Благословенка: у оренбургских казаков, 1905

Наши каза­чьи вой­ска в этно­гра­фи­че­ском отно­ше­нии изу­че­ны вооб­ще недо­ста­точ­но. К орен­бург­ско­му каза­чье­му вой­ску это заме­ча­ние отно­сит­ся более, чем к како­му-либо ино­му[1]. Об этом самом моло­дом вой­ске обыч­но дума­ют, что, соста­вив­шись из раз­но­шерст­на­го сбро­да, оно еще не успе­ло слить­ся в одно­род­ную этно­гра­фи­че­скую мас­су.

Каза­ки посел­ка Бла­го­сло­вен­ско­го ста­ни­цы Орен­бург­ской, 6‑ой Орен­бург­ский каза­чий полк.

По мое­му мне­нию, самый про­цесс сли­я­ния в одно целое раз­лич­ных этно­гра­фи­че­ских групп еще инте­рес­нее для этно­гра­фа, неже­ли уста­но­вив­ше­е­ся status quo. Раз­суж­дая так, я и избрал местом для сво­их наблю­де­ний срав­ни­тель­но очень новый каза­чий посе­лок, во всех про­чих отно­ше­ни­ях очень типич­ный для посел­ков орен­бург­ска­го вой­ска.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: ста­рая (доре­во­лю­ци­он­ная) орфо­гра­фия при­ве­де­на к совре­мен­но­му виду. Одна­ко в тек­сте оста­лись неко­то­рые ее осо­бен­но­сти без изме­не­ния: «зс», «ея», «ыя», «каго», «наго» и т.д. Заглав­ная бук­ва в ста­ром сло­ве пока­зы­ва­ет на удар­ную глас­ную.

I. География, история и этнографический состав поселка

Посе­лок Бла­го­сло­вен­ный Орен­бург­ской ста­ни­цы, где я про­вел июнь и часть июля 1905 года, рас­по­ло­жен на левом бере­гу р. Ура­ла (т.е. уже в Азии), на гра­ни­це Орен­бург­ска­го уез­да с Актю­бин­ским уез­дом Тур­гай­ской обла­сти, в 18 вер­стах к восто­ку от г. Орен­бур­га. Непо­да­ле­ку от посел­ка в Урал, впа­ла река Бер­дян­ка, слу­жа­щая гра­ни­цею Орен­бург­ской губер­нии и Тур­гай­ской обла­сти. Вода в этой реч­ке соле­ная. Даль­ше к восто­ку еще реч­ка, летом пред­став­ля­ю­щая собою ряд длин­ных озер; эта реч­ка за свою соле­ную воду полу­чи­ла назва­ние Солян­ка. Здесь, к восто­ку от «кре­по­сти» (так сами каза­ки назы­ва­ют свои посел­ки), солон­ча­ко­вая степь при­над­ле­жит кир­ги­зам (1‑й аул Актю­бин­ска­го уез­да; Табын­ский род кир­гиз). Во всех дру­гих направ­ле­ни­ях от посел­ка степь на левом бере­гу Ура­ла при­над­ле­жит Бла­го­сло­вен­ским каза­кам, а на пра­вом — каза­кам из гор. Орен­бур­га и посел­ка Нежин­ки.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: Посе­лок Бла­го­сло­вен­ский ста­ни­цы Орен­бург­ской, по сути, являл­ся высел­ком Орен­бург­ско­го Фор­штад­та (ста­ни­цы Орен­бург­ской) и ста­ни­цей стал толь­ко во вре­мя Граж­дан­ской вой­ны.

По бере­гу Ура­ла и в пере­ре­зы­ва­ю­щих степь овра­гах рас­тут круп­ныя дере­вья: оси­на, вет­ла, бере­за. По Бер­дян­ке и Солян­ке, а так­же по мно­го­чис­лен­ным раз­се­ян­ным в низ­мен­ной сте­пи «бака­луш­кам» (озер­кам) в изоби­лии рас­тет раз­на­го рода кустар­ник, слу­жа­щий каза­кам для топ­ли­ва (хотя боль­ше топят кизя­ком).

Посе­лок Бла­го­сло­вен­ный, по выра­же­нию мест­ных каза­ков, «бла­го­сло­вил» гене­рал Семы­кин 80 лет тому назад. Это едва ли не самый моло­дой посе­лок орен­бург­ска­го вой­ска, лежа­щий в сто­роне от каза­чьих линий. И теперь еще есть в живых каза­ки, при­быв­шие в посе­лок при самом его осно­ва­нии. Сооб­ще­ния этих лиц, на гла­зах кото­рых про­тек­ла вся исто­рия «кре­по­сти», и слу­жат для меня един­ствен­ным источ­ни­ком, когда я гово­рю об исто­рии посел­ка.

Пер­вые оби­та­те­ля Бла­го­сло­вен­на­го посел­ка пред­став­ля­ли собою очень раз­но­шерст­ную мас­су. Тут были вели­ко­ру­сы и мало­рос­сы, а так­же отча­сти морд­ва; каза­ки и «мужи­ки», т.е. кре­стьяне, пра­во­слав­ные и ста­ро­ве­ры. Одни, напр., каза­ки из гор. Сама­ры («волж­ские каза­ки») были пере­се­ле­ны сюда пра­ви­тель­ством, дру­гих ссы­ла­ли за пре­ступ­ле­ния, тре­тьи шли доб­ро­воль­но: в край, где «кисель­ные бере­га, калаш­ныя горы».

Посе­лив­ши­е­ся в Бла­го­сло­вен­ке хох­лы были, по сло­вам их потом­ков, «из Чер­кас» (едва ли не Чер­кас­ская ста­ни­на Дон­ской обла­сти) и, немно­гие, из Харь­ко­ва; в чис­ле этих послед­них Арбу­зО­вы счи­та­ют себя потом­ка­ми запо­рож­ских каза­ков.

Каза­ки пере­се­ле­ны сюда из гор. Сама­ры (боль­шая часть ста­ро­ве­ры) и из Орен­бург­ска­го же уез­да, из-за Ура­ла. Кре­стьяне сели­лись из Орен­бург­ска­го уез­да (глав­ным обра­зом из села Дедо­ва, Иса­е­во тож), Бузу­лукска­го уез­да Самар­ской губер­нии, Там­бов­ской губер­нии и неко­то­рых дру­гих (веро­ят­но Туль­ской, о чем гово­рит фами­лия Венев­це­вы: из гор. Вене­ва?).

На пер­вых порах, буд­то бы, пред­ста­ви­те­ли раз­лич­ных этно­гра­фи­че­ских групп не род­ни­лись меж­ду собою, а даже счи­та­ли друг дру­га, напри­мер, хох­лов, «пога­ны­ми». Так про­дол­жа­лось, одна­ко же, недол­го. Вза­им­ные род­ствен­ныя свя­зи пове­ли вско­ре к пол­но­му сме­ше­нию, пло­дом чего обра­зо­ва­лись, по выра­же­нию каза­ков, «поре­род­ки». В насто­я­щее вре­мя толь­ко немно­гие ста­ри­ки сохра­ни­ли еще свое хох­лац­кое про­из­но­ше­ние. Не так дав­но умер ста­рик Венев­цев, «совсем мужик»; после него «мужи­ков» уже не оста­лось «во всей кре­по­сти».

Тепе­реш­нее насе­ле­ние посел­ка, если исклю­чить очень немно­гих дрях­лых ста­ри­ков, явля­ет­ся в этно­гра­фи­че­ском и диа­лек­то­ло­ги­че­ском отно­ше­нии совер­шен­но одно­род­ным.

Прим. 1. Фами­лии бла­го­сло­вен­ских каза­ков: Колес­ни­ков, Саль­ни­ков, Тыр­син, Коха­нов, Бобы­лев, Попов, Скрыш­ни­ков, Шего­лёв, Лукья­нов, Сте­па­нов, Ере­мин, Тара­сов.

Прим. 2. Попут­но ска­жу об этно­гра­фи­че­ском соста­ве неко­то­рых дру­гих орен­бург­ских каза­чьих посел­ков, с жите­ля­ми кото­рых мне при­хо­ди­лось стал­ки­вать­ся.

В Нежин­ке, на пра­вом бере­гу р. Ура­ла, на поч­то­вом трак­те в гор. Орск, в 18-ти же вер­стах от Орен­бур­га, кро­ме каза­ков-вели­ко­ру­сов (этно­гра­фи­че­ски ничем не отли­ча­ю­щих­ся от бла­го­сло­вен­ских каза­ков, с кото­ры­ми у них очень часты и род­ствен­ные свя­зи), живут каза­ки-нагай­ба­ки. Это мест­ное назва­ние татар, с кото­рым срав­ни кир­гиз­ское ногай — «тата­рин». Нагай­ба­ки дав­но кре­ще­ны в пра­во­слав­ную веру, одна­ко, род­ствен­ныя свя­зи их с рус­ски­ми крайне ред­ки (род­нят­ся они меж­ду собою, а так­же с тата­ра­ми из Орен­бур­га и Уила). В послед­нее вре­мя нагай­ба­ки дума­ют воз­вра­тить­ся к сво­ей преж­ней маго­ме­тан­ской вере. — Сре­ди рус­ских каза­ков в Нежин­ке нема­ло ста­ро­ве­ров, кото­рые, одна­ко, выда­ют сво­их доче­рей замуж и за пра­во­слав­ных каза­ков.

Посе­лок Ост­ров­ко, уже Орска­го уез­да, насе­лен сплошь каза­ка­ми-хох­ла­ми. С ними у бла­го­сло­вен­цев так­же име­ют­ся род­ствен­ныя свя­зи.

В Донец­кой ста­ни­це посел­ка Капи­тан­ский, Мама­ла­ев­ский и неко­то­рые дру­гие насе­ле­ны сплошь каза­ка­ми-морд­вой. Это вид­ный и рос­лый, кра­си­вый народ; все гово­рят по-рус­ски (но за рус­ских себя не выда­ют).

II. Служба. Общественная жизнь поселка

Восем­на­дца­ти­лет­ний казак при­ни­ма­ет при­ся­гу, с како­го вре­ме­ни и начи­на­ет­ся, мож­но ска­зать, его служ­ба. Сна­ча­ла, впро­чем, идет еще уче­нье: каж­дую зиму четы­ре семи­днев­ных уче­нья, для чего моло­дой казак обя­зан явить­ся в ста­ни­цу на коне. С 20-ти лет казак про­во­дит еже­год­но один лет­ний месяц (май-июнь) «на бара­ках». На 22‑м году он идет «на дей­стви­тель­ную служ­бу», где слу­жить три года.

Женят­ся каза­ки все­гда до служ­бы, даже до «бара­ков».

По воз­вра­ще­ния со служ­бы казак опять еже­год­но про­во­дит один лет­ний месяц на уче­ньи; для это­го каза­ки сами выбра­ли наи­бо­лее сво­бод­ное для них вре­мя: с 15 мая по 15 июня. Зимою быва­ют смот­ры.

На служ­бу казак обя­зан явить­ся в сво­ей обмун­ди­ров­ке. Пол­ное обза­ве­де­ние моло­до­го каза­ка (лошадь, фор­мен­ная одеж­да, сед­ло и т.д.) сто­ит 250 руб­лей. Кто побо­га­че, тот обза­во­дят­ся за свой счет, бед­ным же помо­га­ет обза­во­дить­ся посел­ко­вое управ­ле­ние. В Бла­го­сло­вен­ке еже­год­но чело­век пять (из обща­го чис­ла 15: беру круг­лыя циф­ры) обза­во­дят­ся на общест­нен­ныя сред­ства.

Это — один из глав­ных обще­ствен­ных рас­хо­дов.

Дру­гие рас­хо­ды — на посел­ко­вое и ста­нич­ное управ­ле­ние, на шко­лу и учи­те­ля, на свя­щен­ни­ка. Все­го рас­хо­дов до 4‑х тыс. руб­лей в год.

Посел­ко­вое управ­ле­ние состо­ят из ата­ма­на (в ста­ни­цах име­ет­ся еще помощ­ник ата­ма­на) и «пред­ста­ви­те­лей». Все они выби­ра­ют­ся каза­ка­ми из сво­ей сре­ды. В выбо­рах участ­ву­ют все каза­ки от 17 до 60 лет. На каж­дые 10 голо­сов выби­ра­ет­ся «пред­ста­ви­тель»; так, в Бла­го­сло­вен­ке 320 голо­сов и 32 пред­ста­ви­те­ля. Послед­ним обще­ствен­ный при­го­вор пере­да­ет все пол­но­мо­чия.

Ата­ма­на выби­ра­ют на три года, с жало­ва­ньем по 120 руб­лей в год. Выбо­ры ста­ра­го ата­ма­на на вто­рое трех­ле­тие слу­ча­ют­ся крайне ред­ко. По сло­вам каза­ков, на пер­вых порах сво­ей служ­бы ата­ман еще и ведет себя как сле­ду­ет, сооб­ра­зу­ясь во всем с мне­ни­ем пред­ста­ви­те­лей; но потом, осо­бен­но же под конец трех­ле­тия, посту­па­ет во всем по-сво­е­му и боль­ше все­го пьян­ству­ет. Обви­ня­ют ата­ма­нов (мож­но думать, что не без осно­ва­ний) и в утай­ке обще­ствен­ных денег.

Впро­чем, пра­ва посел­ко­ва­го управ­ле­ния, напри­мер, на счет сда­чи в арен­ду обще­ствен­ной зем­ли, огра­ни­че­ны вой­ско­вым управ­ле­ни­ем.

Для веде­ния пись­мо­вод­ства в посел­ко­вом управ­ле­нии нани­ма­ет­ся писарь, с пла­тою так­же 120 руб­лей годо­вых.

Свя­щен­ни­ку пла­тят 260 руб­лей в год. Кро­ме того, свя­щен­ник поль­зу­ет­ся обще­ствен­ным домом, а пса­лом­щик — обще­ствен­ною квар­ти­рою.

Глав­ные дохо­ды обще­ства — от сда­чи в арен­ду обще­ствен­ной зем­ли. Сда­ет­ся до 100 деся­тин с пла­тою от 28 (новая зем­ля) до 10 (выпа­хан­ная) руб­лей в год за деся­ти­ну. Кро­ме того, сда­ет­ся выко­шен­ная степь под выгон для «сибир­ска­го» ско­та, при­го­ня­е­ма­го в гор. Орен­бург на ярмар­ку; сда­ет­ся пра­во рыб­ной лов­ли боль­ши­ми сна­стя­ми в р. Ура­ле и дру­гих реч­ках, и т.п.

При всем том, денег иной раз не хва­та­ет. Так, неред­ко соби­ра­ют по 1 р. 20 коп. с вен­ца в год на содер­жа­ние свя­щен­ни­ка.

Хозяй­ни­ча­ние обще­ствен­ны­ми сум­ма­ми дале­ко не образ­цо­вое. Вот — харак­тер­ный при­мер. Посел­ко­вая шко­ла поме­ща­ет­ся в ста­ром тес­ном зда­ния, кото­рое гро­зит раз­ва­лить­ся. Дав­но уже име­лось вви­ду (глав­ным обра­зом, под дав­ле­ни­ем свы­ше) постро­ить новое про­стор­ное зда­ние. Накоп­ле­но било спе­ци­аль­но на этот пред­мет 4 тыс. руб­лей. Три года тому назад купи­ли кам­ни и лесу, кото­рый и сло­жи­ли на пло­ща­ди, на месте буду­щей шко­лы. Но вот, поль­зу­ясь зим­ни­ми бура­на­ми и ноч­ною тем­но­той, каза­ки и казач­ки сами же раз­во­ро­ва­ли свой лес и камень. Ничтож­ный оста­ток управ­ле­ние при­нуж­де­но было про­дать, так как и ему гро­зи­ла такая же участь. Меж­ду тем настав­шие неуро­жай­ные годы заста­ви­ли израс­хо­до­вать остат­ки школь­на­го капи­та­ла на дру­гия нуж­ды. В резуль­та­те — для шко­лы реши­тель­но ниче­го не сде­ла­но, а накоп­лен­ных неко­гда денег нет и в помине…

Пла­тят еще каза­ки, по их сло­вам, «губерн­ский зем­ский сбор», что-то по 40 коп. в год, стра­хо­выя (от пожа­ра), и толь­ко. Ника­ких пода­тей казак не пла­тит. Толь­ко нату­рой отбы­ва­ет неко­то­рыя повин­но­сти как в посел­ке, так в в ста­ни­це, на что и жалу­ет­ся ужас­но. Повин­но­сти эти: под­во­ды, кара­ул у пожар­ной, кара­ул у запас­ных мага­зи­нов и т.п. (В каза­чьих посел­ках име­ют­ся не толь­ко обще­ствен­ные запас­ные амба­ры для хле­ба, но и обще­ствен­ныя запас­ныя «кар­ды» для сена и соло­мы.)

На слу­чай отъ­ез­да каза­ка ему дает­ся билет толь­ко, буд­то бы, на один месяц. Свою зем­лю казак может про­да­вать толь­ко на один год.

III. Занятия

Глав­ное заня­тие каза­ков (я опус­каю казац­кую воен­ную служ­бу, о чем см. гл. II) — зем­ле­де­лие. Ведет­ся оно по систе­ме еще более пер­во­быт­ной и невы­год­ной, неже­ли обыч­ная у наших кре­стьян трех­поль­ная систе­ма, а имен­но по систе­ме залеж­ной.

По сло­вам бла­го­сло­вен­ских каза­ков, они впер­вые ста­ли делить свою зем­лю толь­ко 6—7 лет тому назад. Преж­де кто, сколь­ко мог, тот столь­ко и пахал: бла­го, зем­ли мно­го, а твер­дая степ­ная зем­ля тре­бу­ет от воз­де­лы­ва­ю­ща­го ее нема­лых уси­лий и средств (нуж­но мно­го волов или несколь­ко лоша­дей). Реши­ли раз­де­лить зем­лю с тем, что­бы полу­чать за нее, кто не в состо­я­нии сам всю обра­ба­ты­вать, аренд­ную пла­ту[2]).

Теперь у бла­го­сло­вен­цев три поля; в каж­дом на одно­го каза­ка при­хо­дит­ся по три деся­ти­ны (дере­вен­ския деся­ти­ны: 100X40 саж.): две дес. «твер­дой» зем­ли и одна — «мяг­кой». В каж­дом поле сеют по три года под­ряд. После трех лет посе­ва поле «отды­ха­ет» в тече­ние шести лет. Это так назыв. зале­жА, на кото­рых косит тра­ву. — Залеж­ное сено, как извест­но, очень невы­со­ка­го каче­ства.

Сеют рожь, хотя она родит­ся толь­ко «годом», чаще же быва­ет очень пло­хая, яро­вую пше­ни­цу, про­со и др.[3] Пашут саба­ном, а изред­ка и плу­гом, как на конях, так и — чаще — на быках. Жнут теперь мно­гие маши­на­ми (кон­ны­ми): побо­га­че купи­ли свои «жней­ки», дру­гие нани­ма­ют у сосе­дей или же нем­цев бли­жай­шей коло­нии.

Для раз­де­ла полей каза­ки нани­ма­ли зем­ле­ме­ра, кото­рый и раз­де­лил всю зем­лю на рав­ныя части, про­во­дя гра­ни­цы саба­ном. Ина­че посту­па­ют каза­ки со сво­и­ми луга­ми; их делят еже­год­но (назы­ва­ет­ся это: «пай делить»), перед самым поко­сом. Сна­ча­ла делят степь, потом «ближ­ние луга» и, нако­нец, «даль­ные луга».

Самый дележ про­ис­хо­дит таким обра­зом. Выби­ра­ют сна­ча­ла участ­ки с луч­шею тра­вой и пред­ла­га­ют их «на охот­ни­ка». Участ­ки эти берут обык­но­вен­но в склад­чи­ну несколь­ко каза­ков (respons. паев), кото­рые и делят дан­ный уча­сток уже меж­ду собою. Когда таким обра­зом луч­шие участ­ки (в них зато при­хо­дит­ся мень­ше про­стран­ства на пай) будут выбра­ны, остав­ше­е­ся про­стран­ство лугов с оди­на­ко­вою при­бли­зи­тель­но тра­вою делят уже меж­ду остав­ши­ми­ся каза­ка­ми поров­ну.

Дележ отни­ма­ет обыч­но целый день. Все­го, таким обра­зом, про­па­да­ет в лето на деле­жи три рабо­чих дня (в самое горя­чее вре­мя сель­ских работ).

Очень мно­гие каза­ки косят «косил­ка­ми» как сво­и­ми, так и наем­ны­ми, хотя косил­ка остав­ля­ет срав­ни­тель­но очень высо­кую ата­ву, что невы­год­но при низ­кой тра­ве. Дру­гие косят «коса­ми» (литов­ка­ми), тем более что в местах неров­ных и порос­ших часты­ми кустар­ни­ка­ми косить маши­ною нель­зя. Косил­ки, впро­чем, рав­но как и жней­ки, появи­лись здесь не более деся­ти лет тому назад.

Мест­ныя жен­щи­ны-казач­ки нико­гда не косят и даже, по сло­вам их, совсем не уме­ют косить. Толь­ко в ред­ких слу­ча­ях, когда боль­ше неко­му рабо­тать, казач­ки ездят соби­рать (гре­сти) сено. — В этом нуж­но, видеть насле­дие тех вре­мен, когда уез­жать дале­ко от посел­ка было еще опас­но от кир­гиз.

Све­жее сено, как толь­ко оно высох­нет, каза­ки сей­час же везут про­да­вать в Орен­бург. В июне нынеш­ня­го (1905) г. воз луч­ша­го сена сто­ил 4 ½ руб­ля (тра­вы были вооб­ще пло­хи). Для себя каза­ки остав­ля­ют срав­ни­тель­но мало села, и то — самое худ­шее.

Ого­ро­дов у каза­ков нет. Кар­то­фель садят в поле. В самое послед­нее вре­мя ста­ли еще садить поне­мно­гу капу­сты на бере­гу р. Ура­ла. Вооб­ще же ово­щи поку­па­ют у моло­кан. Отсут­ствие ого­ро­дов объ­яс­ня­ет­ся отсут­стви­ем колод­цев.

Ско­ти­ны каза­ки дер­жать вооб­ще нема­ло, но коли­че­ство ея опре­де­ля­ет­ся обык­но­вен­но уро­жа­ем хле­ба и сена в пред­ше­ству­ю­щем году. Мест­ныя лоша­ди очень невзрач­ны и пло­хи. Коро­вы доволь­но молоч­ныя: моло­ко и мас­ло казач­ки возят про­да­вать в город, и это слу­жит нема­лым под­спо­рьем для казац­ка­го бюд­же­та.

Из домаш­ней пти­цы дер­жать кур, «куру­шек» (индю­шек), уток, гусей, но все в незна­чи­тель­ном коли­че­стве, толь­ко для себя, да еще раз­ве для «дач­ни­ков» Удив­ля­ют­ся кир­ги­зам, кото­рые-де не дер­жат ника­ких птиц.

Рыбо­лов­ство не состав­ля­ет серьез­на­го заня­тия, хотя в Ура­ле водят­ся круп­ные сомы, судак, голов­ли, язи, жерех, елец, не гово­ря о щуках, оку­нях и т.п. Для лов­ли круп­ны­ми сна­стя­ми обще­ство сда­ет при­над­ле­жа­щую ей поло­ви­ну р. Ура­ла (дру­гой берег реки при­над­ле­жит город­ским каза­кам) и мел­кия реч­ки и озе­ра за 40 руб­лей в год. Арен­да­тор, мест­ный же казак, устра­и­ва­ет «чиси­ки» (езы) через реку, а так­же рыба­чить нево­дом и на ску­дость рыбы не жалу­ет­ся. Дру­гие каза­ки ловят ино­гда рыбу удоч­кой, да еще «мор­да­ми» (вер­ша­ми).

Мона­хи­ни Орен­бург­ско­го Успен­ско­го жен­ско­го мона­сты­ря

Из спе­ци­аль­но-мест­ных заня­тий мож­но отме­тить толь­ко вяза­нье казач­ка­ми извест­ных «орен­бург­ских плат­ков». Вяжут их из козья­го пуха. Послед­ний поку­па­ют у кир­гиз (сами каза­ки коз по дер­жат): фунт нече­са­на­го пуха сто­ит 60 — 70 коп., чеса­на­го 1 рубль. Обык­но­вен­но казач­ки чешут пух сами, т. наз. пере­пус­кАл­кой. Вяжут плат­ки дву­мя длин­ны­ми спи­ца­ми, как чул­ки; вяжут, часто даже идя по ули­це. Чист­кою плат­ков (тон­кая рабо­та, тре­бу­ю­щая уме­нья) зани­ма­ют­ся мона­хи­ни орен­бург­ска­го мона­сты­ря. Казач­ки же обыч­но про­да­ют нечи­щен­ные плат­ки, про­да­ют в Орен­бур­ге, кото­рый кишит скуп­щи­ка­ми и пере­куп­щи­ка­ми этих плат­ков. Цепы очень раз­лич­ны, смот­ря по вели­чине; есть плат­ки до деся­ти руб­лей и доро­же.

Оста­нов­люсь еще на при­го­тов­ле­нии кизя­ка, кото­рый слу­жит здесь глав­ным топ­ли­вом. (Поми­мо кизя­ка, топ­ли­вом слу­жат еще талЫ, т.е. таль­ник, раз­лич­ный мел­кий кустар­ник и камыш; послед­ний для этой цели косят в нача­ле зимы по льду.)

«Гоня­ют кизяк» (т.е. дела­ют) все­гда вес­ною. Мате­ри­а­лом слу­жить коро­вий и лоша­ди­ный навоз (кир­гиз­ское тезок, отку­да заим­ство­ва­ло наше сло­во, и зна­чит «помет»). Послед­ний выво­зят зимою «в степь» око­ло посел­ка, где обык­но­вен­но дела­ют кизяк (про­стран­ство кру­гом посел­ка и извест­но под име­нем кизя­ки). Сва­лен­ные здесь в кучу, замерз­ший на моро­зе, навоз дол­жен вес­ною, под вли­я­ни­ем полу­чив­шей­ся от тая­ния его воды, «пере­го­реть».

Вес­ною, когда насту­пят вре­мя «гонять» кизяк, пере­го­рев­ший навоз раз­бра­сы­ва­ют по зем­ле ров­ных сло­ем тол­щи­ною с пол арши­на; льют на этот слой несколь­ко бочек воды и раз­ми­на­ют его, гоняя по нему лоша­дей (отсю­да, кажет­ся, и выра­же­ние: «гонять кизяк»). Раз­мя­тый таким обра­зом навоз «кла­дут в ста­нок», т.е. в фор­му, пред­став­ля­ю­щую собою четы­рех­уголь­ный ящи­чек, утап­ты­ва­ют его здесь нога­ми и полу­чив­ши­е­ся кир­пи­чи­ки рас­кла­ды­ва­ют ряда­ми на зем­ле. Про­сох­ший кизяк скла­ды­ва­ют сна­ча­ла в пира­ми­даль­ныя «гру­ды» с сво­бод­ны­ми места­ми для вет­ра, а потом и в «шкирд».

Тыся­ча кизя­ка сто­ит зимою в Орен­бур­ге до 6 руб­лей.

IV. Антропология

Антро­по­ло­ги­че­ски­ми изме­ре­ни­я­ми я не нани­мал­ся; дать же общее опи­са­ние мест­ных антро­по­ло­ги­че­ских типов счи­таю невоз­мож­ным и виду их страш­ной пест­ро­ты. Огра­ни­чусь толь­ко ука­за­ни­ем, что высо­тою роста мест­ные каза­ки похва­стать­ся никак не могут: народ мел­кий, 2 арш. 2—3 верш­ка — самый обыч­ный рост. Ураль­ские каза­ки («Рази­на поро­да») из Сак­мар­ской ста­ни­цы пред­став­ля­ют­ся бла­го­сло­вен­цам едва не вели­ка­на­ми. — Мест­ных каза­чек нель­зя назвать без­об­раз­ны­ми.

V. Жилище

Каза­ки живут в кро­шеч­ных дво­рах, вели­чи­ною все­го сажен 9 — 10 квад­рат­ных. Ни ого­ро­дов, ни телят­ни­ков око­ло дво­ров нет. Участ­ки уса­деб­ной зем­ли оста­ют­ся неого­ро­жен­ны­ми про­га­ла­ми меж­ду сосед­ни­ми дво­ра­ми.

План жили­ща каза­ка Бла­го­сло­вен­ско­го посел­ка, 1905 год

Вели­чине дво­ра соот­вет­ству­ет и коли­че­ство постро­ек. Их обык­но­вен­но не более трех, вклю­чая в это чис­ло и пле­те­ные из пру­тьев «кле­вы». Глав­ных постро­ек две: изба и зем­лян­ка; они рас­по­ло­же­ны в тех углах дво­ра, кото­рые выхо­дят на ули­цу.

Избы все дере­вян­ныя. — Камен­ных зда­ния в Бла­го­сло­вен­ке нет совсем, даже и цер­ковь постро­е­на из дере­ва. — Мно­гия избы име­ют парад­ное крыль­цо, выхо­дя­щее пря­мо на ули­цу (на при­ла­га­е­мом плане крыль­цо ведет во двор). В избе обык­но­вен­ная рус­ская печь, битая из гли­ны. Часть избы, куда выхо­дит устье печи, обык­но­вен­но отде­ля­ет­ся от про­ча­го про­стран­ства доща­тою пере­бор­кою. Пола­ти крайне ред­ки. Лав­ки часто устра­и­ва­ют­ся толь­ко в той части избы, где печь. Про­чее убран­ство избы (сто­лы, сту­лья) ничем не отли­ча­ет­ся от город­ско­го.

Из избы дверь ведет в сени, а отту­да одна дверь в тем­ный чулан, дру­гая — на крыль­цо. Про­стран­ство под сеня­ми и крыль­цом, где ино­гда дер­жат кур, назы­ва­ет­ся пОд­мост.

Избы у неко­то­рых каза­ков сна­ру­жи выбе­ле­ны гли­ной. У дру­гих так­же выбе­ле­ны и внут­ри; но гораз­до чаще внут­ри оби­то шпа­ле­ра­ми.

Опи­сан­ныя избы слу­жат для каза­ков толь­ко зим­ним жильем. Летом они сто­ять пустыя, с закры­ты­ми став­ня­ми, или же сда­ют­ся «дач­ни­кам» (кумыс­ни­кам). Казак со сво­ей семьей живет лето в зем­лян­ке, кото­рая рас­по­ло­же­на тут же, па дво­ре.

Зем­лян­ки отро­ят­ся из «воз­душ­на­го кир­пи­ча» (дела­ет­ся из зем­ли с наво­зом). Полом в них слу­жить голая зем­ля. Кры­ты зем­лян­ки боль­шею частью соло­мой. Самая зем­лян­ка состо­ят так­же из сеней и избы. В послед­ней рус­ская печь, лав­ки око­ло стен, стол в углу под ико­на­ми. В сенях окон нет.

На вопрос: что застав­ля­ет каза­ков пере­би­рать­ся летом в зем­лян­ку? — ста­рые казач­ки мне отве­ча­ли, что им не хочет­ся гряз­нить избы: летом мухи я все… Едва ля, конеч­но, это было един­стен­ною при­чи­ною. Одна­ко, без­с­пор­но, что отме­чен­ный мотив игра­ет свою роль: казач­ка избав­ля­ет­ся на лето от работ по чист­ке дома, пожерт­вуя, одна­ко­же, опрят­но­стью. Име­ет, конеч­но, свое зна­че­ние и доход от «дач­ни­ков»; одна­ко, в сосед­них посел­ках, где «дач­ни­ков» почти не быва­ет, каза­ки живут летом так­же в зем­лян­ках.

У очень бед­ных каза­ков изб совсем нет, и они живут в зем­лян­ках круг­лый год.

Рядом с зем­лян­кою, часто состав­лял с послед­нею одно целое, погреб. Тут, рав­но, как и в сенях хра­нят­ся раз­лич­ныя хозяй­ствен­ныя при­над­леж­но­сти и при­па­сы; тут же яма со сне­гом для моло­ко. У неко­то­рых каза­ков поло­ви­ла погре­ба, ничем не отде­лен­ная от про­ча­го поме­ще­ния, отво­дит­ся под курят­ник.

В глу­бине дво­ра рас­по­ло­жен отде­лен­ный заго­род­кой «зад­ний двор». Здесь лежит кизяк в гру­дах. У иных, ред­ких, хозя­ев здесь устро­е­на гАр­да или кАр­да (заго­род­ка) для сена. – В Нежин­ке и дру­гих сосед­них посел­ках обве­ден­ныя глу­бо­ким рвом кар­ды рас­по­ло­же­ны груп­па­ми в сте­пи око­ло селе­ния. — У всех име­ет­ся пле­те­ный из виц сарай, раз­де­лен­ный на несколь­ко кле­вов. На кры­ше это­го сарая хра­нят сено, скла­ды­вая его кону­со­браз­ным сто­гом.

Бани име­ют­ся у немно­гих. Целый око­ло­ток поль­зу­ет­ся одною банею, постро­ен­ною каким-нибудь бога­тым каза­ком. Баня пред­став­ля­ет собою насто­я­щую зем­лян­ку, кры­ша кото­рой едва воз­вы­ша­ет­ся над поверх­но­стью зем­ли. Печи в банях без труб, с камен­кой.

Вот и все, очень неслож­ное, хозяй­ство сред­ня­го каза­ка. Колод­цев нет: воду при­во­зят в боч­ках («водо­воз­ка») из р. Ура­ла или носят отту­да же вед­ра­ми.

Кло­пы в каж­дом доме (хотя хозя­е­ва часто и не заме­ча­ют их при­сут­ствия; в слу­ча­ях необ­хо­ди­мо­сти, что­бы спа­сти груд­ных детой от съе­де­ния кло­па­ми, «зыб­ки» мажут варе­ным мас­лом). Еще очень недав­но чуть не во всех домах посел­ка води­лись в изоби­лии тара­ка­ны, но наход­чи­вый моло­ка­нин истре­бил их, полу­чив за то с каж­да­го хозя­и­на пол­бу­тыл­ки вод­ки.

VI. Пища

Извест­ны два мало­рос­сий­ских куша­нья: галуш­ки (шут­ка по пово­ду их: «39 съел, на соро­ко­вой пода­вил­ся) и кии­ши. Это один из немно­гих памят­ни­ков того, что сре­ди пред­ков тепе­реш­них бла­го­сло­вен­цев были и хох­лы.

Чай — в боль­шом поче­те у каза­ков. Само­вар — непре­мен­ная при­над­леж­ность дома. Пьют чай два­жды, а то и три­жды в день. На покос или на жат­ву каза­ки все­гда берут с собою боль­шой жестя­ной чай­ник, в кото­ром и варят чай на «тагар­ках» (на дере­вян­ном тре­нож­ни­ке). Был слу­чай, когда от при­не­сен­ной с чай­ни­ком искры сго­рел гро­мад­ный «шкирд» сена.

Дру­гое люби­мое лаком­ство — «семеч­ки», т.е. под­сол­ну­хи. «На семеч­ки» про­сят и взрос­лыя деви­цы, слу­чай­но ока­зав­шия вам какую-нибудь услу­гу. Семеч­ка­ми уго­ща­ют гостей. (Впро­чем, на Орен­бург­ской желез­но­до­рож­ной вет­ке даже и ваго­ны 2‑го клас­са, как мне жало­ва­лись кон­дук­то­ра, чуть не пол­ны скор­лу­па­ми от под­сол­ну­хов.)

Вооб­ще же, здеш­них каза­ков нель­зя назвать ни осо­бен­но щед­ры­ми на свою пищу, ни лако­мы­ми. На вино, пожа­луй, они щед­ры, но на пищу ску­пы. В дан­ном слу­чае мест­ныя казач­ки, почти все они из «мужи­чек», сохра­ни­ли в непри­кос­но­вен­но­сти «мужиц­кия» тра­ди­ции. Я сто­ял на квар­ти­ре у каза­ка, семья кото­ро­го состо­ит из шести «ртов» в том чис­ле трое — еще малень­кия дети. Коро­ва толь­ко одна, и при всем том казач­ка ухит­ри­лась про­да­вать моло­ко и мас­ло не толь­ко во вре­мя постов, но и в мясо­еды. Моло­ко в этой семье, по сво­е­му состо­я­нию — ред­кое лаком­ство.

Назо­ву еще мест­ныя съе­доб­ныя тра­вы, слу­жа­щия лаком­ством для детей: чиху­Ян — ран­ний весен­ний цве­ток, у кото­ра­го едят корень-луко­ви­цу; бор­шИ или бор­шОв­ник; рогО­жа — ниж­няя тол­стая часть моло­до­го камы­ша (око­ло гор. Бузу­лу­ка ее назы­ва­ют: чАкан); солОн­ко; шавЕль (щавель).

VII. Одежда

Маль­чи­ки с ран­не­го дет­ства носят фор­мен­ную казац­кую фураж­ку с синим око­лы­шем (как у сту­ден­тов уни­вер­си­те­та), ино­гда и с кокар­дой, казац­кой или «уряд­нин­кой», смот­ря по зва­нию отца. Рубаш­ки носят боль­шею частью синия, под цвет фор­мы. Поя­са у моло­дых каза­ков широ­кие, выши­тые или стро­че­ные. Пиджак — самый обыч­ный костюм. Рас­про­стра­не­на (мало­рус­ская?) при­выч­ка дер­жать рубаш­ку под шаро­ва­ра­ми. Муж­ское город­ское паль­то каза­ки назы­ва­ют: «под­дев­ка».

У каза­чек обыч­ны верх­ния руба­хи (с ста­но­ви­ною); коф­ты боль­шею частью без талии, но все­гда пере­тя­ну­тые «фар­ту­ком», кото­рый здесь почти непре­мен­ную при­над­леж­ность жен­ска­го костю­ма.

На ногах у каза­ков сапо­ги или катан­цы (пален­ки), что неред­ко и летом. Немно­гие носят высо­кия кожа­ные кало­ши с шер­стя­ны­ми чул­ка­ми.

VIII. Дети и молодежь

Ред­ко где, веро­ят­но, мате­ри так часто и так силь­но руга­ют сво­их детей, как в Бла­го­сло­вен­ке. Руга­ют без уго­мо­ну, на чем толь­ко свет сто­ить, часто бьют. Но тол­ку мало. На гла­зах мате­ри ребе­нок, прав­да, боит­ся шагу сту­пить; за гла­за­ми же или про­сто на раз­сто­я­нии, куда руки мате­ри не доста­ют, нисколь­ко не слу­ша­ют ея.

Под­рост­ки от 14 до 17 лет часто удив­ля­ют меня сво­ею испор­чен­но­стью, даже озве­ре­ло­стью, кото­рою они любят рисо­вать­ся. Самыя нецен­зур­ныя руга­тель­ства у таких лиц на каж­дом сло­ве, без вся­ка­го пово­да.

Курить табак и пить вод­ку начи­на­ют с ран­них лет, сна­ча­ла скры­ва­ясь от роди­те­лей. Уго­ща­ют­ся в склад­чи­ну.

И опять-таки, по моим наблю­де­ни­ям, дети вос­пи­тан­ные в тех семьях, где казач­ки —«мужич­ки» и еще сохра­ня­ют «мужиц­кия» тра­ди­ции.

Игры мест­ных детей немно­го­чис­лен­ны: это — в коз­ны, в лун­ки, в мячик (= в при­стен­ки) и в клюш­ки; спе­ци­аль­но деви­чья игра: в галАн­цы, как здесь назы­ва­ют лодыж­ки. Сколь­ко-нибудь суще­ствен­ных отли­чий, по срав­не­нию с дру­ги­ми вели­ко­рус­ски­ми губер­ни­я­ми, в ходе и тер­ми­но­ло­гии игр нет. Сто­ит раз­ве толь­ко отме­тить эти воин­ствен­ные тер­ми­ны: «скрось строй» — нака­за­ние про­иг­рав­ша­го уда­ра­ми мяча и пыт­ка — галоч­ка, кото­рую кла­дут и лун­ку про­мах­нув­ша­го­ся; по этим галоч­кам ведет­ся счет про­ма­хов.

Пес­ни каза­ков-под­рост­ков, кото­рыя они рас­пе­ва­ют под гар­мо­ни­ку, ходя по ули­цам гурь­бою, боль­шею частью после захо­да солн­ца, извест­ны под общим име­нем матА­ни. «Мата­ню поют». «Мата­ня», это — частуш­ки. Вот образ­цы их:

Мил­ка глаз­ка­ми морг­ну­ла
И гла­за­ми нове­ла:
Дога­дай­ся, мой раз­ми­лой:
Я дру­го­го заве­ла!

или:

Что это за речень­ка:
Голы­ми купа­ют­ся?
Что это за деви­ца:
Все в нее влюб­ля­ют­ся?

Эту мата­ню, по сло­вам одно­го каза­ка, пар­ни «сами выду­мы­ва­ют». Есть и «дол­гия ката­ни». Матане про­ти­во­по­ла­га­ют «про­тяж­ныя» пес­ни, кото­рыя поют­ся исклю­чи­тель­но деви­ца­ми.

Сво­е­го рода клу­бом, где стал­ки­ва­ют­ся и зна­ко­мят­ся моло­дые пред­ста­ви­те­ли обо­их полов, явля­ет­ся, так назы­ва­е­мое, «перед табу­на­ми», т.е. ожи­да­ние по вече­рам табу­нов ско­та. Ждут в сте­пи у запас­ных обще­ствен­ных мага­зи­нов, в раз­сто­я­нии полу­вер­сты от села. Сюда при­хо­дить моло­дежь, встре­чать сво­их коров, что­бы про­во­дить их до дому. При­хо­дят часто за час или даже рань­ше до появ­ле­ния табу­на. Здесь часто, осо­бен­но по празд­ни­кам, пес­ни и пляс­ка.

Как толь­ко нач­нет поспе­вать «смо­ро­ди­ка» (смо­ро­ди­на), деви­цы устрем­ля­ют­ся гурь­ба­ми за нею. (Харак­тер­но, что зеле­ныя, еще не поспев­шия совсем яго­ды рвут вме­сте со спе­лы­ми.) Но вос­кре­се­ньям и празд­ни­кам вслед за деви­ца­ми идут и каза­ки, яко­бы тоже за яго­да­ми, хотя без вся­кой посу­ды для ягод.

IX. Свадьба (по кратному разсказу казачки Катерины Степановой)

Женят­ся все­гда до служ­бы; когда муж ухо­дят на служ­бу, жена его часто живет, вме­сте со сво­и­ми детьми, в доме сво­е­го отца.

Неве­сту выби­ра­ет все­гда сам жених. Если отец поче­му-либо не согла­сен, то сын упря­мит­ся: «не буду женить­ся совсем», и отец при­нуж­ден быва­ет усту­пить.

Неде­ли две или три перед сва­дьбою длит­ся девиш­ник. Деви­цы шьют у неве­сты, а вече­ром соби­ра­ет­ся моло­дежь: поют пес­ни, пля­шут, жених с неве­стой игра­ют в кар­ты.

Клад­ка, или калым, не быва­ет боль­ше 25 руб­лей. Неве­ста при­но­сит с собой толь­ко постель да одеж­ду.

В день вен­ча­ния жених с поез­жа­на­ми едет сна­ча­ла в дом неве­сты. Здесь их всех садят за стол; поез­жа­нам пода­ют по три ста­ка­на вод­ки, а моло­дые так сидят (они не едят до вен­ца). Бла­го­слов­ля­ют к вен­цу и едут в цер­ковь. Неве­ста едет вме­сте с дву­мя сва­ха­ми.

Роди­те­ли жени­ха и неве­сты в цер­ковь ничуть не ездят. За вен­ча­ние свя­щен­ни­ку пла­тят семь руб­лей, а с «вен­ца­ми», т.е. когда свя­щен­ник про­во­жа­ет моло­дых в вен­цах до дому и слу­жить здесь моле­бен, десять руб­лей.

После вен­ца пиру­ют у жени­ха. От неве­сти­ных роди­те­лей сна­ча­ла посы­ла­ют в дом жени­ха млад­ша­го бра­та неве­сты с посте­лью и кури­цей, у кото­рой кры­лья и ноги свя­зы­ва­ют плат­ком. Кури­цу эту пере­да­ют «пова­ру­хе»; пред­на­зна­ча­ет­ся она моло­дым на пле­мя.

Потом при­ез­жа­ет неве­сти­на род­ня, и начи­на­ет­ся «гор­ной стол». Тут дарят «на сыр». Друж­ка под­но­сить вина и при­го­ва­ри­ва­ет насчет подар­ков («нет ли теле­ноч­ка»… и т.п.). Род­ные и дарят: кто быч­ка, кто тел­ку, овеч­ку, неко­то­рые — на пла­тье, шаль, денег и т.п. Моло­дые (кото­рым идут все эти подар­ки) уго­ща­ют род­ню гостин­ца­ми (при­чем соб­ствен­но «сыра» тут не быва­ет).

На дру­гой день, когда «под­ни­мут моло­дых», «отпус­ка­ют» пова­ру­ху и друж­ку. Явля­ет­ся опять неве­сти­на род­ня. Попи­ро­вав, идут в дом неве­сты, а потом ходят по родне, сна­ча­ла по жени­хо­вой, а потом по неве­сти­ной.

X. Религия

Бла­го­сло­вен­ские каза­ки все пра­во­слав­ные, хотя преж­де сре­ди них были и ста­ро­ве­ры. Теперь толь­ко один 80-ти лет­ний ста­рик Сте­па­нов, родом из самар­ских каза­ков, сохра­нил свою ста­рую веру и состо­ит даже «попом» како­го-то ста­ро­об­ряд­че­ска­го тол­ка, у кото­ра­го есть молен­ная в гор. Орен­бур­ге. Неко­то­рые дру­гие каза­ки, будучи пра­во­слав­ны­ми, кре­стят­ся, одна­ко же, по заве­ту сво­их отцов, дву­пер­сто.

Народ здеш­ний, вооб­ще, нель­зя назвать рели­ги­оз­ным. О том крас­но­ре­чи­во гово­рит и крайне бед­ная мест­ная цер­ковь, кото­рая, при всей ея мини­а­тюр­но­сти, нико­гда не быва­ет пол­на моля­щих­ся. Постов мно­гие каза­ки, осо­бен­но моло­дые, не испол­ня­ют. У деву­шек-каза­чек есть игра, впро­чем, очень без­со­дер­жа­тель­ная — «свеч­ки ста­вить» или «Богу молить­ся»: роль све­чей игра­ют пал­ки, кото­рыя вко­ла­чи­ва­ют в зем­лю. Игра эта — паро­дия на бого­слу­же­ние.

Неко­то­рое ослаб­ле­ние рели­ги­оз­но­сти, осо­бен­но внеш­ней, мож­но при­пи­сать сосед­ству моло­кан (см. гл. ХII, 8); вооб­ще же тут ска­зы­ва­ет­ся тот свое­об­раз­ный либе­ра­лизм, кото­рым про­ник­ну­та вся жизнь каза­ков.

Духо­вен­ству живет­ся очень пло­хо: ничтож­ное жало­ва­нье пла­та за тре­бы толь­ко в посел­ке; «сбо­ров», вро­де «Пет­ров­ска­го» нет.

XI. Характеристика

В мест­ных каза­ках меня пора­зи­ла, преж­де все­го, их непри­вет­ли­вость, нелас­ко­вость, что вооб­ще так мало соглас­но с харак­те­ром рус­ска­го чело­ве­ка. «Ни при­ве­та, ни сове­та». В точе­ние месяч­на­го сво­е­го пре­бы­ва­ния в посел­ке я ни разу не слы­хал от каза­ков сло­ва «спа­си­бо» или каких-либо иных выра­же­ний бла­го­дар­но­сти, хотя пово­дов к тому было нема­ло. Суро­вость, чуж­дая доб­ро­ду­шия, жало­сти и вся­ких дру­гих неж­ных чувств, — общая чер­та. Даже девуш­ки-казач­ки, насколь­ко я мог наблю­дать, уме­ют выра­зить свое чув­ство толь­ко дико-раз­гуль­ным моти­вом пес­ни.

При пер­вом пово­де эта непри­вет­ли­вость пере­хо­дит в гру­бость, в гру­бую насмеш­ку, даже наси­лие.

«Ниче­го свя­то­го; все доз­во­ле­но», — вот, кажет­ся, жиз­нен­ные прин­ци­пы здеш­них каза­ков, осо­бен­но моло­де­жи. — «Хищ­ные» типы, с веч­ным, жад­ным стрем­ле­ни­ем захва­тить все, что толь­ко мож­но, пре­об­ла­да­ют.

Сдер­жи­ва­ю­щим нача­лом явля­ет­ся толь­ко высо­кое мне­ние каза­ка о самом себе. Эта, так ска­зать, само­влюб­лен­ность, столь необыч­ная в рус­ском чело­ве­ке (по обыч­ная пред­ста­ви­те­лям всех наших каза­чьих войск), застав­ля­ет каза­ка несколь­ко при­хо­ра­ши­вать­ся, казать­ся луч­ше, чем он на самом деле. Но тут явля­ет­ся к услу­гам ложь; я все вре­мя дивил­ся лжи­во­сти каза­ков и каза­чек: пер­вые, впро­чем, еще гово­рят. прав­ду, когда они пья­ны, послед­ния же, кажет­ся, нико­гда.

Эта имен­но лжи­вость мест­ных каза­ков сде­ла­ла то, что я, при всем сво­ем жела­нии и при всех ста­ра­ни­ях, не мог достать вер­ных све­де­нии о неко­то­рых чер­тах казац­кой жиз­ни, поче­му и умал­чи­ваю о них. Казак вооб­ще выстав­ля­ет себя, на сло­вах, бога­тым[4], обра­зо­ван­ным, тру­до­лю­би­вым и т п. Если ему ука­зы­ва­ешь на про­ре­хи в его хозяй­стве, то он все­гда сошлет­ся на служ­бу, отни­ма­ю­щую буд­то бы очень мно­го вре­ме­ни, на недо­ста­ток соли­дар­но­сти меж­ду каза­ка­ми и т.п.

На деле же из рук вон пло­хое хозяй­ство каза­ков объ­яс­ня­ет­ся каким-то стран­ным отсут­стви­ем у них хозяй­ствен­но­сти, домо­ви­то­сти и ленью. Все валит­ся, все пло­хо, но зако­ло­тить какой-нибудь гвоздь, попра­вить кое-что казак не собе­рет­ся. На рабо­те же каза­ки пора­жа­ли меня сво­ею ленью. По-мое­му мне­нию, имен­но эта лень и была глав­ною при­чи­ною того, что каза­ки ста­ли заво­дить маши­ны.

Ска­зать и то, что если бы на месте наших каза­ков, с оби­ли­ем у них зем­ли и с отсут­стви­ем пода­тей, жили вели­ко­рус­ские кре­стьяне, то они почи­та­ли бы себя счаст­ли­вы­ми и жили бы пря­мо бога­те­я­ми.

Ссыл­ка на отсут­ствие соли­дар­но­сти меж­ду каза­ка­ми (этим так­же они объ­яс­ни­ли мне отсут­ствие у них ого­ро­дов) так­же напрас­ная. По моим наблю­де­ни­ям, соли­дар­но­сти у каза­ков вполне доста­точ­но, даже, пожа­луй, боль­ше, чем у мно­гих дру­гих вели­ко­ру­сов. «Шаб­ры» (сосе­ди) без­пре­пе­стан­но друг у дру­га, бани общия.

Обра­зо­ван­ность, кото­рою кичат­ся каза­ки, мни­мая. До все­об­щей гра­мот­но­сти очень н очень дале­ко. Очень мно­гие каза­ки (я уже не гово­рю о жен­щи­нах, сре­ди кото­рых гра­мот­ныя — ред­кость) не уме­ют ни читать, ни писать. «Пред­ста­ви­тель», один из 32‑х избран­ных, мог под­пи­сать толь­ко свою фами­лию, затруд­нив­шись напи­сать сло­ва: «казак посел­ка Бла­го­сло­вен­на­го». Суе­ве­рий нема­ло. Моя квар­тир­ная хозяй­ка лечи­ла лоша­дей от «селез­ня», «мышек» и дру­гих болез­ней, лечи­ла нашеп­ты­ва­ни­ем на воду и соль, и кли­ен­ты у нея были. Упо­мя­ну­тый уже «пред­ста­ви­тель» уве­рял меня, что «если съесть мура­вья, то силы боль­ше будет». На боль­ное брю­хо «наки­ды­ва­ют горш­ки». Лече­ние тра­па­ми очень рас­про­стра­не­но, при­чем тра­вы соби­ра­ют для этой цели в день «Ива­на Трав­ни­ка» (24 июня) меж­ду заут­ре­ней и обед­ней. (Ни док­то­ра, ни фельд­ше­ра в селе нет.)'

Орен­бург­ский Фор­штадт (Орен­бург­ская ста­ни­ца). Здесь тоже не сажа­ли дере­вья воз­ле сво­их домов.

На мой вопрос: поче­му каза­ки не садят око­ло сво­их домов дере­вьев? Казач­ка отве­ти­ла: «ста­рые люди не сади­ли, и мы не садим». Я воз­ра­зил, что, ведь, ста­рые люди не жали и не коси­ли маши­на­ми, а вы жне­те и коси­те. На это мне казач­ка отве­ти­ла: «ста­рые люди не коси­ли и не жали маши­на­ми, так у них все и роди­лось, а мы жнем и косим маши­на­ми, так пото­му у нас ниче­го и не родит­ся».

Когда я, нани­мая квар­ти­ру, пред­ло­жил казач­ке вымыть пол в доме о суле­мой, она наот­рез отка­за­лась: «мы нико­гда суле­мой не мыли»[5].

Хотя каза­кам открыть сво­бод­ный доступ в юнкер­ское учи­ли­ще и, через него, в офи­це­ра, в в Бла­го­сло­вен­ке нет ни одно­го офи­це­ра и, кажет­ся, нико­гда не было. Вооб­ще же, такой офи­цер поки­да­ет свой посе­лок, пере­се­ля­ет­ся в город и ста­но­вит­ся уже не «каза­ком», а «бари­ном».

Если что и мож­но назвать при­зна­ком обра­зо­ван­но­сти в каза­ках, так это их срав­ни­тель­ный «либе­ра­лизм». Казак отно­сит­ся тер­пи­мее обык­но­вен­на­го рус­ска­го кре­стья­ни­на к пред­ста­ви­те­лям дру­гой веры: бла­го­сло­вен­цы, напри­мер, дру­жат о моло­ка­на­ми, женят­ся на ста­ро­вер­ках. Казак менее щепе­ти­лен насчет поста п дру­гих про­яв­ле­ний внеш­ней свя­то­сти. Он не счи­та­ет пога­ным «кумыз» (кир­гиз­ский кумыс) и пьет его, если пред­ста­вит­ся слу­чай. Он лег­че раз­ста­ет­ся с заве­та­ми сво­их отцов: напри­мер, заво­дит сель­ско­хо­зяй­ствен­ные маши­ны.

Сами же каза­ки счи­та­ют при­зна­ка­ми сво­ей обра­зо­ван­но­сти не это, а отсут­ствие у них «мужиц­ких» черт: то обсто­я­тель­ство, что они не носят лап­тей, не курят труб­ки и т.п., а так­же то, что они сто­ят близ­ко к «барам» (офи­це­рам и др.).

Нель­зя еще прой­ти мол­ча­ни­ем сво­бо­ды здеш­них нра­вов. Об этой сво­бо­де крас­но­ре­чи­во гово­рят, преж­де все­го, мазан­ныя дег­тем воро­та (извест­ный дере­вен­ский обы­чай; чаще все­го пар­ни мостят так девуш­кам, кото­рыя до одних кава­ле­ров доб­рее, неже­ли до дру­гих). В посел­ке нет, кажет­ся, ни одно­го дво­ра, где бы воро­та не были выма­за­ны, при­чем одни хозя­е­ва отмы­ва­ют сле­ды дег­тя, дру­гие кра­сят все воро­та в чер­ную крас­ку, у тре­тьих воро­та так и сто­ят все вре­мя с гро­мад­ною чер­ною кляк­сою посе­ре­дине.

У моло­дых зятьев здесь суще­ству­ет обы­чай бить стек­ла в доме сво­е­го тестя. Этим зять выра­жа­ет свое разо­ча­ро­ва­ние в сво­ей моло­дой жене.

Нако­нец, о том же гово­рит отсут­ствие носов у неко­то­рых каза­ков[6].

Како­вы орен­бург­ские каза­ки на войне, я не наблю­дал и не знаю. Могу толь­ко в этом отно­ше­нии при­ве­сти крат­кую харак­те­ри­сти­ку их, сде­лан­ную П.О. Кали­ти­ным. Послед­ний участ­во­вал в Ахал-Токин­ской экс­пе­ди­ции 1888 г., кото­рую сопро­вож­да­ли отря­ды ураль­ских каза­ков и орен­бург­ских. О послед­них Кали­тин пишет:

«Хотя они хоро­шие слу­жа­ки, но опыт­но­сти и сно­ров­ки ураль­цев у них нет, боль­шин­ство из них кре­стьяне-паха­ри, дав­но (?) пере­име­но­ван­ные в каза­ки, им негде било вос­пи­тать в себе ту широ­кую само­быт­ность, какою отли­ча­ют­ся ураль­цы, и, кро­ме того, вся жизнь их сло­жи­лась при совер­шен­но дру­гих усло­ви­ях. Моло­дые орен­бур­г­цы по неопыт­но­сти очень часто теря­ют в обо­зе свой ячмень, кош­мы и дру­гия мело­чи, кото­рыя ураль­цы под­би­ра­ют и навью­чи­ва­ют на свои вью­ки» («Рус­ский Вест­ник» 1890, V, 105).

В поход­ке и вооб­ще во внеш­нем виде бла­го­сло­вен­ских каза­ков я не вижу ниче­го воин­ствен­на­го, не вижу даже и воен­ной выправ­ки. Напро­тив: поход­ка боль­шею частью в раз­вал­ку, с пере­дер­ги­ва­ю­щи­ми­ся пле­ча­ми… Прав­да, на лоша­ди вер­хом каза­ки дер­жать себя не пло­хо.

Отно­ше­ние каза­ков к про­дол­жа­ю­щей­ся[7] войне вооб­ще рав­но­душ­ное, исклю­чая, конеч­но, вопро­са о моби­ли­за­ции их пол­ков. Какой-нибудь печа­ли по слу­чаю наших пора­же­ний не замет­но.

Наслу­шав­шись про нынеш­нюю вой­ну от ранен­ных сол­дат, воз­вра­тив­ших­ся уже домой, здеш­ние каза­ки поте­ря­ли послед­нюю охо­ту идти на вой­ну. По срав­не­нию «с вой­ною на кош­ме», нынеш­няя вой­на, когда «в час может погиб­нуть боль­ше наро­ду, чем преж­де в месяц» (сло­ва каза­ка), когда даже «не вид­но, где и отку­да в тебя стре­ля­ют», кажет­ся пря­мо адом. Жела­ние одно: поско­рее бы вой­на окон­чи­лась.

————————-

В при­ве­ден­ной харак­те­ри­сти­ке я не сгу­щал кра­сок и ниче­го не пре­уве­ли­чи­вал. Если же харак­те­ри­сти­ка и вышла слиш­ком мрач­ною, так это не по моей воле.

Я скло­нен объ­яс­нять мрач­ныя чер­ты каза­ков наслед­ствен­но­стью, под­бо­ром. Напом­ню, что неко­гда «в каза­ки»» ссы­ла­ли пре­ступ­ни­ков. Это, конеч­но, самый печаль­ный эле­мент каза­чья­го вой­ска. Но и дру­гие эле­мен­ты немно­гим луч­ше — без­до­мов­щи­на, бег­ле­цы. Орен­бург­ское вой­ско счаст­ли­во тем, что оно не так дав­но при­ня­ло в себя, све­жую струю кре­стьян­ска­го насе­ле­ния. В семьях, где «мужиц­кия тра­ди­ции» еще сохра­ни­лись, каза­ки, осо­бен­но дети, мно­гим луч­ше. Вооб­ще же, к сожа­ле­нию, «мужиц­кий» эле­мент рас­тво­рил­ся в мас­се каза­че­ства без суще­ствен­ных сле­дов: он пото­ро­пил­ся (созна­тель­но) упо­до­бить­ся во всем каза­кам, как более «обра­зо­ван­ным».

XII. Соседи

1. Мужи­ки. Рус­ских кре­стьян каза­ки назы­ва­ют не ина­че, как «мужи­ки». И в тоне, кото­ром про­из­но­сит­ся это сло­во, слы­шит­ся нот­ка пре­не­бре­же­ния. На «мужи­ка» казак смот­рит, как на низ­шую поро­ду; себя же само­го он счи­та­ет «обра­зо­ван­ным», чем-то близ­ким к «бари­ну».

Все «мужиц­кое» счи­та­ет­ся каза­ка­ми хуже казац­ка­го толь­ко пото­му, что оно «мужиц­кое». Труб­ка — нечто мужиц­кое, и казак нико­гда не ста­нет курить из труб­ки, а сам вер­тит из бума­ги «цигар­ки». Оцеп для дет­ской колы­бе­ли — нечто мужиц­кое, и хотя он гораз­до удоб­нее про­стой цепи или верев­ки, на что веша­ют свои «зыб­ки» казач­ки (при оце­пе колы­бель лег­ко мож­но качать ногой, так что руки оста­ют­ся сво­бод­ны­ми), но казач­ка нико­гда не пове­сит в сво­ей избе оце­па: это «по-мужиц­ки».

Ака­ю­щий говор — «мужиц­кий»; и хотя это, вме­сте о тем, и «город­ской» говор: так гово­рят город­ские мещане, одна­ко, казак не будет гово­рить на А, а будет гово­рить по-сво­е­му: на О. «Каза­ки из горо­да Орен­бур­га, — пере­да­вал мне бла­го­сло­ве­нец, — гово­ри­ли-де преж­де по-казац­ки, а теперь ста­ли по-город­ско­му, на А. И в этих сло­вах бла­го­сло­вен­ска­го каза­ка слы­шал­ся явный укор по адре­су каза­ка город­ско­го.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: О гово­ре орен­бург­ских каза­ков Дмит­рий Зеле­нин рас­ска­зы­ва­ет в сво­ей дру­гой ста­тье:

• 1906 год, Зеле­нин Д. О гово­ре орен­бург­ских каза­ков, 4,57 Мб Ска­чать

Такой взгляд на «мужи­ков», конеч­но, мно­го спо­соб­ство­вал тому, что пере­чис­лен­ные не так дав­но в каза­ки кре­стьяне пото­ро­пи­лись во всем упо­до­бить­ся каза­кам. О сохра­нив­ших­ся «мужиц­ких» тра­ди­ци­ях, как поло­жи­тель­ных, так и отри­ца­тель­ных, см. в гла­вах VIII п XI.

2. Хох­лы (исклю­чая, прав­да, каза­ков «из хох­лов») — тоже «мужи­ки», но они, сверх того, еще «хох­лы». Это «самый пога­ный народ»; пога­ный в смыс­ле: гряз­ный, нечи­сто­плот­ный. — Каза­ки, нуж­но им отдать спра­вед­ли­вость, несколь­ко опрят­нее боль­шой части наших кре­стьян; вер­нее, они любят опрят­ность и хва­лят ее, по сами для дости­же­ния ее дела­ют мало.

3. Моло­кане. Девять лет тому назад на реч­ке Бер­дян­ке, в вер­сте от посел­ка Бла­го­сло­вен­на­га, посе­ли­лось шесть семей «моло­кан». Они сня­ли у каза­ков десять деся­тин зем­ли вдоль по реч­ке, сна­ча­ла на три года, потом еще на шесть, постро­и­ли здесь свои зем­лян­ки и заве­ли ого­ро­ды. Садят лук, кар­то­фель, огур­цы, капу­сту, арбу­зы и дыни. Для оро­ше­ния сво­их ого­ро­дов они пере­ре­за­ли реч­ку пло­ти­ной и устро­и­ли длин­ную кана­ву, по кото­рой про­ве­ли воду из пру­да. Ово­щи они про­да­ют в Орен­бур­ге, а отча­сти и в Бла­го­сло­вен­ке. По зимам живут на квар­ти­рах так­же в горо­де и в Бла­го­сло­вен­ке. Впро­чем, один моло­ка­нин уже постро­ил боль­шой дере­вян­ный дом.

Эти «моло­кане» — кре­стьяне Бала­шов­ска­го уез­да Сара­тов­ской губ. Из сво­е­го обще­ства, впро­чем, они «выклю­чи­лись». В тече­ние 24‑х лет арен­до­ва­ли зем­лю у одно­го офи­це­ра в Орен­бург­ском уез­де, где так­же зани­ма­лись ого­род­ни­че­ством. В виду повы­ше­ния аренд­ной пла­ты долж­ны были поки­нут наси­жен­ное место и пере­се­ли­лись к Бла­го­сло­вен­ке.

Живут они вооб­ще зажи­точ­но; зани­ма­ют­ся раз­ны­ми ремес­ла­ми и тор­гов­лей. Каза­ков они пре­крас­но рас­ку­си­ли: льстя их «обра­зо­ван­но­сти» и спа­и­вая вином, дове­ли аренд­ную пла­ту до 10 руб­лей в год с деся­ти­ны. Ска­зать и то, что каза­ки вооб­ще нуж­да­ют­ся в услу­гах моло­кан: они поку­па­ют у послед­них ово­щи, а так­же коле­са, обо­дья и т.п.

Назва­ние «моло­кане» они полу­чи­ли за свою веру[8], кото­рую нисколь­ко не скры­ва­ют. «Мы — суб­бот­ни­ки, — гово­рил мне моло­ка­нин, — а пишем­ся: иудей­ству­ю­щие; вера наша — иудей­ская вера». Нова­го заве­та они не при­зна­ют, детей обре­зы­ва­ют на вось­мой день от рож­де­ния, празд­ну­ют суб­бо­ту (поче­му и назы­ва­ют себя «суб­бот­ни­ка­ми»). Бого­слу­же­ние у них ничем не отли­ча­ет­ся от еврей­ска­го и состо­ит в чте­нии свя­щен­ных книг вет­ха­го заве­та. Кни­ги эти у них на двух язы­ках: еврей­ском и рус­ском. Неко­то­рые из них пони­ма­ют, как кажет­ся, немно­го и по-еврей­ски; по край­ней мере, они хва­лят­ся зна­ни­ем еврей­ска­го язы­ка, но я это­му пло­хо верю.

Каза­ки гово­ри­ли мне о лег­ко­сти нра­вов у моло­кан: «с чужи­ми жена­ми живут, да наше­го ата­ма­на пова­ди­ли»… Не знаю, насколь­ко все это прав­да. Род­нят­ся они толь­ко меж­ду собою, хотя их все­го шесть семей.

Дети учат­ся по зимам в бла­го­сло­вен­ской шко­ле, с пла­тою за уче­ние по три руб­ля в год.

То обсто­я­тель­ство, что мно­гия казач­ки в Бла­го­сло­вен­ке рабо­та­ют по вос­кре­се­ньям так же, как в буд­ни, я объ­яс­няю вли­я­ни­ем со сто­ро­ны моло­кан.

Быва­лые каза­ки зна­ют еще моло­кан вос­кре­сен­ских, т.е. празд­ну­ю­щих не суб­бо­ту (суб­бот­ни­ки), а вос­кре­се­нье. Живут они око­ло горо­да Орен­бур­га и в самом горо­де. Кро­ме вет­ха­го заве­та, при­зна­ют так­же четы­ре еван­ге­лия, но не при­зна­ют посла­ний апо­столь­ских. Церк­ви, по их мне­нию, не нуж­ны, так как «аще двое или трое собра­ли во имя Мое, ту есмь посре­де их». Икон так­же не почи­та­ют. Бого­слу­же­ние состо­ит в том, что они все соби­ра­ют­ся с кни­га­ми в руках: настав­ник чита­ет, а они поют заклю­чи­тель­ный стих, напр.: «Иису­се Сыне Божий, поми­луй нас!»

4. Нем­цы. Вер­стах в 18-ти от Бла­го­сло­вен­ки — немец­кая коло­ния. В горя­чее вре­мя лет­них работ, покон­чив со сво­и­ми дела­ми, нем­цы при­ез­жа­ют к каза­кам со сво­и­ми маши­на­ми и нани­ма­ют­ся жать. У них-то, веро­ят­но, впер­вые уви­де­ли бла­го­сло­вен­цы рабо­ту сель­ско­хо­зяй­ствен­ны­ми маши­на­ми. (Впро­чем, в Орен­бур­ге есть част­ные скла­ды зем­ле­дель­че­ских ору­дий).

Каза­ки удив­ля­ют­ся чисто­те нем­цев:

«Все­гда-де одет чисто, хотя рабо­та­ет ту же самую чер­ную рабо­ту, что и мы. У него все­гда чистый пиджак; не зна­ем, как это и дела­ют они»…

5. Кир­ги­зы, по мест­но­му «кир­гиз­цы» или «ордын­цы», «орда» (а один чело­век — «кир­ги­зин»). Для борь­бы с кир­ги­за­ми было обра­зо­ва­ло Орен­бург­ское каза­чье вой­ско. И бла­го­сло­вен­ские каза­ки пер­вое вре­мя слу­жи­ли на кор­до­нах; непо­да­ле­ку от посел­ка и теперь вид­ны сле­ды быв­ших тут укреп­ле­ний: валов и насы­пей. Кир­ги­зы в то вре­мя уже не без­по­ко­и­ли рус­ских, но про­дол­жа­ли делать раз­бой­ни­чьи набе­ги на сво­их соро­ди­чей. Впро­чем, если попа­да­лась под руку рус­ские, то и их заби­ра­ла в плен; не так дав­но умер в Бла­го­сло­вен­ке ста­рый казак, захва­чен­ный кир­ги­за­ми в лесу и бежав­ший после деся­ти­лет­ня­го пре­бы­ва­ния в пле­ну.

Борь­ба с кир­ги­за­ми не пред­став­ля­ла ника­ких труд­но­стей. И даже сами тепе­реш­ние каза­ки, не отли­ча­ю­щи­е­ся, на мое впе­чат­ле­ние, воин­ствен­но­стью, сме­ют­ся над сво­и­ми деда­ми и, в част­но­сти, над их воору­же­ни­ем, кото­рое состо­я­ло в пер­во­быт­ном крем­не­вом ружье: ста­нет-де насы­пать порох на пол­ку, а его и сду­нет вет­ром… Сосе­ди же наших каза­ков— орен­бург­ские мещане и ураль­цы зло сме­ют­ся над Орен­бург­ским вой­ском, назы­вая его «кошОм­ным вой­ском»: «семь лет с кош­мой (вари­ант: на кош­ме) вое­ва­ли, а ни одной бло­хи по пыма­ли». Под кош­мой здесь име­ет­ся, конеч­но, в виду вой­лоч­ная кир­гиз­ская кибит­ка.

Как бы то ни было, но борь­ба с мир­ны­ми кир­ги­за­ми не выра­бо­та­ла в наших каза­ках ни воин­ствен­но­сти, ни храб­ро­сти, а раз­ве толь­ко спо­соб­ство­ва­ла, раз­ви­тию в них вынос­ли­во­сти. Стра­сти, одна­ко же, разыг­ры­ва­лись не на шут­ку. По раз­ска­зам ста­ри­ков, уже после того как «орда зами­ри­лась», каза­ки дра­лись с кир­ги­за­ми вся­кий раз, как толь­ко где-нибудь встре­ча­лись с ними…

Теперь ниче­го подоб­на­го нет. Отно­ше­ния каза­ков к кир­ги­зам мир­ныя, даже, пожа­луй, дру­же­ствен­ныя, хотя и не без высо­ко­ме­рия. Каза­ки счи­та­ют кир­гиз лука­вы­ми, в чем, кажет­ся, и пра­вы. Впро­чем, точек сопри­кос­но­ве­ния меж­ду каза­ка­ми и кир­ги­за­ми весь­ма немно­го.

Вли­я­нию, а точ­нее — при­ме­ру каза­ков нуж­но при­пи­сать появ­ле­ние у кир­гиз в послед­нее деся­ти­ле­тие сель­ско­хо­зяй­ствен­ных машин: коси­лок, жне­ек. Сеют кир­ги­зы боль­ше все­го про­са, зимой сохра­няя его в нароч­но выры­тых для того око­ло зимо­вок ямах. Пашут на вер­блю­дах, быках и лоша­дях. Зимой живут в зем­лян­ках, сде­лан­ных из дер­на, а летом кочу­ют в вой­лоч­ных кибит­ках.

В свою оче­редь, и каза­ки кое-чем поза­им­ство­во­лись от кир­гиз. О том гово­рить ряд кир­гиз­ских слов в мест­ном казац­ком наре­чии. Во мно­гих слу­ча­ях, впро­чем, мож­но сомне­вать­ся в том, что дан­ное сло­во заим­ство­ва­но дей­стви­тель­но от кир­гиз уже в Орен­бург­ском крае: оно мог­ло быть заим­ство­ван­ным так­же от баш­кир.

Без­с­пор­но, от кир­гиз взя­то назва­ние мел­ко­го кустар­ни­ка кара­гАн; кир­ги­зы так назы­ва­ют чили­гу, а каза­ки — мел­кий кустар­ник вооб­ще. Кир­гиз­ское же сло­во кугА — камыш — упо­треб­ля­ет­ся теперь толь­ко ста­ри­ка­ми. Осла каза­ки назы­ва­ют: ишАк, воро­ну исклю­чи­тель­но: кар­гА (сло­во воро­на совсем неиз­вест­но). Но эти тюрк­ские слоаа мог­ли быть заим­ство­ва­ны преж­де, рав­но как и тюрк­ское же айдА «иди». ЧелЯк — «дере­вян­ное вед­ро» и кАр­да или гАр­да — «заго­род­ка для сена»; заим­ство­ва­ние этих слов гово­ри­ло бы уже о куль­тур­ном вли­я­нии кир­гиз на каза­ков, но и эти сло­ва, осо­бен­но же послед­нее, мог­ли быть заим­ство­ва­ны в более ран­нее вре­мя. КумЫз, кумы­зУ — такое про­из­но­ше­ние гово­рит так­же о кир­гиз­ском вли­я­нии, в дан­ном слу­чае, впро­чем, вполне есте­ствен­ном. «Кумы­зом» каза­ки не брез­га­ют, а охот­но пьют его, если толь­ко слу­чит­ся выпить без­плат­но.

Дм. Зеле­нин.

Пояс­не­ния

[1] Этно­гра­фи­че­ская лите­ра­ту­ра, отно­ся­ща­я­ся до Орен­бург­ской губер­нии к ея насе­ле­ния вооб­ще, ука­за­на Ип.. Кра­ше­ни­ни­ко­вым в «Этно­граф. Обо­зр». 1904 г. II, 139 прим. Спи­со­чек этот, посколь­ку он каса­ет­ся лите­ра­ту­ры об орен­бург­ских каза­ках, может быть допол­нен раз­ве толь­ко ста­тьей «Прав­да об орен­бург­ском каза­чьем вой­ске» (Оренб. Губ. Вед., 1863 г. №№ 10–11 и 20–21). Ста­тья эта, под­пи­са­на авто­ром: «Орен­бург­ский казак», поле­ми­че­ская; она направ­ле­на про­тив ста­тьи в «Эко­но­мист» 1862 г. I «Меха­ни­че­ское Заве­де­ние… в Орен­бур­ге», но содер­жит нема­ло общих све­де­ний о вой­ске.
[2] Одна­ко, и ныне (летом 1905 г.), вос­поль­зо­вав­шись дождя­ми, каза­ки ста­ли косить без раз­де­ла; кто, где взду­ма­ет. Память о ста­рых поряд­ках, види­мо, еще све­жа.
[3] Хле­бу здесь силь­но вре­дят сус­ли­ки, серьез­ной борь­бы с кото­ры­ми не ведет­ся.
[4] Исклю­чая тех слу­ча­ев, когда жало­ба на бед­ность полез­на.
[5] Два послед­них слу­чая, исклю­чи­тель­ных и про­ти­во­ре­ча­щих общей харак­те­ри­сти­ке каза­ков (либе­ра­лов: см. ниже), нуж­но объ­яс­нить, веро­ят­но, «мужиц­ки­ми» тра­ди­ци­я­ми, в дан­ном слу­чае отри­ца­тель­но­го свой­ства. Харак­тер­но и то, что здесь фигу­ри­ру­ют жен­щи­ны.
[6] Я мог бы при­ве­сти и еще ряд дру­гих дока­за­тельств мест­ной лег­ко­сти нра­вов, но ска­зан­но­го наде­юсь доста­точ­но.
[7] Т.е. еще летом 1905 года.
[8] За несо­блю­де­ние постов (все­гда едят моло­ко).

Об авто­ре: Дмит­рий Кон­стан­ти­но­вич Зеле­нин (1878–1954) — этно­граф, член-кор­ре­спон­дент АН СССР.

Твор­че­ское насле­дие Д.К. Зеле­ни­на вели­ко. Выхо­див­шие на про­тя­же­нии почти полу­ве­ка его науч­ные тру­ды оста­ви­ли замет­ный след в ряде науч­ных дис­ци­плин. Наи­боль­шее же зна­че­ние рабо­ты Д.К. Зеле­ни­на име­ют для исто­рии этно­гра­фии. С его име­нем тес­ней­шим обра­зом свя­за­но раз­ви­тие рус­ской этно­гра­фии, кото­рую он обо­га­тил целым рядом фун­да­мен­таль­ных тру­дов. Наря­ду с иссле­до­ва­ни­ем восточ­ных сла­вян Д.К. Зеле­нин зани­мал­ся этно­гра­фи­ей зару­беж­ных сла­вян, дру­гих наро­дов Рос­сии и Евро­пы, а так­же тео­ре­ти­че­ски­ми про­бле­ма­ми, тре­бо­вав­ши­ми при­вле­че­ния срав­ни­тель­ных дан­ных о наро­дах все­го мира.

Для твор­че­ской мане­ры Д.К. Зеле­ни­на харак­тер­ны широ­та и энцик­ло­пе­дич­ность, уна­сле­до­ван­ные им от рус­ской нау­ки XIX в. Узость, замкну­тость пре­ти­ли ему, и это отчет­ли­во ска­зы­ва­ет­ся в его твор­че­стве. С само­го нача­ла сво­ей дея­тель­но­сти Д.К. Зеле­пин отли­чал­ся широ­ким кру­гом инте­ре­сов: все сто­ро­ны бытия чело­ве­ка, от его физи­че­ско­го и духов­но­го обли­ка, язы­ка до мате­ри­аль­ной сто­ро­ны его мира, при­вле­ка­ли Д.К. Зелепппа как иссле­до­ва­те­ля.

Уже в пер­вых печат­ных рабо­тах Д.К. Зеле­нин уде­ля­ет вни­ма­ние сва­деб­но­му обря­ду, народ­но­му язы­ку и поэ­зии, сказ­кам, «язы­че­ству» — темам, кото­рые впо­след­ствии най­дут яркое отра­же­ние в его науч­ной про­дук­ции.

Источ­ник: Зеле­нин Д.К. «У орен­бург­ских каза­ков (с чер­те­жом)», Жур­нал Этно­гра­фи­че­ское обо­зре­ние, 1905 г, №4 с. 54–78, 45,3Мб Ска­чать

© 2023, «Берд­ская сло­бо­да», Лукья­нов Сер­гей