­ли почти с каж­дым из каза­ков и рас­спра­ши­ва­ли о роко­вом дне защи­ты. После это­го каза­ки были под­ве­де­ны к закус­ке и обе­ден­но­му сто­лу. Налив чар­ку вод­ки, гене­рал Кры­жа­нов­ский пред­ло­жил тост за здо­ро­вье Госу­да­ря, при­ня­тый, конеч­но, с вос­тор­гом; сле­ду­ю­щие тосты про­воз­гла­ше­ны за здо­ро­вье Наслед­ни­ка Цеса­ре­ви­ча, гене­рал фельд­цейх­мей­сте­ра, воен­но­го мини­стра и ата­ма­на Черт­ко­ва.

За обе­дом, вновь пожа­ло­ван­ный хорун­жий Кор­жов пред­ло­жил тост за здо­ро­вье гене­рал-адъ­ютан­та Кры­жа­нов­ско­го, потом пили за здо­ро­вье новых кава­ле­ров, хорун­же­го Кор­жо­ва, а рав­но за орен­бург­ское и ураль­ское вой­ско, от име­ни кото­рых гене­рал Кры­жа­нов­ский пред­ло­жил тост за вой­ско Дон­ское. Обед кон­чил­ся в 4 часа. Глу­бо­ко при­зна­тель­ные и вооду­шев­лен­ные каза­ки, под­ня­ли гене­ра­ла Кры­жа­нов­ско­го на руки и с кри­ком «ура» вынес­ли его в каре­ту, затем, строй­ны­ми ряда­ми, имея во гла­ве Кор­жо­ва, герои-дон­цы воз­вра­ти­лись в казар­мы, сре­ди мно­го­чис­лен­но­го собра­ния наро­да на ули­це. Во вре­мя обе­да, по пред­ло­же­нию гене­ра­ла Кры­жа­нов­ско­го, собра­но до 100 р. и день­ги эти под­не­се­ны г. Кор­жо­ву для обмун­ди­ро­ва­ния его.

При­ла­га­е­мые при сем порт­ре­ты всех дон­ских каза­ков, бла­го­да­ря отлич­ной фото­гра­фии Б. Бука­ря, очень схо­жи; в сре­дине сто­ит Кор­жов, а под­ле него, тот казак, кото­рый, про­бив­шись чрез тол­пы, дал знать к отряд о напа­де­нии на това­ри­щей.

Име­на этих геро­ев и их порт­ре­ты зане­сут­ся в бле­стя­щие побе­да­ми стра­ни­цы исто­рии Дон­ско­го вой­ска, а милость и щед­рая награ­да Царя, дол­го, дол­го будут жить в семьях геро­ев-каза­ков, на тихих дон­ских бере­гах.

Ф. Ло—ч. [Федор Лобы­се­вич?]
Источ­ник: «Все­мир­ная иллю­стра­ция», 1870, том III, № 67, с. 272–274.