Оренбургские происшествия

Сре­ди огром­но­го чис­ла про­ис­ше­ствий в Орен­бур­ге нача­ла ХХ века, чаще все­го быто­во­го, мел­ко-уго­лов­но­го свой­ства, встре­ча­ют­ся инте­рес­ные с точ­ки зре­ния совре­мен­но­го вос­при­я­тия. Воз­мож­но, не все было так, но как гово­рит­ся, из дела листа не выки­нешь.

Кучер-кар­теж­ник

В нача­ле мар­та 1907 года управ­ля­ю­щий Кон­троль­ной пала­ты Орен­бур­га Нико­лай Сте­па­но­вич Листов­ский выехал в Петер­бург в сопро­вож­де­нии супру­ги. Город­ская квар­ти­ра оста­лась под при­смот­ром кухар­ки и 32-лет­не­го куче­ра Кали­нуш­ки­на, про­сто­го мужи­ка из кре­стьян Самар­ской губер­нии. В отсут­ствие дел и хозя­и­на дома кучер заску­чал, при­стра­стил­ся играть в кар­ты. Начал поха­жи­вать в то в пор­тер­ную, то в трак­тир. В кар­ты куче­ру не вез­ло — он про­иг­рал свои день­ги и одеж­ду. Пытал­ся отыг­рать­ся, и опять неуда­ча. Помы­кал­ся, поспра­ши­вал — в долг никто не дает. Тут ему при­хо­дит на ум, что мож­но поза­им­ство­вать у хозя­и­на. Неспро­ста же тот запер ком­на­ту…

Окруж­ной суд в Орен­бур­ге. Сей­час на его месте девя­ти­этаж­ное зда­ние по ули­це Воло­дар­ско­го, 13
Фото из архи­ва

Двер­ной замок сопро­тив­лял­ся недол­го, и вот уже хозяй­ский сюр­тук отдан в счет дол­га… Потом брю­ки и само­вар… Но игра не идет! Про­иг­рал Кали­нуш­кин хозяй­ские вещи на 500 руб­лей. Уви­дел, что натво­рил, и пустил­ся в бега, на роди­ну. Управ­ля­ю­щий Листов­ский, вер­нув­шись из поезд­ки, обна­ру­жил покра­жу и заявил в поли­цию. Кали­нуш­ки­на взя­ли теп­лень­ко­го в род­ной деревне, пере­пра­ви­ли в Орен­бург и суди­ли за кра­жу. На суде Кали­нуш­кин искренне каял­ся, про­сил поми­ло­вать, гово­рил, что про­ве­ден­ные в тюрь­ме под след­стви­ем один год и 15 дней изму­чи­ли его окон­ча­тель­но.

Пред­се­да­тель суда Колыш­кин не стал допра­ши­вать сви­де­те­лей, чисто­сер­деч­ные пока­за­ния куче­ра были убе­ди­тель­ны. Про­ку­рор Суров после огла­ше­ния сути дела так­же пред­ло­жил отне­стись к обви­ня­е­мо­му снис­хо­ди­тель­но. Кали­нуш­ки­ну по про­то­ко­лу дали послед­нее сло­во. Кучер, заи­ка­ясь и пута­ясь, со сле­за­ми на гла­зах заго­во­рил, про­сил о поми­ло­ва­нии, был согла­сен пой­ти на служ­бу к «бари­ну лет на десять хоть». Судья Колыш­кин пре­рвал Кали­нуш­ки­на, ска­зав, что таких зако­нов нет. Обви­ня­е­мый запла­кал, мах­нул рукой, обхва­тил голо­ву рука­ми и сел на лав­ку.

При­сяж­ные засе­да­те­ли после недол­го­го сове­ща­ния объ­яви­ли «оправ­да­тель­ный вер­дикт». Кали­нуш­кин от радо­сти вновь запла­кал, начал кре­стить­ся и кла­нять­ся всем при­сут­ству­ю­щим в зале — судьям, при­сяж­ным засе­да­те­лям и наро­ду.

«Дерев­ня» в ресто­ране

Слу­ча­лось суду рас­смат­ри­вать дела скуч­но­ва­тые, но с душ­ком поли­ти­ки.

В скром­ный ресто­ран «Жигу­ли» при­шла ком­па­ния муж­чин. Выпи­ли, заку­си­ли, все как поло­же­но. Ну подра­лись бы, окно раз­би­ли или посу­ду, так нет же… Один из них, Тро­фим Жехов, в под­пи­тии достал газе­ту «Дерев­ня», стал раз­да­вать това­ри­щам — Ива­но­ву, Боро­ди­ну, Поташ­ки­ну и дру­гим. Кто-то газе­ту почи­тал, неко­то­рые же сра­зу порва­ли и бро­си­ли на пол. А изряд­но пья­ный Поташ­кин, взяв с собой газе­ту, пошел «гулять» даль­ше и зашел в бли­жай­ший трак­тир, где устро­ил гром­кую декла­ма­цию. Трак­тир­щик смек­нул: «Так то ж аги­та­тор!» И послал маль­чиш­ку-помощ­ни­ка за горо­до­вым. Вско­ре при­шел горо­до­вой Про­хо­ров, обыс­кал Поташ­ки­на и, обна­ру­жив «про­кла­ма­ции», аре­сто­вал его.

В участ­ке выяс­ни­ли: номер газе­ты «Дерев­ня» за июнь 1907 года напе­ча­тан Поволж­ским област­ным коми­те­том пар­тии соци­а­ли­стов-рево­лю­ци­о­не­ров. Были там ста­тьи «Кре­стьяне, дей­ствуй­те сами», «Наши пар­тии», «Дере­вен­ские очер­ки», «Сибир­ский кре­стьян­ский съезд». При­шлось поли­цей­ско­му читать газе­ту… В пер­вой ста­тье напе­ча­та­но обра­ще­ние пар­тии эсэ­ров к кре­стья­нам, во вто­рой кри­ти­ко­ва­лись суще­ству­ю­щие пар­тии. Кра­мо­ла и толь­ко!

Разыс­ка­ли Жехо­ва, обви­ни­ли «в пуб­лич­ном рас­про­стра­не­нии пре­ступ­но­го содер­жа­ния сочи­не­ний». На суде обви­ня­е­мый заявил, что газе­ты нашел на ули­це по пути в ресто­ран, содер­жа­ния не знал, раз­дал това­ри­щам по их прось­бе. Допро­си­ли сви­де­те­лей. Ива­нов рас­ска­зал, что при­шел на гулян­ку с това­ри­ща­ми и сослал­ся на малое зна­ком­ство с Жехо­вым. Когда Жехов достал из кар­ма­на «какие-то» газе­ты, то «мы ста­ли про­сить его дать нам почи­тать», не зная о содер­жа­нии. Ива­нов доба­вил, что на сле­ду­ю­щий день к нему при­хо­дил Тро­фим Жехов, про­сил не рас­ска­зы­вать про газе­ты. Осталь­ные под­твер­ди­ли пока­за­ния Ива­но­ва, лишь Боро­дин пере­дал сло­ва Жехо­ва — «почи­тай­те, инте­рес­но». Боро­дин под­твер­дил, что зна­ет Тро­фи­ма Жехо­ва дав­но и не заме­чал за ним поли­ти­че­ских раз­го­во­ров. Дру­гие утвер­жда­ли, что были пья­ны и ниче­го­шень­ки не пом­нят.

Задер­жан­но­му Поташ­ки­ну, кото­рый гром­ко читал газе­ту, суд опре­де­лил нака­за­ние в виде четы­рех меся­цев заклю­че­ния.

Защит­ник Тро­фи­ма Жехо­ва него­до­вал, что столь незна­чи­тель­ное дело, как раз­да­ча «каких-то» газет в пья­ной ком­па­нии, при­влек­ло такое вни­ма­ние. «Это мыль­ный пузырь!» — воз­му­щал­ся защит­ник.

— Обви­ня­е­мый мог под­нять газе­ты на ули­це, — пояс­нял он судьям. — В послед­нее вре­мя в Орен­бур­ге раз­бра­сы­ва­ют неле­галь­ные изда­ния, это ста­ло обыч­ным явле­ни­ем и нико­го не удив­ля­ет.

Судеб­ная пала­та поста­но­ви­ла заклю­чить Тро­фи­ма Жехо­ва на девять меся­цев в кре­пость. Мол, думай, что под­ни­ма­ешь на ули­це!..

Про­ше­ние бабы

Этот слу­чай из прак­ти­ки орен­бург­ско­го юри­ста нача­ла ХХ века. Рас­сказ совре­мен­ни­ка при­ве­ден с сохра­не­ни­ем сти­ля и орфо­гра­фии.

«Немно­гим чита­те­лям, конеч­но, извест­но, что зна­чит вести юри­ди­че­ские дела про­стых дере­вен­ских баб. Это сущее боже­ское нака­за­ние! Без сно­ров­ки вы даже при край­нем умствен­ном напря­же­нии ни за что не раз­бе­ре­тесь в бес­по­ря­доч­ном пото­ке слов, не пой­ме­те сути дела и непре­мен­но запу­та­е­тесь, как в лесу, в лаби­рин­те бес­чис­лен­ных отступ­ле­ний, ненуж­ных подроб­но­стей, ненуж­ных лири­че­ских вста­вок и пр. Луч­ше все­го в таких слу­ча­ях раз­би­рать бабьи речи так, как раз­би­ра­ют школь­ные пред­ло­же­ния, т.е. най­ти под­ле­жа­щее, ска­зу­е­мое, допол­не­ние, опре­де­ле­ние и пр., и когда все эти части будут нали­цо, то тогда уже мож­но будет срав­ни­тель­но лег­ко, как выра­жа­лись в ста­ри­ну искус­ные в эло­квен­ции (крас­но­ре­чии. — А.И.) про­то­и­е­реи, «рас­ку­сить сей орех и пред­ста­вить зер­но исти­ны в обна­жен­ном от шелу­хи оши­бок виде»…

Недав­но мне при­ве­лось писать одной из таких баб про­ше­ние и, при­зна­юсь, я с боль­шей охо­той согла­сил­ся бы напи­сать роман во вку­се бес­смерт­но­го г. Пота­пен­ки (рус­ский писа­тель, бел­ле­трист. — А.И.), чем одо­леть это про­ше­ние в пол­стра­нич­ки.

Баба попа­лась «серая», дере­вен­ская и к тому же чрез­вы­чай­но плак­си­вая. Едва пере­сту­пив порог моей ком­на­ты, она нача­ла реветь, при­чи­тать какой-то вздор, смор­кать­ся в перед­ник и сно­ва реветь. Сле­зы в таких слу­ча­ях игра­ют как бы роль пре­лю­дии.

— Ты, баба, луч­ше не плачь, рас­ска­жи по поряд­ку, что у тебя за дело?

— Да дело тут, барин, такое, что хоть пет­лю на себя наде­вай — вот какое дело!

И баба опять зали­лась. Я выждал несколь­ко минут и сно­ва напом­нил о деле.

— Так рас­ска­жи, в чем же твое дело.

— Да что ж и рас­ска­зы­вать, барин? Они кани­тель­ни­ча­ли и дока­ни­тель­ни­ча­лись до того, что теперь пря­мо хоть с моста да в воду…

Как лег­ко может судить чита­тель, из это­го при­сту­па я не слиш­ком мно­го понял, одна­ко при­сут­ствия духа все-таки не поте­рял и тер­пе­ли­во стал отыс­ки­вать под­ле­жа­щее.

— Кто они?

— Да отец и муж, вто­рой мой муж, зна­чит.

Под­ле­жа­щее было, таким обра­зом, отыс­ка­но. Оста­лось рас­крыть под­лин­ный смысл ска­зу­е­мо­го.

— Каким же родом они кани­тель­ни­ча­ли?

— А таким, что пря­мо печен­ки друг друж­ке поот­би­ва­ли — вот каким родом. Где ни сой­дут­ся, сей­час у них дра­ка, сей­час по мор­де друг друж­ку, сей­час чем ни попа­дя…

И ска­зу­е­мое, таким обра­зом, было вос­ста­нов­ле­но.

— Из-за чего же они эта­ким мане­ром кани­тель­ни­ча­ли?

— А из-за денег, барин, все из-за моих денег такая про­меж­ду их вой­на шла…

Я еще пред­ло­жил бабе несколь­ко наво­дя­щих вопро­сов, и Гос­подь, нако­нец, отверз ей уста, она нача­ла гово­рить связ­но и в поряд­ке посте­пен­но­сти собы­тий. Ока­за­лось, что день­ги, послу­жив­шие источ­ни­ком раз­до­ра меж­ду мужем и отцом, баба полу­чи­ла от сво­е­го пер­во­го мужа, желез­но­до­рож­но­го рабо­че­го, уби­то­го паро­во­зом. Исто­рия этих денег очень любо­пыт­на.

— Когда при­су­ди­ли мне тыся­чу и пять­сот руб­лей, — посе­то­ва­ла баба, — так люди зави­до­ва­ли, страсть зави­до­ва­ли мне: «Сча­стье тебе, гово­рят Сте­па­ни­да, за пья­ни­цу такие день­ги берешь!». А меж­ду про­чим, как при­шлось до дела, так куда там пол­то­ры тыся­чи! Как ста­ли с меня тащить, как ста­ли хва­тать, так толь­ко поспе­вай давать!

— Кто же тащит?

— Да все тащи­ли. Пер­вым дол­гом адво­кат 500 руб­лей отку­сил, а за адво­ка­том и пошли уже, и пошли!.. Вах­мистр узял 25 руб­лей, дорож­ный мастер узял 50 руб­лей, пись­мо­во­ди­тель узял 30 руб­лей, нота­ри­ус узял 5 руб­лей, еще один гос­по­дин в очках, не знаю, кто он такой будет, 50 руб­лей стре­бо­вал. Да стре­бо­ва­ли това­ри­ща мужа, рабо­чие на вед­ро (вод­ки. — Ред.) и на вед­ро на дру­гой раз. Да, окро­мя того, рас­ход был, что езди­ла я в город разов восемь, да за сви­де­тель­ство пла­ти­ла, да пошли­ну каку­юсь-то тре­бо­ва­ли и оста­лись мне за мужа 600 руб­лей.

— Экая воро­на ты, баба! — не выдер­жал я. — Нико­му не надо было давать!

— А извест­но луч­ше бы не давать, да поди-ко не дай: обсту­пи­ли меня, настра­ща­ли.

Тут баба опять уда­ри­лась в сле­зы, и я, что­бы удер­жать ее, поспе­шил спро­сить:

— Ну, что же ты даль­ше сде­ла­ла с осталь­ны­ми день­га­ми?

— А даль­ше при­е­ха­ла я в дерев­ню к роди­те­лям, и тут опять обсту­пи­ли, да как обсту­пи­ли, что пря­мо силов моих нет. Тесть про­сит на избу, све­кровь на тел­ку, отец мой тре­бо­ва­ет на лошадь. А тут еще, как на грех, сест­ру замуж выда­ют — заста­ви­ли на мои день­ги вина поста­вить. Все про­сят, все тащут, все рвут…

— Да ты, баба, про­сто дура! — не утер­пел я и, спо­хва­тив­шись, хотел было как-нибудь загла­дить свою гру­бость, но баба нима­ло не оби­де­лась.

— И сама вижу, бари­нуш­ка, что дура, как есть голая дура, кру­гом дура, а в то же вре­мя чего же поде­ла­ешь? Я жен­щи­на, а они все нава­ли­лись, нешто ото­бьешь­ся от них, от идо­лов?

Баба опять пусти­лась было в сле­зы, но ско­ро опра­ви­лась и про­дол­жа­ла:

— И все бы это еще ниче­го, кабы не наду­ма­ли они меня замуж отда­вать. Где ни взял­ся тут на мою голо­ву сол­дат-сапож­ник: «Желаю, гово­рит, на тебе, Сте­па­ни­да, женить­ся, даром, что у тебя трое детей». Ну я было и рука­ми, и нога­ми. Не то у меня в голо­ве, да и года мои не те. Ста­ла я ему гово­рить, ста­ла отго­ва­ри­вать. «Нет, — гово­рит, — тебе без мужи­ка не про­жить, все у тебя рас­та­щат. Одна тебе линия — ско­рее замуж. Ты и поль­зуй­ся, пока я такое жела­ние имею, что­бы на тебе женить­ся». Ну я было упер­лась. Не имею, гово­рю, в пред­ме­те, что­бы идти замуж. Толь­ко сол­дат на том не оста­но­вил­ся и стал к отцу мое­му подъ­ез­жать: нет того дня, что­бы он его не поил, нет того дня, что­бы отец лег спать трез­вый. Под конец до того дошел, что по стен­ке ходит… Ну и стал отец тре­бо­вать, чтоб я замуж шла за сол­да­та. Сна­ча­ла, этта, толь­ко про­сил, а там и драть­ся полез. А тут сбо­ку род­ня тоже замуж сове­ту­ет, ну я вижу, что не отбить­ся мне от них — пошла, хуже, думаю, не будет. А вышло-то оно мно­го хуже. Сол­дат как из церк­ви при­е­хал, сей­час день­ги тре­бо­ва­ет, все до копе­еч­ки. Избил меня, отца тоже избил и стре­бо­вал. Пря­мо силом взял. «Муж я, — кри­чит, — али не муж?!» Ну, что ты с ним, с душе­гу­бом, сде­ла­ешь? Забрал, этта, он день­ги и давай пьян­ство­вать. Ну толь­ко теперь уж один пьян­ство­вал, отца не под­пус­кал. А тому, извест­но, доса­да, он и давай драть­ся. Как уви­дит сол­да­та, сей­час и сце­пят­ся, сей­час и пошел, и пошел. Один кри­чит: «Я — муж!», а дру­гой кри­чит: «Я — отец!».

Меся­ца три про­пи­вал сол­дат мои день­ги да с отцом бил­ся, а потом, как все про­пил, собрал­ся и ушел. Не ска­зал даже, куда идет, и вот боль­ше пол­го­да без вести про­пал…

Мне было бес­ко­неч­но жаль эту бес­по­мощ­ную дере­вен­скую овцу-бабу, но я, тем не менее, не мог взять в толк, на кого же она хочет жало­вать­ся и какое писать про­ше­ние.

— Куда же ты, баба, хочешь писать про­ше­ние?

— А на желез­ную доро­гу, барин.

— Об чем?

— Да насчет денег. Пус­кай хоть что-нибудь мне назна­чат.

— Да ведь ты уже полу­чи­ла!

— Так что же, что полу­чи­ла? А виде­ла я с тех денег хоть что-нибудь? Вить я, почи­тай, руб­ля на себя не изве­ла. Все рас­та­щи­ли, идо­лы, а у меня трой­ка детей…

— Так доро­га тут раз­ве вино­ва­та?

— А я раз­ве вино­ва­та?

Я понял, что втол­ко­вать что-нибудь бабе было немыс­ли­мо, и не знал, что мне с ней делать.

— Что же я писать-то буду?

— А пиши так, меня один писарь учил как: пиши, что­бы началь­ни­ки сде­ла­ли какое ни на есть усмот­ре­ние и высла­ли резуль­тат… Что­бы резуль­тат, ста­ло быть, при­сла­ли в дерев­ню.…

Коль­ца с брил­ли­ан­та­ми

В сере­дине лета 1897 года, а точ­нее 25 июля, в поли­цей­ское отде­ле­ние 1‑й части Орен­бур­га при­шел ува­жа­е­мый в горо­де чело­век — Алек­сандр Васи­лье­вич Юров, богач и меце­нат (доволь­но ска­зать, что и по сию пору одно из муко­моль­ных пред­при­я­тий у нас зовет­ся в его честь Юро­вой мель­ни­цей). При­шел не про­сто так, чаю попить, а при­нес заяв­ле­ние об уте­ре двух колец с брил­ли­ан­та­ми и золо­то­го кре­ста. Пояс­нил, что был в купальне Рен­ко на Ура­ле, шел через мост, да там, види­мо, и поте­рял вещи. Через три дня Юров изме­нил пока­за­ния: его обо­кра­ли 24 июля в Тор­го­во-Про­мыш­лен­ном бан­ке, рас­по­ло­жен­ном в доме Ман­дель. Свое подо­зре­ние Юров заявил на швей­ца­ра и неиз­вест­но­го слу­жа­ще­го.

Тут же нача­лось след­ствие, был задер­жан швей­цар Кирилл Шели­хов и рас­сыль­ный Миха­ил Васи­льев, кото­рый сознал­ся, что коль­цо пере­дал зна­ко­мо­му Пор­фи­рию Пуш­ко­ву. После задер­жа­ния Васи­льев отка­зал­ся от сво­их слов, в кра­же не созна­вал­ся и гово­рил, что коль­цо нашел. Задер­жа­ли и Пуш­ко­ва, спро­си­ли о коль­це. Тот отве­тил, что Васи­льев про­сил его про­дать коль­цо меща­ни­ну Лей­бе Авгу­ше­ви­чу, но, при­дя в мага­зин, занерв­ни­чал и ушел.

На квар­ти­ры подо­зре­ва­е­мых, в 3‑ю часть горо­да, выеха­ли сле­до­ва­те­ли и про­из­ве­ли обыск.

Через пять дней след­ствие закон­чи­лось, укра­ден­ные из паль­то Юро­ва два коль­ца были най­де­ны. Постра­дав­ший пред­при­ни­ма­тель искренне бла­го­да­рил «засту­па­ю­ще­го место», то есть испол­ня­ю­ще­го обя­зан­но­сти орен­бург­ско­го поли­ций­мей­сте­ра В.Е. Нев­ско­го и при­ста­ва Я.Г. Тка­чен­ко. В бла­го­дар­но­сти осо­бо отме­ча­лись наход­чи­вость и опыт­ная рас­по­ря­ди­тель­ность «по дол­гу поли­цей­ской вла­сти».

Коро­вья кожа

Жили в селе Николь­ском Орен­бург­ско­го уез­да креп­кие кре­стьяне Баров­ские. Сами рабо­та­ли и дру­гим в рабо­те не отка­зы­ва­ли. Взя­ли они в янва­ре 1907 года в работ­ни­ки справ­но­го парень­ка сем­на­дца­ти лет Дави­да Жижи­на.

Вско­ре из амба­ра про­па­ла коро­вья кожа. Ста­ли искать и нашли непо­да­ле­ку от сарая. Сра­зу поду­ма­ли на ново­го работ­ни­ка. Давид отка­зы­вал­ся, гово­рил, что не брал, божил­ся, но ему не вери­ли. Еще и сно­ха Баров­ских заяви­ла, что из ее сун­ду­ка про­па­ли день­ги, но сколь­ко — не зна­ет: «Может, руб­лей пять». Созва­ли сель­ский сход, нада­ви­ли на пар­ня. Давид испу­гал­ся угроз, изби­е­ния и отдал 10 руб­лей, взя­тые у мате­ри, сель­ско­му началь­ству. Сно­ха Баров­ских тут же заяви­ла, что день­ги ее.

Суд обви­нил Дави­да Жижи­на в кра­же коро­вьей кожи и 10 руб­лей. Но никто из сви­де­те­лей не под­твер­дил обви­не­ния Баров­ских, все харак­те­ри­зо­ва­ли Жижи­на как пар­ня при­мер­но­го пове­де­ния. И при­сяж­ные засе­да­те­ли оправ­да­ли обви­ня­е­мо­го.

Моло­дая жена

Жен­ская доля, как гово­рят, тяже­ла: то муж стар, то денег мало. Муж­ская доля не лег­че: то жена моло­да, то ей денег мало. Исти­на оче­вид­на и не нова. Дока­за­тель­ство? Читай­те ниже.

В селе Тро­иц­ком жила два­дца­ти­лет­няя кре­стьян­ка Томи­ли­на. Реши­ла она, конеч­но по сове­ту роди­те­лей, вый­ти замуж за 67-лет­не­го муж­чи­ну. Сго­во­ри­лись сра­зу: не дай бог что — иму­ще­ство «моло­дой» оста­вит жене. На вто­рой месяц супру­же­ской жиз­ни Томи­ли­на исчез­ла из дома, при­хва­тив с собой 500 руб­лей. Муж пустил­ся в поис­ки, обра­тил­ся в поли­цию. Нашли, а та ни в какую обрат­но не едет. Поста­ви­ла усло­вие напи­сать заве­ща­ние, тогда вер­нет­ся к мужу. Ста­рик пошел к нота­ри­усу, соста­вил заве­ща­ние, и жена вер­ну­лась.

Но тут начи­на­ет­ся даже не коме­дия, а фарс… То ли ста­рик оста­вил заве­ща­ние у себя, то ли жене отдал, так никто и не понял. Про­шло семь меся­цев после сва­дьбы, муж скон­чал­ся в доме пле­мян­ни­ка Пет­ра. Про­шло немно­го вре­ме­ни, и нача­лись меж­ду Пет­ром и Томи­ли­ной скло­ки. Слу­чи­лась ссо­ра, во вре­мя кото­рой Томи­ли­на раз­ма­хи­ва­ла листом бума­ги и кри­ча­ла: «Я здесь хозяй­ка! Вот у меня заве­ща­ние», повто­ряя при этом: «Во имя Отца и Сына». Пле­мен­ник сумел вырвать из рук Томи­ли­ной «заве­ща­ние» и разо­рвал его.

На суде он заявил: мол, не знал, что это заве­ща­ние, так как негра­мот­ный, а пото­му винов­ным себя в уни­что­же­нии доку­мен­та с корыст­ной целью не при­зна­ет. Защит­ник В.Н. Рав­вин­ский выяс­нил, что Томи­ли­на рас­про­да­ла все иму­ще­ство умер­ше­го мужа, невзи­рая на род­ствен­ни­ков и бра­та, прак­ти­че­ски завла­де­ла наслед­ством. При­сяж­ные засе­да­те­ли при­зна­ли пле­мян­ни­ка неви­нов­ным.

Редак­то­ров — к ответ­ствен­но­сти

Высо­чай­ший мани­фест Нико­лая II от 17 октяб­ря 1905 года, конеч­но же, не закон, но декла­ра­ция граж­дан­ских прав. Два редак­то­ра орен­бург­ских газет пого­ре­ли на увле­че­нии либе­ра­лиз­мом, види­мо, запа­мя­то­вав лозунг «Пра­во­сла­вие, само­дер­жа­вие, народ­ность!». Тема не поте­ря­ла сво­ей акту­аль­но­сти…

Сара­тов­ская судеб­ная пала­та на выезд­ной сес­сии в Орен­бур­ге в июне 1906 года раз­би­ра­ла четы­ре дела обви­не­ния «по 1, 2, 3 и 5 пунк­там 128 ст. и раз­ным пара­гра­фам вре­мен­ных „Пра­вил о печа­ти“» быв­ше­го редак­то­ра газе­ты «Орен­бург­ский листок» П.Н. Стол­пян­ско­го (1872 — 1938). Вре­мен­ные «Пра­ви­ла о печа­ти» при­ня­ты были в 1903 году, ста­тья 128 опре­де­ля­ла ответ­ствен­ность за пори­ца­ние закон­но­го обра­за прав­ле­ния. Защи­ща­ли быв­ше­го редак­то­ра адво­ка­ты Кон­стан­ти­нов и Скля­ре­вич. Суд выдви­нул обви­не­ние в пуб­ли­ка­ции лож­ных све­де­ний, рас­хва­ли­ва­нии пози­ции одной из поли­ти­че­ских пар­тий. Судеб­ная пала­та 24 мая 1906 года при­го­во­ри­ла П.Н. Стол­пян­ско­го «к 9 меся­цам и 2 неде­лям заклю­че­ния в кре­по­сти».

Петр Стол­пян­ский, отбыв нака­за­ние, уехал в род­ной Петер­бург, зани­мал­ся лите­ра­тур­ной дея­тель­но­стью. Фами­лия редак­то­ра воз­ник­ла от назва­ния рязан­ско­го села Столп­цы, где дьяч­ком слу­жил дед Пет­ра Нико­ла­е­ви­ча. Стол­пян­ский — автор кни­ги «Город Орен­бург. Мате­ри­а­лы по исто­рии и топо­гра­фии горо­да».

А в июне 1908 года Орен­бург­ский окруж­ной суд рас­смат­ри­вал дело по обви­не­нию редак­то­ра газе­ты «Орен­бург­ский край» дво­ря­ни­на Еме­лья­на Ива­но­ви­ча Бур­це­ва. Ему вме­ня­лась в вину пуб­ли­ка­ция в № 39 за 1907 год пись­ма за под­пи­сью Аре­сто­ван­ный, в кото­ром рас­ска­зы­ва­лось о пло­хом пище­вом доволь­ствии на Орен­бург­ской воен­ной гаупт­вах­те.

Гаупт­вах­та на Набе­реж­ной Ура­ла. Сего­дня — Музей исто­рии горо­да Орен­бур­га

Автор пись­ма собрал све­де­ния и выска­зал мне­ние об «эко­но­мии» средств на содер­жа­ние аре­сто­ван­ных: пища гото­вит­ся из несве­жих про­дук­тов, пор­ции недо­ста­точ­ны, мясо — «как моча­ло», и кла­дут не по нор­мам. Управ­ле­ние Орен­бург­ско­го комен­дан­та, обви­нен­ное в «отры­ва­нии у аре­сто­ван­ных на гаупт­вах­те послед­не­го кус­ка хле­ба и боль­шой части мяса», воз­бу­ди­ло хода­тай­ство о про­вер­ке напе­ча­тан­ных све­де­ний, посколь­ку они «воз­буж­да­ют в насе­ле­нии враж­деб­ное к назван­но­му управ­ле­нию отно­ше­ние». Сре­ди про­че­го воен­но­го комен­дан­та обес­по­ко­и­ло сле­ду­ю­щее:

«не про­ник­ла ли из Петер­бур­га в Орен­бург лид­валь­щи­на, мно­го худ­шая, так как послед­ний кусок из рук воен­ных рвут без жало­сти свои же воен­ные». (Непо­нят­ная «лид­валь­щи­на», воз­мож­но, про­ис­хо­дит от фами­лии извест­но­го в то вре­мя архи­тек­то­ра Лид­ва­ля, рабо­тав­ше­го в сти­ле модерн, более скром­ном и «эко­ном­ном» по срав­не­нию с дру­ги­ми. — Ред.)

Суд под­дер­жал обви­не­ние про­ку­ро­ра Суро­ва. Защит­ник част­ный пове­рен­ный А.И. Ива­нов не смог убе­дить при­сяж­ных в неви­нов­но­сти Е.И. Бур­це­ва. Редак­то­ра «Орен­бург­ско­го края» при­зна­ли винов­ным в пуб­ли­ка­ции «заве­до­мо лож­ных све­де­ний о дея­тель­но­сти Управ­ле­ния Орен­бург­ско­го комен­дан­та» и при­го­во­ри­ли «к штра­фу в 5 руб­лей с заме­ной, в слу­чае несо­сто­я­тель­но­сти, аре­стом на 1 день».

Казак-оскор­би­тель

По поли­ти­че­ским сооб­ра­же­ни­ям дело каза­ка Васи­лия Ива­но­ви­ча Ста­ри­ло­ва, жите­ля Под­стё­пин­ско­го посел­ка Кар­да­и­лов­ской ста­ни­цы, Орен­бург­ский окруж­ной суд раз­би­рал 19 июня 1908 года при закры­тых две­рях.

След­ствие дли­лось недол­го. Казак Ста­ри­лов обви­нял­ся «в заоч­ном оскорб­ле­нии Его Вели­че­ства». Сви­де­те­ли, те самые, сооб­щив­шие, что и как гово­рил 31-лет­ний Ста­ри­лов в вин­ной лав­ке в адрес порт­ре­та само­держ­ца, в пока­за­ни­ях не рас­хо­ди­лись. Нуж­но ска­зать, что, соглас­но суще­ство­вав­шим тогда пра­ви­лам, порт­рет импе­ра­то­ра дол­жен был нахо­дить­ся в каж­дом обще­ствен­ном месте. По ста­тьям 105 и 107 Уго­лов­но­го уло­же­ния суд опре­де­лил нака­за­ние каза­ку Ста­ри­ло­ву в виде деся­ти дней аре­ста и содер­жа­ния в каме­ре. Огла­ше­ние при­го­во­ра про­во­ди­лось при откры­тых две­рях.

По тем же ста­тьям обви­нял­ся кре­стья­нин Васи­лий Миро­нов из села Горо­ди­щи Казан­ской губер­нии. Он при­е­хал в Орен­бург тор­го­вать. В трак­ти­ре изряд­но выпил, наго­во­рил спья­ну мно­го — на месяц аре­ста в каме­ре.

Поли­цей­ский с кула­ка­ми

В 4‑й части Орен­бур­га поли­цей­ским над­зи­ра­те­лем слу­жил 36-лет­ний Семен Пет­ров, по про­ис­хож­де­нию из кре­стьян горо­да Теми­ра Ураль­ской обла­сти.

В октяб­ре 1907 года Пет­ров испол­нял свои обя­зан­но­сти, нахо­дил­ся «на наря­де». Позд­но ночью он услы­шал на одной из улиц револь­вер­ный выстрел. В Орен­бур­ге выстре­лы ред­ко­стью не были. Васи­лий Пет­ров начал выяс­не­ние обсто­я­тельств паль­бы. В одном из домов тер­пи­мо­сти ему ска­за­ли, что у посе­ти­те­ля есть револь­вер. (К сло­ву, в 1907 — 08 годах в Орен­бур­ге легаль­но чис­ли­лось 14 домов тер­пи­мо­сти.) Пет­ров обыс­кал номе­ра, обна­ру­жил у кре­стья­ни­на Рома­ню­ка револь­вер. Рома­нюк дока­зы­вал Пет­ро­ву: мол, не стре­лял! И идти в уча­сток отка­зы­вал­ся. Над­зи­ра­тель хоро­шень­ко «при­ло­жил» Рома­ню­ка и отпра­вил в поли­цей­скую часть, где вновь изби­вал и допра­ши­вал.

Васи­лия Пет­ро­ва до суда уво­ли­ли из поли­ции. Сви­де­те­лей изби­е­ния было шесте­ро, из них двое горо­до­вых. На суд Пет­ров не при­шел, а Рома­нюк сооб­щил суду: горо­до­вой бил меня тыся­чу раз… Над­зи­ра­тель Пет­ров осуж­ден на месяц аре­ста с содер­жа­ни­ем в каме­ре поли­цей­ско­го участ­ка.

Автор: Алек­сандр Исков­ский

Источ­ни­ки:

• «Орен­бург­ская неде­ля» № 3, 16 янва­ря 2013 г., с. 26
• «Орен­бург­ская неде­ля» № 4, 23 янва­ря 2013 г., с. 26