По дороге в Мекку

«Тот дом отца­ми выстро­ен был весь…»
Из баш­кир­ской народ­ной пес­ни «Кара­ван-сарай».

Как-то в лет­ние школь­ные кани­ку­лы отец решил сво­зить меня в даль­ний аул на гра­ни­це Орен­бург­ской обла­сти и Казах­ста­на.

Утрен­ний Орен­бург тонул в лег­ком, золо­ти­стом маре­ве, сквозь кото­рое про­гля­ды­ва­ла высо­чен­ная колон­на мина­ре­та. «Кара­ван-сарай, — пояс­нил отец, — мно­го кро­ви и пота про­ли­ли наши пред­ки, пока его стро­и­ли». Мне хоте­лось подой­ти бли­же, но мы боя­лись опоз­дать на авто­бус. И на обрат­ном пути не повез­ло — в Орен­бург при­е­ха­ли позд­но. Ост­ро­ко­неч­ная вер­ши­на баш­ни теря­лась в ноч­ных обла­ках, и лишь на мгно­ве­ние блес­нул навер­ху золо­че­ный полу­ме­сяц. При­шлось уез­жать с досад­ным ощу­ще­ни­ем неуто­лен­но­го любо­пыт­ства. Но на всю жизнь проч­но засе­ло ощу­ще­ние клас­си­че­ско­го Восто­ка с его вол­шеб­ны­ми сказ­ка­ми, муд­ре­ца­ми в чал­мах, насурьм­лен­ны­ми кра­са­ви­ца­ми, кара­ва­на­ми, бре­ду­щи­ми отку­да-нибудь из Буха­ры или Хивы…

А ведь так когда-то и было. В пер­вой поло­вине восем­на­дца­то­го века Орен­бург уже был круп­ным цен­тром мено­вой тор­гов­ли, кото­рую в 1738 году уста­но­вил Васи­лий Ники­тич Тати­щев, вос­поль­зо­вав­шись при­бы­ти­ем кир­гиз­ско­го хана Нибир­са, не замед­лив­ше­го при­сяг­нуть Рос­сии в вер­но­сти под­дан­ства. Об этом сооб­ща­ет­ся в при­пи­сы­ва­е­мых Пуш­ки­ну замет­ках «О Тати­ще­ве».

Орен­бург­ский мено­вой двор был зало­жен в 1743 году, а в 1751‑м его стро­и­тель­ство было уско­ре­но реше­ни­ем Сена­та «О построй­ке камен­но­го дво­ра и тамож­ни за Яиком» и закон­че­но в 1758 году. Это была кре­пость, но без рва и пушек, пло­ща­дью око­ло 40 тысяч квад­рат­ных мет­ров, обне­сен­ная сте­на­ми. На ее тер­ри­то­рии нахо­ди­лись камен­ные лав­ки, трак­тир, хар­чев­ни, а так­же цер­ковь и мечеть.

Тор­гов­ля про­хо­ди­ла еже­год­но с авгу­ста до октяб­ря. К это­му вре­ме­ни в Орен­бург сте­ка­лись кара­ва­ны из Сред­ней Азии и даже из север­но­го Афга­ни­ста­на. Чего толь­ко не было на этом гро­мад­ном рын­ке! Золо­то и сереб­ро, араб­ские ска­ку­ны, хло­пок, шел­ко­вые и шер­стя­ные тка­ни, кара­куль, оре­хи, фрук­ты… Толь­ко в 1748–1755 годах с Орен­бург­ско­го мено­во­го дво­ра в рус­скую каз­ну посту­пи­ло око­ло 50 пудов золо­та и 4500 пудов сереб­ра.

Бухар­ские кара­ва­ны шли не толь­ко в Орен­бург, но еще в Орск и Тро­ицк. Кто-то уже в пер­вой поло­вине девят­на­дца­то­го века не поле­нил­ся — под­счи­тал, что каж­дое лето в эти горо­да при­бы­ва­ло око­ло 27 тысяч вер­блю­дов, гру­жен­ных дара­ми Восто­ка. В свою оче­редь баш­ки­ры вез­ли на мено­вой двор зер­но, скот, мед и пуш­ни­ну — нако­нец они узна­ли истин­ную цену мехам и мед­ве­жьим шку­рам. Ураль­ские каза­ки тор­го­ва­ли рыбой, кле­ем, каба­ньи­ми туша­ми и клы­ка­ми.

Так что вновь назна­чен­ный в 1833 году воен­ный губер­на­тор — гене­рал-адъ­ютант Васи­лий Алек­се­е­вич Перов­ский застал здесь кра­соч­ные, пест­рые кар­ти­ны народ­ной жиз­ни, раз­но­ли­кую и раз­но­языч­ную тол­пу. Это был тот самый Перов­ский, кото­рый все зор­ко под­ме­чал, с лету мог отли­чить дур­ное от хоро­ше­го. Одна­жды гене­рал, будучи в Уфе, при­люд­но похва­лил деда худож­ни­ка Несте­ро­ва, Ива­на Андре­еви­ча, в быт­ность того город­ским голо­вой: «Тебе, Несте­ров, надо быть голо­вой не здесь, а в Москве».

За дела Васи­лий Алек­се­е­вич взял­ся засу­чив рука­ва. В первую оче­редь занял­ся поли­ти­че­ски­ми ссыль­ны­ми — и нашел в этой части нема­ло нару­ше­ний закон­но­сти. Ого­во­рен­ных аре­стан­тов выпу­стил на сво­бо­ду, кому-то сни­зил срок заклю­че­ния, неко­то­рых пере­вел на воль­ные посе­ле­ния.

Как извест­но, в сен­тяб­ре 1833-го Пуш­кин нахо­дил­ся в Орен­бург­ском крае, куда он при­е­хал в поис­ках мате­ри­а­лов для буду­щей «Исто­рии Пуга­че­ва». Оста­но­вил­ся Алек­сандр Сер­ге­е­вич на заго­род­ной даче губер­на­то­ра у Архи­ерей­ско­го озе­ра, кото­рую снес­ли в совет­ское вре­мя. Перов­ский был настоль­ко оча­ро­ван поэтом, что отдал ему из сво­ей кан­це­ля­рии все бума­ги, каса­ю­щи­е­ся Пуга­че­ва.

В сопро­вож­де­нии чинов­ни­ка по осо­бым пору­че­ни­ям Васи­лий Алек­се­е­вич отпра­вил поэта в Берд­скую сло­бо­ду, где когда-то нахо­ди­лась став­ка само­зван­ца (в шут­ку пуга­чев­цы назы­ва­ли ее Моск­вой). Там Пуш­кин разыс­кал ста­рую казач­ку Бун­то­ву, с кото­рой жил в свое вре­мя Пуга­чев. «Ста­ру­ха в Бер­де» — так назы­ва­ет ее поэт в сво­их «Орен­бург­ских запи­сях» — рас­ска­за­ла ему мно­го любо­пыт­но­го и спе­ла несколь­ко пуга­чев­ских песен.

Об этой поезд­ке Алек­сандр Сер­ге­е­вич не пре­ми­нул рас­ска­зать Ната­лье Нико­ла­евне в пись­ме от 2 октяб­ря 1833 года уже из Бол­ди­на:

«В деревне Бер­де, где Пуга­чев про­сто­ял шесть меся­цев, имел я une bonne fortune — нашел 75-лет­нюю казач­ку, кото­рая пом­нит это вре­мя, как мы с тобою пом­ним 1830 год. Я от нее не отста­вал, вино­ват: и про тебя не поду­мал».

Когда роман был опуб­ли­ко­ван, одним из пер­вых полу­чил его от авто­ра Перов­ский.

«Посы­лаю тебе «Исто­рию Пуга­че­ва» в память про­гул­ки нашей в Бер­ды, — писал Пуш­кин в Орен­бург, — и еще 3 экзем­пля­ра — Далю, Пока­ти­ло­ву и тому охот­ни­ку… Жалею, что в Петер­бур­ге уда­лось нам встре­тить­ся толь­ко на бале. До сви­да­ния в сте­пях или над Ура­лом».

Пока­ти­лов — это ата­ман каза­чье­го вой­ска, «охот­ник» — инже­нер-капи­тан Артю­хов, а Даль — это Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль, рус­ский писа­тель и врач, зна­ме­ни­тый созда­тель «Тол­ко­во­го сло­ва­ря живо­го вели­ко­рус­ско­го язы­ка». В 1830‑х годах он пере­жи­вал твор­че­ский кри­зис и как бы решил начать все зано­во. Васи­лий Жуков­ский поре­ко­мен­до­вал Даля сво­е­му дру­гу Перов­ско­му, и теперь он слу­жил в лич­ном шта­бе гене­рал-губер­на­то­ра и был тем самым чинов­ни­ком по осо­бым пору­че­ни­ям, с кото­рым Пуш­кин ездил в Бер­ды.

Посыл­ку с кни­га­ми Васи­лий Алек­се­е­вич полу­чил в 1835‑м, когда голо­ва его была заня­та неве­ро­ят­но заман­чи­вым про­ек­том. В свое вре­мя он навел поря­док в воен­ном кор­пу­се, сто­яв­шем в горо­де и окрест­но­стях. С само­го нача­ла его не устра­и­ва­ли усло­вия, в кото­рых содер­жа­лось Баш­ки­ро-меще­ряк­ское вой­ско, нахо­див­ше­е­ся в его под­чи­не­нии. Этим вой­ском Перов­ский, «отец сол­да­там», очень доро­жил. Он не пона­слыш­ке знал о храб­ро­сти и бое­вых каче­ствах вои­нов-баш­кир.

В Оте­че­ствен­ной войне 1812 года, участ­ни­ком кото­рой был Перов­ский, вое­ва­ли 28 баш­кир­ских и 2 мишар­ских пол­ка, пока­зав­шие чуде­са геро­из­ма, а в Боро­дин­ской бит­ве, во вре­мя кото­рой Васи­лий Алек­се­е­вич был взят в плен, гене­рал Ермо­лов с бата­льо­ном Уфим­ско­го пехот­но­го пол­ка и Орен­бург­ским дра­гун­ским пол­ком пошел в контр­ата­ку.

Еще в 1798 году в Баш­ки­рии была вве­де­на кан­тон­ная систе­ма управ­ле­ния, баш­ки­ры и миша­ри были пере­ве­де­ны в воен­но-каза­чье сосло­вие. Создан­ное тогда же Баш­кир­ско-меще­ряк­ское вой­ско в основ­ном исполь­зо­ва­лось для охра­ны Орен­бург­ской погра­нич­ной линии, про­хо­див­шей от реки Тобол до Кас­пий­ско­го моря. Фак­ти­че­ски баш­кир­ские пол­ки ста­ли частью рус­ской армии, они сра­жа­лись в рус­ско-турец­кой войне 1828–1829 годов (Перов­ский тоже в ней участ­во­вал), Крым­ской, ходи­ли в похо­ды и экс­пе­ди­ции в Сред­нюю Азию.

В 1798–1849 годах баш­ки­ры и миша­ри еже­год­но посы­ла­ли на погра­нич­ную линию до 5,5 тыся­чи чело­век. Лет­ние и зим­ние сбо­ры про­дол­жа­лись до полу­го­да. Мало того, что служ­бу вой­ско нес­ло за свой счет — при­ез­жая в Орен­бург, слу­жи­лые ино­род­цы, не имев­шие в горо­де ника­ко­го при­ста­ни­ща, вынуж­де­ны были еще пла­тить за про­жи­ва­ние на посто­я­лом дво­ре!

Воз­му­щен­ный Перов­ский решил покон­чить с этим раз и навсе­гда. 20 апре­ля 1836 года из управ­ле­ния Орен­бург­ско­го воен­но­го губер­на­то­ра ухо­дит цир­ку­ляр­ное пись­мо, адре­со­ван­ное кан­тон­ным началь­ни­кам. В нем Перов­ский сооб­ща­ет о сво­ем наме­ре­нии

«при­сту­пить, как ско­ро откро­ет­ся к тому воз­мож­ность и отыс­ка­ны будут сред­ства, к постро­е­нию обще­ствен­но­го баш­кир­ско­го посто­я­ло­го дво­ра или Кара­ван-сарая, в кото­ром мог бы оста­нав­ли­вать­ся со все­ми удоб­ства­ми каж­дый баш­кир и меще­ряк без вся­кой пла­ты».

«С пред­ла­га­е­мым Кара­ван-сара­ем соеди­не­ны будут и дру­гие обще­ствен­ные по вой­ску заве­де­ния, — пишет Васи­лий Алек­се­е­вич. — А меж­ду про­чим я счи­таю необ­хо­ди­мым воз­двиг­нуть тут же вой­ско­вую собор­ную камен­ную мечеть, дабы дать при­ез­жим сюда мусуль­ма­нам все сред­ства к точ­но­му соблю­де­нию и испол­не­нию обря­дов их испо­ве­да­ния. Изве­щая об этом по вой­ску, при­гла­шаю я зажи­точ­ных баш­кир и меще­ря­ков вспо­мо­ще­ство­вать мне при постро­е­нии упо­мя­ну­той мече­ти доб­ро­воль­ны­ми пожерт­во­ва­ни­я­ми. Мул­ла Абдул­ла Давлет­шин, снаб­жен­ный от меня осо­бы­ми вида­ми и сбор­ной шну­ро­вой кни­гой, име­ет пору­че­ние объ­е­хать все баш­кир­ские, меще­ряк­ские кан­то­ны и соби­рать доб­ро­воль­ные взно­сы еди­но­вер­цев сво­их, запи­сы­вая каж­дое при­но­ше­ние в кни­гу за под­пи­сью пода­я­те­ля. Во избе­жа­ние вся­ких неумест­ных тол­ков, нелиш­ним счи­таю еще при­со­во­ку­пить, что при­но­ше­ния эти совер­шен­но зави­сят от воли каж­до­го мусуль­ма­ни­на и что ника­ких при­нуж­де­ний в этом отно­ше­нии со сто­ро­ны стар­ших и началь­ни­ков делать не сле­ду­ет».

Уже 21 апре­ля при­пи­сан­ный к вой­ску мул­ла Абдул­ла Давлет­шин, полу­чив пред­пи­са­ние от Перов­ско­го, отпра­вил­ся в свое нелег­кое путе­ше­ствие. Забе­гая впе­ред, ска­жу, что из поезд­ки он вер­нул­ся лишь к осе­ни 1838 года, то есть спу­стя почти два года. Из-за даль­но­сти рас­сто­я­ния он не смог попасть толь­ко в три юрта (дерев­ни) 11-го баш­кир­ско­го кан­то­на. Все­го ему уда­лось собрать (в пере­рас­че­те на ассиг­на­ции) 15895 руб­лей 95 копе­ек, за что он полу­чил от губер­на­то­ра 500 руб­лей воз­на­граж­де­ния.

Летом того же года посту­пи­ли пожерт­во­ва­ния от 12 казах­ских родов Внут­рен­ней орды, пра­ви­тель кото­рой хан Джан­гер лич­но пожерт­во­вал 1500 руб­лей, а все­го посту­пи­ло 9512 руб­лей 90 копе­ек золо­той и сереб­ря­ной моне­той. По кур­су того вре­ме­ни один рубль сереб­ром рав­нял­ся при­мер­но 3,5 руб­лям ассиг­на­ци­я­ми.

За те два года, что мул­ла Давлет­шин изно­сил свой бухар­ский халат, в кровь стер ноги, почер­нел от солн­ца и вет­ра, но вер­нул­ся живой-здо­ро­вый, ни разу не под­верг­шись опас­но­сти (Аллах его хра­нил), в жиз­ни Перов­ско­го про­изо­шли вся­кие важ­ные собы­тия. Во-пер­вых, про­яс­нил­ся вопрос финан­си­ро­ва­ния строй­ки. По Высо­чай­шей воле в его рас­по­ря­же­ние была предо­став­ле­на часть баш­кир­ско­го обще­ствен­но­го капи­та­ла, куда посту­па­ла одна треть сум­мы от про­да­жи баш­кир­ских земель, а так­же дохо­ды от лес­ных опе­ра­ций — про­да­жи пота­ша и шад­ри­ка, леса. Эти день­ги шли через Баш­ки­ро-меще­ряк­ское вой­ско.

Так­же для Кара­ван-сарая были направ­ле­ны сред­ства из Орен­бург­ской поч­то­вой кон­то­ры, их соби­ра­ли за пере­воз­ки «почт и эста­фет» с содер­жа­те­лей поч­то­вых стан­ций. Во-вто­рых, Васи­лий Алек­се­е­вич опре­де­лил­ся с про­ек­том. Пер­вый заказ был сде­лан через попе­чи­те­ля Казан­ско­го учеб­но­го окру­га М.Н. Муси­на-Пуш­ки­на. Ему губер­на­тор послал «про­грам­му» — каким ему видел­ся буду­щий Кара­ван-сарай:

«…дом для вой­ско­вой кан­це­ля­рии баш­кир­ско­го вой­ска, мечеть с мина­ре­том, поме­ще­ние для при­ез­жа­ю­щих в Орен­бург баш­кир­ских чинов­ни­ков и ниж­них чинов, мастер­ские. Все эти стро­е­ния долж­ны быть камен­ные, и назна­че­ние их застав­ля­ет желать, что­бы наруж­ная архи­тек­ту­ра при­бли­жа­лась сколь воз­мож­но к ази­ат­ско­му вку­су».

Мусин-Пуш­кин пере­дал пись­мо архи­тек­то­ру М. Коринф­ско­му, и уже через пару недель эскиз­ный про­ект лежал на сто­ле у Перов­ско­го. Види­мо, он не удо­вле­тво­рил послед­не­го, посколь­ку «даже мечеть слиш­ком похо­жа на хри­сти­ан­ский храм». Ту же про­грам­му Васи­лий Алек­се­е­вич отпра­вил по ста­рой друж­бе Алек­сан­дру Пав­ло­ви­чу Брюл­ло­ву, кото­рый и «выиг­рал кон­курс».

Алек­сандр Брюл­лов, архи­тек­тор Его Вели­че­ства, был бра­том зна­ме­ни­то­го живо­пис­ца Кар­ла Брюл­ло­ва. В Орен­бург­ском музее изоб­ра­зи­тель­ных искусств хра­нит­ся порт­рет Перов­ско­го кисти неиз­вест­но­го худож­ни­ка. Сотруд­ни­ки музея пред­по­ла­га­ли, что его вполне мог напи­сать сам Карл Брюл­лов. Вози­ли полот­но на экс­пер­ти­зу в Санкт-Петер­бург, но автор­ство так и не было уста­нов­ле­но. Такие вот дру­зья были у Перов­ско­го, что не уди­ви­тель­но при его про­ис­хож­де­нии.

Васи­лий Алек­се­е­вич был одним из вне­брач­ных детей гра­фа Алек­сея Кирил­ло­ви­ча Раз­умов­ско­го и Марии Михай­лов­ны Собо­лев­ской (впо­след­ствии гене­раль­ши Дени­сье­вой). Родил­ся он в 1795 году, в 1811‑м окон­чил Мос­ков­ский уни­вер­си­тет, затем шко­лу колон­но­во­жа­тых в чине пра­пор­щи­ка. Один из его бра­тьев, Алек­сей Алек­се­е­вич, про­сла­вил­ся на лите­ра­тур­ном попри­ще под псев­до­ни­мом Анто­ний Пого­рель­ский. Одно из самых извест­ных его про­из­ве­де­ний — сказ­ка «Чер­ная кури­ца, или Под­зем­ные жите­ли». Дру­гой, Лев Алек­се­е­вич, был круп­ным госу­дар­ствен­ным дея­те­лем, неко­то­рое вре­мя слу­жил мини­стром внут­рен­них дел.

Что каса­ет­ся «любез­ней­ше­го Алек­сандра» (так обра­ща­ет­ся губер­на­тор к Брюл­ло­ву в одном из писем), по его про­ек­там было постро­е­но нема­ло заме­ча­тель­ных зда­ний, сре­ди кото­рых Пул­ков­ская обсер­ва­то­рия, Пет­ро­пав­лов­ская люте­ран­ская цер­ковь, Михай­лов­ский театр, Гвар­дей­ский штаб на Двор­цо­вой пло­ща­ди, лет­ний дво­рец вели­ко­го кня­зя Миха­и­ла Пав­ло­ви­ча близ Пав­лов­ска. Он — автор памят­ни­ков Ерма­ку в Сиби­ри и Дмит­рию Дон­ско­му на Кули­ко­вом поле.

Если в сво­ем пер­вом пись­ме Перов­ский пре­ду­пре­жда­ет дру­га о том, что «зада­ча доволь­но труд­ная, быть может, по огра­ни­чен­но­сти места», то уже через месяц, веро­ят­но, усты­див­шись того, что он «стес­ня­ет талант…, назна­чая ему чис­ло сажен…», сооб­ща­ет о сво­ем реше­нии стро­ить Кара­ван-сарай за горо­дом:

«… места — сколь­ко душе тво­ей угод­но; одно­го толь­ко не теряй из виду: мечеть долж­на быть по озна­чен­но­му на плане направ­ле­нию. Мате­ри­а­лы здесь деше­вы, но чрез­вы­чай­но доро­ги рабо­чие и осо­бен­но масте­ра; в этом отно­ше­нии про­шу тебя соблю­сти воз­мож­ную эко­но­мию. Если бы ты потру­дил­ся дело устро­ить так, что в быт­ность мою в Петер­бур­ге мог я пред­ста­вить план госу­да­рю в нача­ле янва­ря…»

Во вто­рой поло­вине янва­ря 1837 года Перов­ский и Даль при­бы­ли в сто­ли­цу. 19-го про­ект Кара­ван-сарая был под­пи­сан Нико­ла­ем I. Еще какие-то дела задер­жа­ли их в Петер­бур­ге. 27 янва­ря состо­я­лась роко­вая для Пуш­ки­на дуэль. Узнав об этом 28-го, Вла­ди­мир Ива­но­вич кинул­ся на Мой­ку, где оста­вал­ся у изго­ло­вья уми­ра­ю­ще­го поэта до его послед­не­го вздо­ха. Не состо­я­лось обе­щан­ное сви­да­ние «в сте­пях или над Ура­лом». С тех пор Даль носил, не сни­мая, пер­стень-талис­ман Пуш­ки­на, пере­дан­ный ему Ната­льей Нико­ла­ев­ной вме­сте с про­стре­лен­ным сюр­ту­ком.

Целый год про­шёл в под­го­тов­ке. Спе­ци­аль­но назна­чен­ные из пол­ков и кан­то­нов баш­ки­ры зани­ма­лись достав­кой строй­ма­те­ри­а­лов. Дере­во сплав­ля­ли из Баш­ки­рии по Сак­ма­ре, камень и известь вози­ли с Гре­бен­ской горы, что в 20 вер­стах от Орен­бур­га. Так­же были сде­ла­ны запа­сы кир­пи­ча, угля и маяч­но­го кам­ня.

В кон­це мая 1838-го при­сту­пи­ли к стро­и­тель­ству. В архи­ве сохра­ни­лись дан­ные об уча­стии в этом гран­ди­оз­ном пред­при­я­тии баш­кир и миша­рей за отдель­ные меся­цы 1838–1840 годов. Напри­мер, в июле 1838-го рабо­та­ли 430 кон­ных чело­век и 189 пеших, в июне 1839-го — 668 кон­ных и 270 пеших, в авгу­сте 1840-го — 859 кон­ных и 281 пеший. В отдель­ные меся­цы Кара­ван-сарай воз­во­ди­ли более тыся­чи баш­кир. Это была тяже­лая и чер­ная рабо­та.

По сме­те, состав­лен­ной Брюл­ло­вым, тре­бо­ва­лось более 800 тысяч руб­лей. Перов­ско­му спер­ва уда­лось сокра­тить эту сум­му боль­ше чем вдвое — преж­де все­го за счет исполь­зо­ва­ния мест­ных мате­ри­а­лов. На фев­раль 1845 года все­го было израс­хо­до­ва­но 295034 руб­ля — почти в три раза мень­ше, чем было преду­смот­ре­но Брюл­ло­вым. Баш­ки­рам и миша­рям пла­ти­ли мень­ше, чем обыч­ным наём­ным рабо­чим. За 1838–1840 годы им было запла­че­но 1483 руб­ля 28 копе­ек сереб­ром.

Чуть доро­же обо­шлись золо­чё­ная хру­сталь­ная люст­ра на 72 све­чи и восемь настен­ных све­тиль­ни­ков, а так­же запас­ной хру­сталь к ним, зака­зан­ные Перов­ским в Петер­бур­ге в англий­ском мага­зине «Никольс и Плин­ке». На внут­рен­нюю позо­ло­ту мече­ти ушла тыся­ча руб­лей сереб­ром. Вызо­ла­чи­ва­ли храм арза­мас­ские умель­цы. Шпи­ли для мече­ти и мина­ре­та были куп­ле­ны у мос­ков­ско­го куп­ца Мака­ру­хи­на коман­ди­ром свод­но­го каза­чье­го пол­ка Орен­бург­ско­го отдель­но­го кор­пу­са под­пол­ков­ни­ком Наза­ро­вым. Отде­лы­ва­ли и укра­ша­ли мечеть и мина­рет искус­ные рус­ские масте­ра. Руко­во­ди­ли рабо­та­ми воен­ные инже­не­ры Орен­бург­ско­го отдель­но­го кор­пу­са.

Стро­и­тель­ство основ­но­го зда­ния было закон­че­но к 1842 году, но уже в 1841‑м на верх­нем эта­же раз­ме­сти­лась кан­це­ля­рия коман­ду­ю­ще­го Баш­ки­ро-меще­ряк­ским вой­ском, полу­чи­ли жильё чинов­ни­ки и коман­да баш­кир в 50 чело­век, при­быв­ших для несе­ния служ­бы.

В архи­ве сохра­нил­ся план Кара­ван-сарая без даты, иссле­до­ва­те­ли отно­сят его к сере­дине 50‑х годов девят­на­дца­то­го века. На нём вто­рой этаж занят управ­ле­ни­ем Баш­ки­ро-меще­ряк­ско­го вой­ска, в том чис­ле квар­ти­ра­ми «заве­ды­ва­ю­ще­го баш­ки­ра­ми», стар­ше­го адъ­ютан­та и совет­ни­ка. На пер­вом эта­же нахо­ди­лись, поми­мо вся­ких служб и управ­ле­ний, поме­ще­ния стар­ше­го аху­на и азан­чея, ком­на­ты для баш­кир­ских маль­чи­ков-чер­теж­ни­ков и обу­чав­ших­ся в уезд­ном и при­ход­ских учи­ли­щах Орен­бур­га. На плане так­же ука­за­ны казар­ма для кара­уль­ной и орди­нар­че­ской коман­ды и общая баш­кир­ская кух­ня.

Соглас­но замыс­лу Перов­ско­го, было преду­смот­ре­но все, вплоть до таких мело­чей, как ком­на­та для хра­не­ния гео­де­зи­че­ских инстру­мен­тов, чула­ны и рети­ра­ды (туа­ле­ты). Не были забы­ты «холод­ныя служ­бы» — лед­ни­ки, конюш­ни, коров­ник, карет­ни­ки, сараи для дров, нахо­див­ши­е­ся в осо­бых — чёр­ных — дво­рах. К ним мож­но было вый­ти через арки пер­во­го эта­жа.

Все­об­щая радость по пово­ду окон­ча­ния основ­ных работ (внут­рен­няя отдел­ка мече­ти и обли­цов­ка мина­ре­та израз­ца­ми про­дол­жа­лась до 1846 года) была омра­че­на при­бы­ти­ем из Петер­бур­га фельдъ­еге­ря с ука­зом царя об осво­бож­де­нии Перов­ско­го от обя­зан­но­стей гене­рал-губер­на­то­ра. При­чи­на уволь­не­ния кры­лась в тра­ги­че­ском исхо­де воен­но­го похо­да в Хиву в 1839–1840 годах, когда уце­ле­ла лишь поло­ви­на экс­пе­ди­ции.

Тор­же­ствен­ное откры­тие Кара­ван-сарая и освя­ще­ние мече­ти состо­я­лись уже при новом воен­ном губер­на­то­ре В.А. Обру­че­ве 30 авгу­ста 1846 года. В Орен­бург при­бы­ли муф­тий Габ­дел­ва­х­ид Сул­та­нов из Уфы, 300 мусуль­ман­ских свя­щен­ни­ков, началь­ни­ки кан­то­нов.

Мечеть и мина­рет пора­жа­ли вооб­ра­же­ние. Они сто­я­ли отдель­но друг от дру­га, как это было при­ня­то в ран­ний мусуль­ман­ский пери­од. Мече­ти Брюл­лов при­дал фор­му тирмэ (так назы­ва­лась юрта ста­рей­ши­ны, кото­рая ста­ви­лась в сере­дине лет­не­го баш­кир­ско­го аула). К тако­му заклю­че­нию при­шёл в 60‑х годах про­шло­го века извест­ный архи­тек­тор, про­фес­сор Барый Гиба­то­вич Кали­мул­лин, напи­сав­ший о Кара­ван-сарае малень­кую, но бес­цен­ную книж­ку. Он счи­тал, что вооб­ще в ансам­бле Кара­ван-сарая отра­же­на схе­ма лет­не­го аула. По пре­да­нию, баш­ки­ры хоте­ли это­го с само­го нача­ла, и, воз­мож­но, это их жела­ние каким-то обра­зом ста­ло извест­но архи­тек­то­ру.

Брюл­лов смог силой сво­е­го талан­та про­чув­ство­вать и степь, и баш­кир, и пред­на­зна­че­ние объ­ек­та — слу­жить домом для вои­нов. Ведь в нем явствен­но про­сту­па­ют очер­та­ния фор­та, воен­но­го укреп­ле­ния. Брюл­лов пре­крас­но знал баш­кир­ский фольк­лор. Мечеть он укра­сил орна­мен­том в виде зна­ков инте­гра­ла и запя­тых. Все вос­хи­ща­ло в хра­ме: мра­мор­ные сте­ны, на кото­рых золо­той араб­ской вязью были начер­та­ны выбран­ные муф­ти­ем изре­че­ния из Кора­на, стрель­ча­тые окна с ажур­ны­ми пере­плё­та­ми и вит­ра­жа­ми, самая верх­няя часть купо­ла, где на синем фоне сия­ли золо­том солн­це, полу­ме­ся­цы и звез­ды.

Пре­кра­сен был и мина­рет — почти 39-мет­ро­вая трехъ­ярус­ная баш­ня, выло­жен­ная белы­ми израз­ца­ми. Наверх вела вин­то­об­раз­ная камен­ная лест­ни­ца из 136 сту­пе­ней. Быть может, кто-то под­ни­мал­ся сюда и в тот дале­кий день, отсчи­ты­вая про себя еще не выло­щен­ные сту­пень­ки, что­бы с вер­хо­ту­ры огля­деть все окрест. А вокруг была голая степь.

Созда­ние пей­заж­но­го пар­ка вокруг Кара­ван-сарая было запла­ни­ро­ва­но еще во вре­мя про­ек­ти­ро­ва­ния. Заклад­ка сада осу­ществ­ля­лась в 1852–1855 годах. Дере­вья и кустар­ни­ки достав­ля­ли с бли­жай­ших баш­кир­ских лес­ных дач, но не бли­же, чем за 100 верст. Хвой­ные дере­вья бра­ли из Стер­ли­та­мак­ско­го уез­да, из род­ных аулов баш­ки­ры вез­ли ураль­скую лист­вен­ни­цу, вязы, кара­га­чи, липы, кле­ны, кру­ши­ну, сирень, жимо­лость.

Все это выса­жи­ва­лось под руко­вод­ством опыт­но­го садов­ни­ка Лебе­де­ва (имя и отче­ство неиз­вест­ны). На чужой поч­ве рас­те­ния при­ни­ма­лись пло­хо, мно­го их посох­ло. Тогда под­са­жи­ва­ли новые, све­жие. Пло­хо было с водой, кото­рую вози­ли в боч­ках с Архи­ерей­ско­го озе­ра, что в полу­то­ра вер­стах от Кара­ван-сарая. Несмот­ря на это, сад нахо­дил­ся в исправ­ном состо­я­нии, а со вре­ме­нем пре­вра­тил­ся в рос­кош­ный оазис. Так он выгля­дит на рисун­ке 1876 года. Осо­бен­но хорош он был вес­ной, когда цве­ли сирень и жимо­лость.

Парк счи­тал­ся един­ствен­ным в Орен­бур­ге. В 1870‑е город­ские вла­сти согла­си­лись пустить сюда воду из водо­про­во­да, про­ве­ли тру­бы, и сад еще боль­ше раз­рос­ся, гуля­ние в нем было радо­стью, но пус­ка­ли туда толь­ко «чистую» пуб­ли­ку. В 1908 году исто­рик П.Н. Стол­пян­ский писал:

«Из дев­ствен­ных тогда лесов Баш­ки­рии при­во­зи­ли боль­шие сос­ны, их пере­во­зи­ли в боль­ших кад­ках, за ними, оче­вид­но, тща­тель­но уха­жи­ва­ли, и они дожи­ли до наших дней».

На город­ской кар­те 1926 года парк Кара­ван-сарая обо­зна­чен как сад Проф­со­ю­зов, сосед­ству­ю­щий с пар­ком Кар­ла Либ­к­нех­та. В 1928‑м над садом и самим Кара­ван-сара­ем навис­ла угро­за. Како­му-то иди­о­ту при­шла идея соеди­нить два зеле­ных участ­ка и постро­ить там ста­ди­он. До это­го на месте захо­ро­не­ния 37 баш­кир­ских и татар­ских крас­ных пар­ти­зан зали­ли каток. Была сне­се­на огра­да перед мина­ре­том и разо­бран фон­тан внут­ри баш­ни. Как ни уди­ви­тель­но, без­об­ра­зия пре­кра­ти­лись бла­го­да­ря твер­дой пози­ции кол­лек­ти­ва Баш­кир­ско­го пед­тех­ни­ку­ма, раз­ме­стив­ше­го­ся тогда в зда­нии Кара­ван-сарая.

А вооб­ще с 1865 года, когда была упразд­не­на кан­тон­ная систе­ма управ­ле­ния и рас­пу­ще­но Баш­ки­ро-меще­ряк­ское вой­ско, Кара­ван-сарай начи­на­ет терять свое пер­во­на­чаль­ное назна­че­ние — это после столь­ких дней бла­го­ден­ствия. Ведь был еще вто­рой пери­од управ­ле­ния Перов­ско­го (1851–1857 годы), когда, быть может, он уже не был таким энер­гич­ным, как два­дцать лет назад, но по-преж­не­му любил звать к себе вре­мя от вре­ме­ни сол­дат-кура­и­стов, чтоб те ему напе­ли сочи­нен­ную для него мело­дию, кото­рую в наро­де так и про­зва­ли: «Перов­ский» и пре­вра­ти­ли в танец вои­на и охот­ни­ка, в танец доб­ле­сти.

Шло вре­мя, меня­лась исто­рия. Кара­ван-сарай пере­хо­дил из рук в руки. Губерн­ские при­сут­ствен­ные места сме­ни­лись после Фев­раль­ской рево­лю­ции рези­ден­ци­ей комис­са­ра Вре­мен­но­го пра­ви­тель­ства, в нояб­ре 1917-го тут побы­ва­ли боль­ше­ви­ки, а вслед за ними ата­ман Дутов. В фев­ра­ле 1918-го по ука­за­нию Лени­на народ­ный комис­са­ри­ат по делам наци­о­наль­но­стей при­нял декрет о пере­да­че Кара­ван-сарая «в пол­ное рас­по­ря­же­ние баш­кир­ско­го тру­до­во­го наро­да».

С 1921 по 1936 год в зда­нии рабо­тал Баш­кир­ский педа­го­ги­че­ский тех­ни­кум, под­го­то­вив­ший мно­го кад­ров для школ рес­пуб­ли­ки. Потом сюда въе­ха­ло воен­ное ведом­ство, в 1960‑м — Управ­ле­ние гео­ло­гии.

В насто­я­щее вре­мя Кара­ван-сарай, ока­зав­ший­ся теперь фак­ти­че­ски в цен­тре горо­да, сто­ит весь в лесах — идет рестав­ра­ция. Какой будет даль­ней­шая судь­ба наци­о­наль­ной свя­ты­ни?

В 1932‑м, как и боль­шин­ство хра­мов, мечеть была закры­та и пере­да­на тех­ни­ку­му под обще­жи­тие. В 1954‑м в ней устро­и­ли пла­не­та­рий. На все Божья воля. По сло­вам дирек­то­ра Музея исто­рии Орен­бур­га Розы Пет­ров­ны Чуба­ре­вой, во вре­мя рестав­ра­ци­он­ных работ выяс­ни­лось: бла­го­да­ря тому, что в пла­не­та­рии была соору­же­на небес­ная сфе­ра, закры­вав­шая всю кра­со­ту, рос­пи­си и леп­ни­на пре­крас­но сохра­ни­лись. В нача­ле 90‑х мечеть вер­ну­ли веру­ю­щим.

*****

Заез­жие рус­ские худож­ни­ки не мог­ли спо­кой­но прой­ти мимо него. Изоб­ра­же­ния Кара­ван-сарая мож­но най­ти и в Рус­ском Музее, и в Исто­ри­че­ском, есть они и в Орен­бург­ском област­ном музее изоб­ра­зи­тель­ных искусств, и в Наци­о­наль­ном музее РБ. Его люби­ли рисо­вать ссыль­ные.

Мно­гие баш­кир­ские поэты — и про­шло­го, и нынеш­ние — напи­са­ли сти­хи, посвя­щен­ные Кара­ван-сараю. Такие, как Шай­х­за­да Бабич, Хабибул­ла Габи­тов, Равиль Бик­ба­ев, Ирек Кинья­бу­ла­тов.

Воз­ле его стен про­во­ди­ли часы отдох­но­ве­ния палом­ни­ки, совер­шав­шие хадж в свя­тые места. Отсю­да они хоро­шо виде­ли, куда им сле­ду­ет идти — Кара­ван-сарай сто­ит лицом к Мек­ке. На обрат­ной доро­ге тоже оста­нав­ли­ва­лись здесь — ведь они были почти у себя дома.

Автор: Раши­да Крас­но­ва

Источ­ни­ки:

• «Уфим­ские ведо­мо­сти», 29.04.2026.
• Жур­нал «Уфа», №7, июль 2006.