Т.Г. Шевченко, как бытописатель и историк Оренбургского края

„А какая бла­го­дат­ная зем­ля!
Какие рос­кош­ные луга и зато­ны ураль­ские!
И что же? Посе­ляне из горо­да лук полу­ча­ют!

Т. Г. Шев­чен­ко

Как извест­но, мало­рос­сий­ский поэт Тарас Григорье­вич Шев­чен­ко во вре­мя сво­ей ссыл­ки в Орен­бург­ский край успел побы­вать не толь­ко в Орен­бур­ге, но в Орске, Илец­кой Защи­те, на Араль­ском море, в Гурье­ве город­ке и в Ново­пет­ров­ском укреп­ле­нии — на полу­ост­ро­ве Ман­гыш­лак.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: Автор­ский текст остав­лен без изме­не­ний, ста­рая (доре­во­лю­ци­он­ная) орфо­гра­фия при­ве­де­на к совре­мен­но­му виду.

Коле­ся из кон­ца в конец по обшир­но­му Орен­бург­ско­му краю, Шев­чен­ко неред­ко натал­ки­вал­ся на его быто­вые осо­бен­но­сти и попут­но опи­сы­вал их в сво­их лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ни­ях. Так как со вре­ме­ни Шев­чен­ко про­шло уже нема­ло вре­ме­ни, а жизнь не сто­ит на одном месте, то его быто­вые замет­ки име­ют в то же вре­мя и исто­ри­че­ское зна­че­ние. Насколь­ко они инте­рес­ны и важ­ны для мест­ной исто­рии, мож­но видеть из тех отрыв­ков, кото­рые мы сей­час при­ве­дем здесь.

Т.Г. Шев­чен­ко. Ново­пет­ров­ское укреп­ле­ние с Хивин­ской доро­ги. Тони­ро­ван­ная бума­га, каран­даш, бели­ла (12,3 × 33,5 см). [Ново­пет­ров­ское укреп­ле­ние]. [1856 – 13.V 1857]. 

Вот как, напри­мер, опи­сы­ва­ет Шев­чен­ко сло­ва­ми одно­го из сво­их геро­ев, в кото­ром не труд­но узнать само­го авто­ра, свое впе­чат­ле­ние от Орен­бур­га:

 

«Солн­це толь­ко что зака­ти­лось, когда я пере­пра­вил­ся через Сак­ма­ру, и пер­вое, что я уви­дел вда­ли, это было розо­во­го цве­та огром­ное зда­ние с мече­тью и пре­крас­ней­шим мина­ре­том. Это зда­ние назы­ва­ет­ся здесь «Кара­ван-сарай» (недав­но воз­двиг­ну­то по рисун­ку А. Брюл­ло­ва). Пря­мо за «Кара­ван-сара­ем» мне открыл­ся город, т.е. зем­ля­ной высо­кий вал, оде­тый крас­но­ва­тым кам­нем, и неук­лю­жие сак­мар­ские воро­та, чрез кото­рые я и въе­хал в Орен­бург. На мой взгляд, в физио­но­мии Орен­бур­га есть что-то анти­па­тич­ное». («Поэ­мы, пове­сти и рас­ска­зы» Т.Г. Шев­чен­ко, изд. 1888 года, стр. 214).

«Один вид Орен­бур­га, добав­ля­ет Шев­чен­ко про сво­е­го героя, наво­дил на него сон. Думал было про­сить пере­во­да, ссы­ла­ясь на кли­мат, но от осно­ва­ния Орен­бур­га не было еще чело­ве­ка, кото­рый бы жало­вал­ся на его кли­мат. Кли­мат отлич­ней­ший, хотя лук и про­чие ого­род­ные ово­щи и не родят­ся. Но это, я думаю, боль­ше от того, что все это доб­ро из Уфы полу­ча­ют, для кого оно необ­хо­ди­мо, а до Уфы, заметь­те, не более, ни менее, как 500 верст». (Там же, стр. 220).

С такою же бла­го­душ­ной иро­ни­ей опи­сы­ва­ет Шев­чен­ко и бли­жай­шие окрест­но­сти Орен­бур­га с их лени­вы­ми и некуль­тур­ны­ми оби­та­те­ля­ми.

«Одна­жды Ватя (Сав­ва­тий Соки­ра), — гово­рит Шев­чен­ко, — ску­ки ради, посе­тил Кар­га­лу. Все-таки, — думал он, — село, сле­до­ва­тель­но, не без зеле­ни. И пред­ставь­те его разо­ча­ро­ва­ние: дома, воро­та, да мече­ти, а зеле­ни толь­ко и есть, что кусточ­ки кра­пи­вы под забо­ром, а вонь такая, что он не мог и чаю напить­ся. Вот тебе и село! Ну, это не диво: ска­за­но тата­рин, ему был бы кумыс, да кусок дох­лой кобы­ля­ти­ны, он и счаст­лив. Поедем в дру­гую сто­ро­ну. Поехал он в Нежен­ку (это будет по Орской доро­ге). Что же? И там дома, да воро­та, толь­ко мече­тей не вид­но, но зато не вид­но и церк­вей… Посту­чал он в тесо­вые воро­та; ему отво­ри­ла молод­ка, недур­ная собой, но уди­ви­тель­но заспан­ная и гряз­ная, не смот­ря на день вос­крес­ный.

- Мож­но у вас оста­но­вить­ся отдох­нуть пол­ча­са? — Спро­сил он.

- Мож­но, для ца не мож­но! — ска­за­ла она про­тяж­но.

Он взо­шел на двор и хотел было в избу зай­ти, но на него из две­рей пах­ну­ло такой тух­ля­ти­ной, что он толь­ко нос заткнул, на дво­ре рас­по­ло­жить­ся было совсем негде.

Велел он сво­е­му воз­ни­це рас­ки­нуть кош­му под теле­гой на ули­це, что­бы помеч­тать о бла­жен­стве сель­ской жиз­ни, пока лоша­ди вздох­нут. А меж­ду тем вышла к нему та самая заспан­ная, гряз­ная молод­ка и, щел­кая арбуз­ные семеч­ки, смот­ре­ла или, луч­ше ска­зать, ни на что не смот­ре­ла. Он повел к ней такую речь.

- А как бы ты мне, кра­са­ви­ца, состря­па­ла что-нибудь пере­ку­сить?

- Да рази я стряп­ка какая?

- Ну, хоть уху, напри­мер. Ведь у вас Урал под носом: чай рыбы про­пасть?

- Нету ти: мы эфтим не зани­ма­ем­ся.

- Чем же вы зани­ма­е­тесь?

- Бах­чи сеем.

- Ну, так сорви пару огур­чи­ков.

- Нету ти, мы толь­ко арбу­зы сеем.

- Ну, а еще что сее­те? Лук, напри­мер?

- Нету-ти, мы лук из горо­ду поку­па­ем.

Вот-на, — поду­мал он, дерев­ня из горо­да зеле­нью доволь­ству­ет­ся.

- Что же вы еще дела­е­те?

- Кала­цы стря­па­ем и квас тво­рим.

- А еди­те что?  ,

- Кала­цы с ква­сом, пока­мест бах­ца поспе­ет.

- А потом бах­чу?

- Бах­цу.

Уме­ре­ны, нече­го ска­зать! И он замол­чал, раз­мыш­ляя о том, как немно­го нуж­но, что­бы сде­лать чело­ве­ка похо­жим на ско­та. А какая бла­го­дат­ная зем­ля! Какие рос­кош­ные луга и зато­ны ураль­ские! И что же? Посе­ляне из горо­да лук полу­ча­ют! И он не доду­мал этой тира­ды: извоз­чик пре­рвал его, ска­зав­ши: лоша­ди, барин, отдох­ну­ли». (Там же. Стр. 220-211).

Совсем иное впе­чат­ле­ние полу­чил герой Шев­чен­ко от ста­ни­цы Ост­ров­ной, насе­лен­ной хох­ла­ми…

«Подъ­ез­жая к Ост­ров­ной, он, по сло­вам Шев­чен­ко, вме­сто серой обна­жен­ной ста­ни­цы уви­дел село, покры­тое зеле­нью, и маши­наль­но спро­сил ямщи­ка:

- Здесь тоже орен­бург­ские каза­ки живут?

- Тоже, ваше бла­го­ро­дие, толь­ко что хох­лы.

Он легонь­ко вздох­нул.

- А поч­то­вая стан­ция здесь?

- Даль­ше, в Озер­ной…

- Там тоже хох­лы живут?

- Нет‑с, наши рус­ские.

При въез­де в село ему, дей­стви­тель­но, пред­ста­ви­лась мало­рос­сий­ская сло­бо­да: те же вер­бы зеле­ные и те же белень­кие в зеле­ни хат­ки, и даже девоч­ка в плах­те и поле­вых цве­тах гонит коро­ву. Он запла­кал при взгля­де на кар­ти­ну, так живо напом­нив­шую ему его пре­крас­ную роди­ну»… ('Гам же, стр. 222).

Осо­бен­но подроб­но и инте­рес­но, по наше­му мне­нию, опи­сы­ва­ет Шев­чен­ко Орскую кре­пость, кото­рой он отво­дит место в двух сво­их рас­ска­зах: «Близ­не­цы» и «Несчаст­ный». В пер­вом из этих рас­ска­зов он пишет сле­ду­ю­щее:

«- А вот и Орская беле­ет, — ска­зал ямщик, как бы про себя.

Так вот она зна­ме­ни­тая Орская кре­пость, почти вслух про­го­во­рил я, и мне сде­ла­лось груст­но, невы­но­си­мо груст­но, как буд­то меня, Бог зна­ет, какое несча­стье ожи­да­ло в этой кре­по­сти, а страш­ная пусты­ня, ее окру­жа­ю­щая, каза­лась мне раз­вер­стою моги­лою, гото­вою похо­ро­нить меня зажи­во.

Подъ­ез­жая к кре­по­сти, я думал (стран­ные думы!), поют ли пес­ни в этой кре­по­сти и готов был, Бог зна­ет что, про­за­кла­ды­вать, что не поют. При такой деко­ра­ции воз­мож­но толь­ко мерт­вое мол­ча­ние, пре­ры­ва­е­мое тяже­лы­ми вздо­ха­ми, а не звуч­ны­ми пес­ня­ми.

Подви­га­ясь бли­же и бли­же по широ­ко­му, едва зеле­нью подер­ну­то­му, лугу, я ясно уже мог раз­ли­чить кре­пость: белое пятнышко—это была неболь­шая камен­ная цер­ковь на горе, а крас­но-бурая лен­та — это были кры­ши казен­ных зда­ний, как то: казарм, цей­гау­зов и проч.

Пере­ехав­ши по дере­вян­но­му, на весь­ма жид­ких сва­ях, мости­ку, мы очу­ти­лись в кре­по­сти. Это обшир­ная пло­щадь, окру­жен­ная с трех сто­рон кана­лом арши­на в три шири­ною да валом с сораз­мер­ною выши­ною, а с чет­вер­той сто­ро­ны — Ура­лом. Вот вам и кре­пость. Не даром ее кир­ги­зы назы­ва­ют «Яман-кала» (прим. пло­хой город). По-мое­му, это самое при­лич­ное ей назва­ние.

На месте этой «Яман-калы» пред­по­ла­га­лось когда-то осно­вать област­ной город. Хорош был бы город! Хотя прав­ду ска­зать, и Орен­бург малым чем выиг­ры­ва­ет в отно­ше­нии мест­но­сти.

Вот что ожив­ля­ло пер­вый план этой сон­ной кар­ти­ны: тол­па клей­ме­ных колод­ни­ков исправ­ля­ла доро­гу для при­ез­да кор­пус­но­го коман­ди­ра, а бли­же к казар­мам мар­ши­ро­ва­ли сол­да­ты». (Там же, стр. 224—225).

«Кре­пость Орская, — добав­ля­ет Шев­чен­ко в сво­ем рас­ска­зе «Несчаст­ный», как нель­зя более гар­мо­ни­ру­ет с окру­жа­ю­щею ее мест­но­стью: тоже одно­об­ра­зие и та же плос­кость: от обще­го коло­ри­та выде­ля­лась лишь неболь­шая камен­ная кре­пост­ная цер­ковь на горе, и при том, заметь­те, на Яшмо­вой горе.

Под горою с одной сто­ро­ны лепят­ся гряз­ные татар­ские доми­ки, а с дру­гой — инже­нер­ный двор с казе­ма­та­ми для каторж­ни­ков; про­тив инже­нер­но­го дво­ра длин­ное, низень­кое бре­вен­ча­тое стро­е­ние с квад­рат­ны­ми неболь­ши­ми окош­ка­ми — это бата­льон­ные казар­мы; они при­мы­ка­ли одним кон­цом к дере­вян­но­му сараю, назы­ва­е­мо­му «экзер­цис-гаус», а дру­гим — выхо­ди­ли на четы­рех­уголь­ную пло­щадь, укра­шен­ную новою камен­ною цер­ко­вью и обстав­лен­ную дрян­ны­ми дере­вян­ны­ми доми­ка­ми. Где же самая кре­пость? Спро­си­те вы. Я сам два дня делал такой же вопрос, пока на тре­тий день, по ука­за­нию одно­го сто­ро­жи­ла, не вышел в поле, по направ­ле­нию к мено­во­му дво­ру, и не уви­дал едва при­под­ня­той насы­пи и за ней кана­ла. Канал и насыпь срав­ни­тель­но не боль­ше того рва, каким у нас доб­рый хозя­ин ока­пы­ва­ет свое поле. Вот вам и. вто­ро­класс­ная кре­пость!». (Там же, стр. 690—691).

Пре­крас­но опи­сал Шев­чен­ко и свое путе­ше­ствие с казен­ным транс­пор­том по кир­гиз­ской сте­пи, в кото­рой ему при­шлось уви­деть: и степ­ной мираж, и степ­ной пожар и «свя­тое дере­во».

По сво­ей худо­же­ствен­но­сти это опи­са­ние так и про­сит­ся в какую-нибудь хре­сто­ма­тию. Вот оно:

«12 мая, — пишет Шев­чен­ко, — транс­порт в чис­ле 3000 телег и 1000 вер­блю­дов высту­пил из Орской кре­по­сти. Пер­вый пере­ход с непри­выч­ки, может быть, я ниче­го не мог видеть и слы­шать, кро­ме обла­ка пыли, телег, баш­кир­цев, вер­блю­дов и полу­об­на­жен­ных вер­блю­до­во­жа­тых кир­ги­зов, сло­вом пер­вый пере­ход прой­ден был быст­ро и неза­мет­но.

На дру­гой день мы тро­ну­лись с вос­хо­дом солн­ца. Утро было тихое, свет­лое и пре­крас­ное, я ехал с пере­до­вы­ми ураль­ски­ми каза­ка­ми впе­ре­ди транс­пор­та за пол­вер­сты и вполне мог пре­да­вать­ся сво­ей тихой гру­сти и созер­ца­нию окру­жа­ю­щей меня при­ро­ды. Это была ров­ная без малей­шей со всех сто­рон воз­вы­шен­но­сти и, как белой ска­тер­тью, ковы­лем покры­тая необо­зри­мая степь. Чуд­ная, но вме­сте с тем и груст­ная кар­ти­на!

Ни кусточ­ка, ни бал­ки, совер­шен­но ниче­го, кро­ме ковы­ля, да и тот сто­ит, не поше­ве­лит­ся, как ока­ме­не­лый, ни шеле­сту куз­не­чи­ка, ни чири­ка­нья птич­ки, ни даже яще­ри­ца не сверк­нет пред тобою сво­им пест­рень­ким гра­ци­оз­ным хреб­том: все, кро­ме ковы­ля, умерщ­вле­но, немо и все без­ды­хан­но. Толь­ко сза­ди тебя сто­нет какое-то испо­лин­ское чудо­ви­ще — это дви­га­ю­щий­ся тран­спорт.

Солн­це под­ни­ма­лось все выше и выше, степь как буд­то нача­ла вздра­ги­вать, шеве­лить­ся, еще несколь­ко минут и на гори­зон­те пока­за­лись белые сереб­ри­стые вол­ны, и степь пре­вра­ти­лась в оке­ан-море, а боко­вые аван­по­сты нача­ли рас­ти, рас­ти и мгно­вен­но пре­вра­ти­лись в кораб­ли под пару­са­ми.

Оча­ро­ва­ние дли­лось не дол­го. Через пол­ча­са степь при­ня­ла опять свой без­от­рад­ный моно­тон­ный вид, толь­ко боко­вые каза­ки попар­но дви­га­лись, как два огром­ные тем­ные дере­ва.

Из-за гори­зон­та нача­ла пока­зы­вать­ся белая туч­ка. Я ужас­но обра­до­вал­ся это­му явле­нию: все-таки раз­но­об­ра­зие. Начи­наю любо­вать­ся ею, а она, лука­вая, вдруг рас­плы­ва­ет­ся в воз­ду­хе, то сно­ва вдруг пока­жет­ся из-за гори­зон­та.

- Вишь ты, соба­ки, что выду­ма­ли! — про­го­во­рил один казак.

- А что такое, Дий Сте­па­но­вич? — спро­сил у него дру­гой.

- Рази ослеп, не видишь—степь горит.

- И всам­дель горит; вишь соба­ки!

Я стал вни­ма­тель­но всмат­ри­вать­ся в гори­зонт и, дей­стви­тель­но, вме­сто туч­ки уви­дел белые клу­бы дыма, быст­ро исче­за­ю­щие в рас­ка­лен­ном воз­ду­хе. К пол­дню пах­нул на встре­чу нам тихий вете­рок, и я почув­ство­вал уже лег­кий запах дыма.

Вско­ре откры­лась сереб­ря­ная лен­та Ори, и дале­ко выдав­ший­ся к нам навстре­чу залив осве­жил воз­дух; я вздох­нул сво­бод­нее, и пока транс­порт рас­ки­ды­вал­ся сво­им испо­лин­ским каре вокруг зали­ва, я уже купал­ся в нем.

Пожар был все еще впе­ре­ди нас, и мы мог­ли видеть толь­ко один дым, а пла­мя еще не пока­зы­ва­лось из-за гори­зон­та.

С зака­том солн­ца начал осве­щать­ся гори­зонт блед­ным заре­вом. С при­бли­же­ни­ем ночи заре­во крас­не­ло и к нам бли­зи­лось. Из-за тем­ной гори­зон­таль­ной, чуть-чуть кое-где изо­гну­той линии нача­ли пока­зы­вать­ся крас­ные струи и языч­ки.

В транс­пор­те все затих­ло, как-бы ожи­дая чего-то необык­но­вен­но­го… И, дей­стви­тель­но, неви­дан­ная кар­ти­на пред­ста­ви­лась моим изум­лен­ным очам: все про­стран­ство, виден­ное мною днем, как бы рас­ши­ри­лось и обли­лось огнен­ны­ми стру­я­ми почти в парал­лель­ных направ­ле­ни­ях. Чуд­ная, неопи­сан­ная кар­ти­на! Я всю ночь про­си­дел под сво­ей дже­ла­мей­кою, любу­ясь огнен­ною кар­ти­ною…

В поло­вине пере­хо­да, — про­дол­жа­ет Шев­чен­ко, — я заме­тил, что люди нача­ли отде­лять­ся от транс­пор­та, кто на коне, а кто пеш­ком, и все в одном направ­ле­нии. Я спро­сил о при­чине сего у ехав­ше­го око­ло меня баш­кир­ско­го «тюря», и он ска­зал мне, ука­зы­вая нагай­кой на тем­ную точ­ку: «ама­на аулья агач» («здесь свя­тое дере­во»). Это сло­во меня изу­ми­ло: как! В этой мерт­вой пустыне дере­во? И уж, конеч­но, коли оно суще­ству­ет, так долж­но быть свя­тое.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: Автор тек­ста опу­стил опи­са­ние дере­ва, кото­рое сде­лал Т.Г. Шев­чен­ко: «Его назы­ва­ют еще »Джан­гыс-агач«, то есть »Оди­но­кое дере­во«. В самом деле, это было един­ствен­ное дере­во, встре­чен­ное на про­тя­же­нии все­го пути от Орска до Раи­ма. Оно выси­лось вер­стах в двух вле­во от доро­ги, в неболь­шой лож­бин­ке. Это был осо­корь, или »чер­ный тополь«, саже­ней пять в высо­ту и не менее двух саже­ней в обхва­те у кор­ня. На вер­шине нахо­ди­лось гнез­до »таль­ги« — пти­цы из поро­ды орлов».

Ниже при­ве­де­на аква­рель, Шев­чен­ко «Джан­гыс-агач», сде­лан­ная им в этот день.

Т.Г. Шев­чен­ко. Джан­гис-агач. Бума­га, аква­рель (13,6 × 22,4 см). [26.V 1848]. Госу­дар­ствен­ный музей Т. Г. Шев­чен­ко АН УССР, Киев, инв. № г – 440.

За тол­пою любо­пыт­ных и я пустил сво­е­го ворон­ка. Дей­ствительно, вер­стах в 2 от доро­ги, в лож­бине, зеле­не­ло топо­ле­вое ста­рое дере­во. Я застал уже вокруг него поря­доч­ную тол­пу, с удив­ле­ни­ем и даже (так мне каза­лось) с бла­го­го­ве­ни­ем смот­рев­шую на зеле­ную часть пусты­ни. Вокруг дере­ва и на вет­ках его наве­ша­ны набож­ны­ми кир­ги­за­ми кусоч­ки раз­но­цвет­ных мате­рий, лен­точ­ки, пасмы кра­ше­ных лоша­ди­ных волос и самая бога­тая жерт­ва — это шку­ра дикой кош­ки, креп­ко при­вя­зан­ная к вет­ке.

Гля­дя на все это, я почув­ство­вал ува­же­ние к дика­рям за их невин­ные жерт­во­при­но­ше­ние. Я послед­ний уехал от дере­ва и дол­го еще огля­ды­вал­ся, как бы не веря виден­но­му мною чуду. Я огля­нул­ся еще раз и оста­но­вил коня, что­бы в послед­ний раз полю­бо­вать­ся на обо­го­тво­рен­но­го зеле­но­го вели­ка­на пусты­ни. Подул легонь­кий вете­рок, и вели­кан при­вет­ли­во кив­нул мне сво­ей куд­ря­вой голо­вой, а я в забы­тьи как бы живо­му суще­ству, про­го­во­рил «про­щай!» и тихо поехал за скрыв­шим­ся в пыли транс­пор­том»… (Там же, стр. 228–231).

Кро­ме Шев­чен­ко о том же «свя­том» или свя­щен­ном дере­ве в кир­гиз­ской сте­пи упо­ми­на­ет еще и М.Н. Гал­кин в сво­ем тру­де: «Этно­гра­фи­че­ские и исто­ри­че­ские мате­ри­а­лы по Сред­ней Азии и Орен­бург­ско­му краю» (СПБ. 1868 г, стр. 167).

«Мы отдох­ну­ли, — гово­рить он, — под тенью извест­но­го в сте­пи оди­но­ко­го, ина­че свя­щен­но­го дере­ва, кото­рое кир­ги­зы бере­гут пуще гла­за и посто­ян­но укра­ша­ют раз­ны­ми обрез­ка­ми пест­рых мате­рий»…

Этим худо­же­ствен­ным опи­са­ни­ем «свя­то­го дере­ва» мы и окон­чим наши выдерж­ки из про­из­ве­де­ний Т.Г. Шев­чен­ко, кото­рый явля­ет­ся в них одно­вре­мен­но и быто­пи­са­те­лем и исто­ри­ком Орен­бург­ско­го края.

Как быто­пи­са­тель, Шев­чен­ко осо­бен­но силь­но под­чер­ки­ва­ет лень и некуль­тур­ность оби­та­те­лей Нежин­ки, кото­рые при всем богат­стве мест­ной поч­вы даже лук полу­ча­ют из горо­да… Пре­крас­но обри­со­вал он и одно­об­ра­зие жиз­ни в Орской кре­по­сти, кото­рая, «как нель­зя более», гар­мо­ни­ру­ет с окру­жа­ю­щей ее одно­об­раз­ной и плос­кой мест­но­стью.

Как исто­рик, Шев­чен­ко сооб­ща­ет ино­гда такие дета­ли, для изу­че­ния кото­рых при­шлось бы теперь пере­рыть целые фоли­ан­ты запы­лен­ных ста­рых дел. Так, напри­мер, он ука­зы­ва­ет нам, что орен­бург­ский «Кара­ван-сарай» постро­ен по рисун­ку архи­тек­то­ра А. Брюл­ло­ва, и что орен­бург­ский город­ской зем­ля­ной вал был одет крас­но­ва­тым кам­нем.

Не менее цен­ным явля­ет­ся и то харак­тер­ное ука­за­ние Шев­чен­ко, что Орская кре­пость была окру­же­на «кана­лом арши­на в три шири­ною, да валом с сораз­мер­ною выши­ною». По это­му, дале­ко не слу­чай­но­му, ука­за­нию мож­но судить и о том, како­ва была преж­де и сама Орен­бург­ская кре­пость…

Хотя назва­ние быто­пи­са­те­ля и исто­ри­ка Орен­бург­ско­го края может быть при­ме­не­но к Шев­чен­ко в очень огра­ни­чен­ном смыс­ле, но тем не менее ука­зан­ная нами сто­ро­на его про­из­ве­де­нии нала­га­ет, как нам кажет­ся, на орен­бург­скую город­скую упра­ву пря­мую обя­зан­ность не откла­ды­вать более в дол­гий ящик свое бла­гое наме­ре­ние уве­ко­ве­чить достой­ным обра­зом память мало­рос­сий­ско­го поэта, кото­рый как мы сей­час виде­ли, уде­лил нема­ло места в сво­их про­из­ве­де­ни­ях не толь­ко Орен­бург­ско­му краю, но и само­му Орен­бур­гу.

Наде­ем­ся так­же, что и Орен­бург­ская Уче­ная Архив­ная Комис­сия, вооб­ще чут­кая к памя­ти исто­ри­ков Орен­бург­ско­го края, сочтет сво­им нрав­ствен­ным дол­гом уве­ко­ве­чить память Шев­чен­ко поме­ще­ни­ем его порт­ре­та в том музей, кото­рый она соби­ра­ет­ся стро­ить в неда­ле­ком буду­щем. Не меша­ло бы, кста­ти ска­зать, поме­стить в этот музей всю лите­ра­ту­ру о Шев­чен­ко вме­сте с его соб­ствен­ны­ми про­из­ве­де­ни­я­ми. Сде­лать это тем более необ­хо­ди­мо, что в орен­бург­ской город­ской обще­ствен­ной биб­лио­те­ке нам не уда­лось най­ти даже днев­ни­ка Шев­чен­ко, кото­рый, как извест­но был издан уже дан­ным дав­но…

Свя­щен­ник Н. Моде­стов
Источ­ник: Тру­ды Орен­бург­ской Уче­ной архив­ной комис­сии №32, 1916 год, стр. 156–163

© 2019, «Берд­ская сло­бо­да», Лукья­нов Сер­гей