Жизнь своим чередом. Зарисовки нравов и быта жителей Оренбурга и уезда

В мате­ри­а­ле для «Орен­бург­ской неде­ли» (№ 33, 2012) А. Исков­ский рас­ска­зы­вал о жиз­ни орен­бург­ских сел кон­ца XIX века. Автор подроб­но опи­сал борь­бу кре­стьян с дву­мя глав­ны­ми беда­ми — пожа­ра­ми и пьян­ством, вклю­чая вве­де­ние «народ­но­го отрезв­ле­ния» в селе Була­нов­ка с систе­мой штра­фов за нару­ше­ние трез­во­сти.

Осо­бый инте­рес пред­став­ля­ют зари­сов­ки из пере­пи­си насе­ле­ния 1897 года: курьез­ные диа­ло­ги с кре­стья­на­ми, суе­вер­ные стра­хи ста­ро­ве­ров перед «анти­хри­сто­вой пере­пи­сью», а так­же тро­га­тель­ные исто­рии вро­де дол­го­жи­тель­ни­цы Софьи­хи, само­сто­я­тель­но вед­шей хозяй­ство в 104 года. Мате­ри­ал соче­та­ет исто­ри­че­скую досто­вер­ность с живым повест­во­ва­тель­ным сти­лем.

*****

Город­ская и сель­ская жизнь во все вре­ме­на отли­ча­лись друг от дру­га. Более века назад (хотя и сей­час оста­лись замет­ны­ми мно­гие чер­ты тра­ди­ци­он­но­го укла­да жиз­ни) в селах и дерев­нях, хуто­рах и на высел­ках было две напа­сти: пожа­ры и пьян­ство. Тут ведь как — неуро­жай мож­но пере­жить, саран­чу и кобыл­ку тоже, сми­рить­ся с гибе­лью ско­та от сапа и чумы. Но если гиб­нет в пла­ме­ни дом, то ведь не один, а десят­ки…

Житель­ни­ца Орен­бур­га. Фото мастер­ской М.Я. Гер­ма­на, око­ло 1915 года

Народ­ное отрезв­ле­ние

Кры­ши соло­мен­ные, избы бре­вен­ча­тые, пле­тень из ивня­ка… Горе­ли синим пла­ме­нем дерев­ни и села, но и тут нахо­дил­ся выход. Всем миром соби­ра­ли день­ги пого­рель­цам на дома и про­пи­та­ние, через газе­ты соби­ра­ли вещи и высы­ла­ли нуж­да­ю­щим­ся. Вос­ста­нав­ли­ва­лись хозяй­ства, и жизнь шла сво­им чере­дом. Это если было кому вос­ста­нав­ли­вать. Пили горь­кую мужи­ки по дерев­ням, люби­ли «казен­ку» при­хва­тить с собой в поле, на рыбал­ку и охо­ту… Упи­ва­лись до смер­ти, даже мест­ный уряд­ник ука­зы­вал при­чи­ну: «от чрез­мер­но­го упо­треб­ле­ния вина». Вином в ста­ри­ну назы­ва­лись все алко­голь­ные напит­ки, кро­ме пива, кото­рое тогда было не таким, как сей­час.

К сло­ву ска­зать, в Орен­бург­ской губер­нии с 1894 года была вве­де­на казен­ная тор­гов­ля вином. До это­го вре­ме­ни в раз­ных селе­ни­ях, обыч­но круп­ных и тор­го­вых, про­да­ва­ли и вод­ку, и вино в трак­ти­рах, погре­бах, лав­ках. А тут вве­ли госу­дар­ствен­ную моно­по­лию на тор­гов­лю креп­ки­ми напит­ка­ми. На селе по-раз­но­му отре­а­ги­ро­ва­ли на ново­вве­де­ние. Кто остал­ся дово­лен, а кто и нет. Поче­му? Ответ прост: одним это было выгод­но, дру­гим нет. Кто побед­нее, про­явил удо­воль­ствие, кто побо­га­че и вла­дел вин­ной лав­кой, конеч­но же, брюз­жал и выис­ки­вал спо­со­бы не пла­тить акциз.

Более 800 жите­лей села Пет­ров­ско­го Бело­зер­ской воло­сти (ныне Шар­лык­ский рай­он. — Ред.) в октяб­ре 1895 года на схо­де мирян про­си­ли началь­ство вооб­ще закрыть «соблаз­ни­тель­ную» казен­ную лав­ку. Бед­не­ли хле­бо­паш­цы с каж­дым годом, от уро­жая к уро­жаю, а при­чи­ну виде­ли в пьян­стве. Гово­ри­ли, что у здеш­них мужи­ков вод­ки боль­ше, чем хле­ба.

Була­нов­ские жите­ли (дру­гое назва­ние села — Китай-ям) ина­че отре­а­ги­ро­ва­ли на изме­не­ние тор­гов­ли «казен­кой». В авгу­сте того же года они при­ня­ли «обще­ствен­ный при­го­вор», каса­ю­щий­ся всех жите­лей села: отка­зать­ся от злост­но­го упо­треб­ле­ния вина, посе­щать цер­ковь в празд­ни­ки, соблю­дать вос­крес­ные дни, а за моло­де­жью при­смат­ри­вать для сохра­не­ния тра­ди­ций, не давать им соби­рать­ся по вече­рам с вином и огра­дить деву­шек от пья­ных пар­ней. Уста­но­ви­ли и штра­фы, для поль­зы мир­ско­го, то бишь сель­ско­го обще­ства: по 50 копе­ек в пер­вый раз за несо­блю­де­ние пра­вил и по три руб­ля во вто­рой раз. При­чем из чис­ла сель­чан выбра­ны были доб­ро­воль­цы кто покреп­че, и штра­фы соби­ра­лись исправ­но.

Такое «народ­ное отрезв­ле­ние» лег­ко объ­яс­ни­мо. Мест­ные бабы уста­ли тас­кать сво­их мужи­ков домой из лавок. Еще и поис­кать их нуж­но было! В Була­нов­ке, селе не малень­ком, но и не таком уж и боль­шом, было шесть вин­ных лавок и один вин­ный склад. Так что у кре­стья­ни­на не воз­ни­ка­ло слож­но­стей с поис­ком завет­ной буты­ли, слож­нее было вер­нуть­ся домой на сво­их дво­их. После реше­ния о закры­тии в Була­нов­ке оста­лась лишь одна вин­ная лав­ка.

Осо­бен­но ста­ло замет­но сни­же­ние упо­треб­ле­ния вод­ки на селе в сва­деб­ную пору, в сен­тяб­ре — нояб­ре. Сва­дьбы на селе завсе­гда игра­лись после сбо­ра уро­жая и про­да­жи излиш­ков. Это в горо­де сва­деб­ные обря­ды совер­ша­лись круг­лый год. Горо­жа­нам уро­жай не сни­мать, знай тор­гуй или слу­жи при кон­то­ре. Да еще воен­ные с извест­ной регу­ляр­но­стью при­бы­ва­ли в Орен­бург, что уве­ли­чи­ва­ло зача­стую не столь­ко чис­ло сва­деб, сколь­ко коли­че­ство под­ки­ну­тых мла­ден­цев в при­ют св. Оль­ги…

Так вот, на сва­дьбу зажи­точ­ная кре­стьян­ская семья поку­па­ла до 20, а то и 30 ведер «кабац­ко­го зелья» из рас­че­та 1 вед­ро = 12 лит­ров. После вве­де­ния новых пра­вил тор­гов­ли бога­той сель­скую сва­дьбу ста­ли счи­тать, если поку­па­лось 3 — 5 ведер…

Об обед­не­нии сель­чан заго­во­ри­ли и кабат­чи­ки, ста­ли вспо­ми­нать, как рань­ше народ бога­че был. Мол, деды весе­лее были сво­их вну­чат. Пили, как про­стую воду, мед и креп­кое вино, вот и догу­ля­лись, допи­лись… Гру­стят кабат­чи­ки по вре­ме­нам, когда мужи­ки нес­ли в кабак «катень­ки» (сотен­ные ассиг­на­ции), а теперь их сыно­вья при­но­сят «крас­нень­кие» (10 руб­лей) и ред­ко «чет­верт­ной» (25 руб­лей). Вну­ки же идут с руб­ля­ми… А что им оста­ет­ся? Оста­лись лишь вос­по­ми­на­ния и отцов­ские недо­им­ки, бед­ность да город­ские болез­ни… Рань­ше в Орен­бург еха­ли тор­го­вать на пару дней, ну от силы на три… Спа­ли кре­стьяне под теле­гой, сто­ро­жи­ли покла­жу, оста­но­вить­ся было где, но берег­ли они каж­дую копей­ку. А теперь посто­я­лые дво­ры на каж­дой ули­це, при них же кабак да гуля­щие деви­цы. Соблазн для сель­ча­ни­на, что и гово­рить. Если не огра­бят, что слу­ча­лось чаще, неже­ли трез­вым вер­нуть­ся, так награ­дит такая моло­дая и весе­лая болез­нью непри­ят­ной. Дерев­ни и села вокруг Орен­бур­га очень стра­да­ли от это­го. В Була­нов­ке, Ново-Тро­иц­ком, Ново-Спас­ском, Васи­льев­ском и дру­гих селе­ни­ях моло­дых пар­ней и взрос­лых муж­чин мест­ный зем­ский врач не успе­вал выле­чи­вать, как они при­хо­ди­ли сно­ва.

В Орен­бур­ге жизнь тек­ла вро­де как по-город­ско­му, одна­ко ж люди в нем про­жи­ва­ли во мно­гом по-дере­вен­ски: име­ли хозяй­ство, коро­ву и коз, пти­цу. Конеч­но, в цен­тре горо­да, в 1‑й или 2‑й части, таких было немно­го, а вот на окра­и­нах сели­лись имен­но быв­шие кре­стьяне. И нра­вы там были про­стые, народ­ные. Даже поли­цей­ские опа­са­лись появ­лять­ся там в ноч­ное вре­мя, осо­бен­но в Новой Сло­бод­ке (за нынеш­ней ули­цей Пост­ни­ко­ва. — Ред.), а ноч­ной сто­рож так вооб­ще запи­рал­ся на замок в сто­рож­ке и не выхо­дил. Кри­чи — не кри­чи, а надей­ся на себя! Про­стой народ был негра­мот­ный, суе­вер­ный.

Открыт­ка «Типы Рос­сии», 1902 год

Пусть батюш­ка царь все зна­ет

Про­во­ди­лась в Орен­бур­ге в 1897 году одно­днев­ная пере­пись. По домам ходи­ли пере­пис­чи­ки из чис­ла мел­ких чинов­ни­ков и каде­тов, учи­те­лей и кон­тор­щи­ков, ино­гда в сопро­вож­де­нии поли­цей­ско­го, посколь­ку страш­но­ва­то было… Слу­ча­лись и курьез­ные исто­рии.

При­шел в дом пере­пис­чик, раз­ло­жил опрос­ные листы на сто­ле, при­го­то­вил перо и спра­ши­ва­ет:

— Нет ли в доме вре­мен­ных, или будет ли кто ноче­вать сего­дня?

Ему хозя­е­ва отве­ча­ют:

— Что вы, барин, изба­ви Бог, мы этим делом срам­ным не зани­ма­ем­ся, это вот насу­про­тив…

Еще был слу­чай. Пере­пис­чик при­шел в дом к ста­ри­ку 68 лет. Сели за стол. Ока­за­лось, что с ним про­жи­ва­ет замуж­няя дочь с детьми, а ее муж отдель­но от них. Нача­ли запи­сы­вать детей доче­ри. Тут ста­рик вздох­нул, пере­кре­стил­ся и ска­зал:

— От людей ута­им, а от Бога да от батюш­ки царя неча скры­вать: пиши, мил-барин, все по прав­де. У доче­ри моей пяте­ро детей, а по отче­ству они все раз­ные, пиши уж, мил-барин, по крест­ным отцам, пусть батюш­ка царь все зна­ет!

После этих слов от пере­жи­ва­ния за дочь ста­рик запла­кал…

В дру­гом доме в Новой сло­бод­ке, дверь откры­ла при­дур­ко­ва­тая девуш­ка-при­слу­га лет 16-ти. Она пока­за­лась пере­пис­чи­ку нераз­ви­той, и хихи­ка­ла при вопро­сах к хозя­е­вам. Когда же пере­пис­чик стал ухо­дить, задер­жа­ла его у две­ри и упа­ла ему в ноги, зары­да­ла и сквозь сле­зы ска­за­ла:

— Ваше бла­го­ро­дие, не хочу за Яшку идти, запи­ши­те меня за Петрянь­кой…

В домах татар пере­пис­чи­кам было лег­ко, хозя­е­ва-мусуль­мане охот­но дава­ли све­де­ния, но цели пере­пи­си не пони­ма­ли, как в основ­ном не пони­ма­ли и рус­ско­го язы­ка. Они дума­ли, что запи­си дела­ют, что­бы их кре­стить. После того, как пере­пис­чик закан­чи­вал рабо­ту, прак­ти­че­ски все гово­ри­ли одно и тоже:

— Ися рав­на, барин, живот кон­чим, а хре­стьян не будем.

А когда пере­пис­чик при­хо­дил в дом ста­ро­ве­ров-рас­коль­ни­ков, то собрать све­де­ния было очень труд­но. В одном доме жила ста­ру­ха-квар­ти­рант­ка, кото­рая во вре­мя опро­са моли­лась по ста­рин­ной еди­но­вер­че­ской кни­ге, не обра­щая вни­ма­ния на пере­пис­чи­ка. Хозяй­ка дома, пра­во­слав­ная, пояс­ни­ла:

— Она отма­ли­ва­ет­ся от Анти­хри­ста, счи­та­ет, пере­пись идет пото­му, что при­шло послед­нее вре­мя, и наро­дит­ся Анти­христ.

С тем пере­пис­чик и ушел…

Слу­ча­лось бывать пере­пис­чи­кам в очень бед­ных семьях. У кого гряз­но, а у кого и чисто, не в бед­но­сти дело. В такой дом-зем­лян­ку на Новых местах (Новострой­ка. — Ред.) при­шел пере­пис­чик. Вокруг бед­ность, но при­бра­но. Все домаш­ние про­мыш­ля­ют пода­я­ни­я­ми на папер­ти, а все­го живет людей до 45-ти… Хозяй­ка ока­за­лась при­вет­ли­вой, на вопро­сы отве­ча­ла искренне и даже поста­ви­ла мятый гряз­но­ва­тый само­вар на стол, пред­ло­жи­ла чаю. Ока­за­лось, муж жен­щи­ны — ума­ли­шен­ный, нахо­дит­ся в боль­ни­це, есть малень­кие дети на вос­пи­та­нии. Пере­пис­чи­ка так пора­зи­ла искрен­ность жен­щи­ны, ее скром­ное тер­пе­ние, что он захо­тел помочь ей. Решил он через газе­ту сооб­щить о нуж­да­ю­щей­ся жен­щине и собрать ей в помощь день­ги, кото­рые, кста­ти, поз­же ста­ли посту­пать в редак­цию. Для это­го был опуб­ли­ко­ван адрес: г. Орен­бург, Таш­кент­ская ул., № 19, Кло­ко­вой Парас­ке­ве Дмит­ри­евне…

После окон­ча­ния пере­пи­си выяс­ни­лось, что в Орен­бур­ге про­жи­ва­ет ста­ру­ха Софьи­ха 104 лет с сыном-вдов­цом, каза­ком Яко­вом Софьи­ным. Пере­пис­чик раз­го­ва­ри­вал с ней:

— Сколь­ко тебе, бабуш­ка, лет?

— Не знаю, дитят­ко. Думаю, что 99 годов, сосчи­тай-ка сам. На 33‑м году я вышла замуж, на 31‑м роди­ла сына Вась­ку, на 19‑м его жени­ла, 37 лет жила с Яшень­кой, три года с Мить­кой, да вот 12‑й год дожи­ваю с Вась­кой. Вот и счи­тай, батюш­ко, сколь­ко мне лет…

При этом Софьи­ха была бод­ра и вполне управ­ля­лась с домаш­ним хозяй­ством. Муж, на десять лет ее моло­же, дряхл и слаб, сам ходить не мог, и ему помо­га­ла ста­ру­ха Софьи­ха.

Пере­пись насе­ле­ния в селе про­во­дить ока­за­лось про­ще. Там все друг дру­га зна­ли, и чинов­ни­ка сопро­вож­дал сель­ский ста­ро­ста — с ним лег­че было начать раз­го­вор с посе­ля­на­ми. Слу­ча­лись и забав­ные диа­ло­ги. В одном селе счет­чик со ста­ро­стой при­шли в избу пожи­ло­го кре­стья­ни­на Ильи Сидо­ро­ва, кото­рый жил с женой и сыном пяти лет.

Счет­чик обра­ща­ет­ся к хозя­и­ну:

— Здесь одна семья живет?

— Одна.

— А хозя­ин дво­ра здеш­ний обще­ствен­ник?

— Да, опче­ствен­ник.

— Чей?

— Здеш­ний, гово­рю.

— Да я не об этом спра­ши­ваю, а фами­лия или по про­зви­щу чей?

— По фами­лии-то… Преж­де был Сидо­ров.

— А теперь?

— Сидо­ров.

— Как звать хозя­и­на?

— Преж­де Ильей зва­ли.

— А вели­чать как?

— Сидо­ры­чем.

— Жену как звать?

— Анют­кой.

— Вели­чать как?

— Ну, брат, изви­ни! Вели­чать ее не ста­ну. Я ее и смо­ло­ду-то не вели­чал, а теперь, под ста­рость, и вовсе ни к чему. Об этом пусть она сама отве­тит.

— А мне што: ты хозя­ин, ты и отве­чай! — заяви­ла баба.

— Резон! — под­твер­дил ста­ро­ста.

— Зна­мо, резон, — под­твер­ди­ла баба.

— Ну да будет вам шутить-то! Ведь я не для это­го к вам при­шел, — заявил счет­чик.

— При­хо­дит­ся вели­чать, — про­дол­жа­ет шутить хозя­ин.

— Вели­чай! — застав­ля­ет его баба.

— Мар­ке­лов­на, — нако­нец нехо­тя отве­тил Илья.

— А дети есть?

— Есть.

— Кто же, сын или дочь?

— Сын.

— Как звать?

Тут муж и хозя­ин дома запнул­ся, хотя до это­го гово­рил без запин­ки. Рас­те­рял­ся, покрас­нел и обра­тил­ся к жене:

— Анют­ка! Да как у нас Вань­ку-то зовут?

— Вот он! Ты что, оду­рел, што ль? Сына не зна­ешь, как звать, — уко­ри­ла Илью Анют­ка.

Илья спо­хва­тил­ся:

— Ванюш­кой, вот как!

Автор: А. Исков­ский
Источ­ник: «Орен­бург­ская неде­ля» № 33, 8 авгу­ста 2012 г.