Оренбургские пожары 1879 года

Вес­на 1879 года даже для орен­бурж­цев насту­пи­ла очень рано, хотя здесь вооб­ще в преж­ние годы уже и фев­раль и март быва­ли теп­лые. На этот раз уже с пер­вых чисел апре­ля рас­пу­сти­лись дере­вья, а цве­ты поле­вые про­да­ва­лись на Пас­ху. Места­ми уже и сирень соби­ра­лась цве­сти, на ябло­нях пока­за­лись поч­ки, а ака­ции цве­ли. Пре­крас­но пом­ню, что в канун Пас­хи, во вре­мя заут­ре­ни шел неболь­шой дождь, и раза два-три были слыш­ны рас­ка­ты гро­ма, хотя и несиль­ные для того края в то вре­мя.

Пожар в Орен­бур­ге. Гра­вю­ра. Фран­ция. Вто­рая поло­ви­на 19 века. RUSSIE — L„incendie de la ville d“Orenburg. — (Dessin de M. Dimitrieff.) Лист из фран­цуз­ско­го иллю­стри­ро­ван­но­го жур­на­ла. Пред­по­ло­жи­тель­но 1870‑е — 1880‑е годы.

Я гово­рю «в то вре­мя» имен­но пото­му, что, живя в Орен­бур­ге и путе­ше­ствуя по этой губер­нии позд­нее, я нико­гда более не видал уже здесь таких гроз, тако­го дождя, какие быва­ли в 60‑х, 70‑х годах. Про шести­де­ся­тые годы я слы­шал от отца и дру­гих, а 70‑е еще и сам пом­ню.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: Автор­ский текст остав­лен без изме­не­ний, ста­рая (доре­во­лю­ци­он­ная) орфо­гра­фия при­ве­де­на к совре­мен­но­му виду.

Вооб­ще я более нико­гда и нигде во всю свою жизнь не видал таких страш­ных туч, такой ужас­ной гро­зы. Напри­мер, после холер­но­го года 1878 года, я пом­ню ночь, когда у нас, никто не ложил­ся спать. Мать и тетя все вре­мя моли­лись Богу. Тетя у себя в ком­на­те на коле­нях, а мать — лежа в кро­ва­ти в чулане, куда не про­ни­кал ника­кой посто­рон­ний свет, и толь­ко чулан­чик вздра­ги­вал от гро­ма то и дело.

Отец не был осо­бен­но набож­ным чело­ве­ком, но я пре­крас­но пом­ню, что и он часто кре­стил­ся и был очень взвол­но­ван. Эта гро­за была, если не изме­ня­ет память, в сере­дине сен­тяб­ря. Гром гре­мел, бук­валь­но не пере­ста­вая всю ночь, начи­ная с вось­ми часов вече­ра до трех утра. Дождь шел неболь­шой и урыв­ка­ми. Мол­ния свер­ка­ла поми­нут­но и при том не змей­кой, не копьем, но сра­зу осве­щая поло­ви­ну неба, то в одной, то в дру­гой сто­роне, точ­но отдер­ги­ва­лась чер­ная заве­са и рас­кры­ва­лась огнен­ная сти­хия на секун­ду, а затем, сей­час же, сно­ва закры­ва­лась заве­са с одной сто­ро­ны и раз­дви­га­лась с дру­гой. Уда­ры шли бес­пре­рыв­но, а за ними шел гул, точ­но что ката­лось по небу тяже­лое, гро­мад­ное… Вся зем­ля как-то, точ­но нерв­но вздра­ги­ва­ла, стек­ла в окон­ных рамах дре­без­жа­ли, сте­ны изда­ва­ли треск… Коро­вы, овцы, лоша­ди мыча­ли, бле­я­ли и фыр­ка­ли. Дво­ро­вые соба­ки выли.

Когда к трем часам гро­за про­шла и замо­ро­сил дождь, мел­кий-мел­кий и ров­ный, тихий —отец открыл став­ни (они у нас откры­ва­лись из ком­нат), то нашим гла­зам пред­ста­ви­лась кар­ти­на, кото­рую и до сих пор не могу забыть, несмот­ря на то, что видел ее уже более трид­ца­ти лет назад. Ниче­го подоб­но­го я более нико­гда не видал.

Мы жили в то вре­мя на Мено­вом дво­ре, рас­по­ло­жен­ном в ров­ной степ­ной мест­но­сти, во вто­ром эта­же. Зал, очень обшир­ный, был рас­по­ло­жен так, что окна у него выхо­ди­ли во все сто­ро­ны, и пото­му отсю­да вид­на была вся степь, где в одной сто­роне вид­нел­ся Орен­бург, на восто­ке шла гене­раль­ская дача, по дру­гую сто­ро­ну горо­да тянул­ся Урал с частым лес­ком, а даль­ше шла бес­ко­неч­ная ров­ная, глад­кая степь до тех пор, пока хва­тал глаз. И здесь дей­стви­тель­но на про­тя­же­нии трид­ца­ти слиш­ком верст до селе­ния Дон­гус нигде не было ни одно­го дерев­ца. Да и в самой дере­вуш­ке Дон­гус тек­ла какая-то малю­сень­кая речон­ка, по бере­гам кото­рой юти­лось несколь­ко вязов, бере­зок и ив… А там опять шла бес­пре­дель­ная степь до зна­ме­ни­той Илец­кой защи­ты.

Со вто­ро­го эта­жа вашей квар­ти­ры вид­но все было кру­гом. Когда отец подо­звал меня к окну, на что я решил­ся не ско­ро, после дол­гих уго­во­ров отца, что уже все про­шло, то оста­но­вил­ся, как оча­ро­ван­ный. Купол неба, опус­ка­ю­щий­ся на эту степь, как раз был раз­де­лен на две совер­шен­но пра­виль­ные части. Одна поло­ви­на купо­ла была чер­на и страш­на до невоз­мож­но­сти, дру­гая же — совер­шен­но блед­но-голу­бая, ясная, про­зрач­ная, слег­ка позо­ло­чен­ная луча­ми толь­ко что вос­хо­дя­ще­го солн­ца. Чер­ная заве­са, закры­ва­ю­щая поло­ви­ну неба, мед­лен­но спол­за­ла куда-то, скры­ва­ясь за види­мым гори­зон­том… Ясное, чистое небо все более и более осво­бож­да­лось от нее. Дождя уже не было.

При­ро­да точ­но замер­ла, и в воз­ду­хе толь­ко уси­лен­но пели ласточ­ки, кото­рых здесь все­гда быва­ло мно­го, да немолч­но чири­ка­ли воро­бьи. Отец рас­крыл совсем окно, и из него пове­я­ло теп­лом, влаж­ным воз­ду­хом, напо­ен­ным аро­ма­том степ­ных цве­тов в то вре­мя, когда степь еще не успе­ло выжечь солн­це. И этот воз­дух, и это блед­но-чистое небо, и чири­ка­нье воро­бьев, и щебе­та­нье ласто­чек после ужас­ной ночи про­из­ве­ли такое впе­чат­ле­ние на меня, что я и теперь часто вспо­ми­наю эту ночь и утро осо­бен­но в такие же ненаст­ные дни и, стран­но, пом­ню все мело­чи той дав­но пере­жи­той ночи!..

И тогда все эти явле­ния, кар­ти­ны при­ро­ды были как-то интен­сив­нее, гроз­нее, вели­че­ствен­нее. Я пом­ню, напри­мер, лив­ни, когда каза­лось из окна, что кто-то свер­ху пря­мо опро­ки­нул огром­ную кадуш­ку с водой, и отту­да льет­ся вода одной общей сте­ной, так, что сквозь этот ливень не вид­но про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­ны ули­цы. И эти кар­ти­ны еще более про­из­во­ди­ли впе­чат­ле­ние пото­му, что они были мимо­лет­ны и сме­ня­лись быст­ро ярким солн­цем с его паля­щи­ми луча­ми и без­об­лач­ным небом.

Вес­на же 1879 года была совер­шен­но необы­чай­на. Жары нача­лись насто­я­щие уже с пер­вых чисел апре­ля. Дере­вья все рас­пу­сти­лись и цве­ли. Места­ми солн­це уже так пек­ло, что зелень начи­на­ла терять свою осо­бен­ную весен­нюю пре­лесть све­же­сти. Ко все­му это­му сви­реп­ство­ва­ли вет­ры, кото­рые толь­ко, кажет­ся, и суще­ству­ют в Орен­бур­ге. В то вре­мя во всем горо­де не было почти нигде садов, кро­ме зна­ме­ни­то­го Кара­ван-сарая, дере­вья кото­ро­го вырос­ли, выра­жа­ясь фигу­раль­но, на спи­нах несчаст­ных баш­кир; да еще двух чах­лых садиков—«собачьего» на глав­ной ули­це, полу­чив­ше­го свое назва­ние отто­го, что в нем, кро­ме собак, никто не гулял, и буль­ва­ра — на высо­ком бере­гу Ура­ла, про­тив кото­ро­го поме­щал­ся дом гене­рал-губер­на­то­ра, где тогда царил Н.А. Кры­жа­нов­ский.

Эти орен­бург­ские вет­ры при отсут­ствии дождя, леса побли­зо­сти и садов сво­бод­но гуля­ли по горо­ду, рас­по­ло­жен­но­му по косо­го­ру, взды­ма­ли мел­кую едкую пыль и высо­ко уно­си­ли ее вверх. Коли смот­реть быва­ло в эти дни на город с того же Мено­во­го дво­ра, то он казал­ся весь куря­щим­ся, в дыму. По ули­цам не было воз­мож­но­сти ходить, пыль заби­ва­ла гла­за, уши, рот, ста­но­ви­лось дышать тяже­ло. Сол­ныш­ко каза­лось сквозь эту пыль каким-то рас­ка­лен­ным бли­ном, а неба вовсе не было вид­но. К вече­ру ветер обык­но­вен­но сти­хал, и под­ня­тая пыль мед­лен­но опус­ка­лась на зем­лю, дол­го стоя над горо­дом тем­ным стол­бом. Ночью быва­ло так­же дышать нечем. От рас­ка­лен­ной зем­ли, зда­ний нес­ло пря­мо жаром. Воз­дух совер­шен­но был недви­жим, и обы­ва­те­ли изны­ва­ли в квар­ти­рах или спе­ши­ли на Урал, где у реки было все же све­жее.

В памят­ный для орен­бурж­цев год, 16-го апре­ля, с утра пек­ло неимо­вер­но, и кучи пыли носи­лись по ули­цам… Часам к девя­ти утра мело уже по всем ули­цам. Жара невоз­мож­ная, пыль — в двух шагах ниче­го не видать.

В этот день, пом­ню, я взду­мал пой­ти в съезд миро­вых судей. Миро­вые учре­жде­ния тогда у нас толь­ко что вве­лись, и пото­му обще­ство ими инте­ре­со­ва­лось. Съезд миро­вых судей поме­щал­ся тогда на Без­аков­ской ули­це (прим. «Берд­ской сло­бо­ды»: (1864), совр. ули­ца Бур­зян­це­ва. Назва­на Имен­ным ука­зом в честь гене­рал-губер­на­то­ра Алек­сандра Пав­ло­ви­ча Без­ака), рядом с Алек­сан­дров­ски­ми баня­ми.

Это было всею в двух квар­та­лах от наше­го дома. Я сидел в боль­шом зале у само­го окна на ули­цу. Надо заме­тить, что съезд поме­щал­ся как раз в самом послед­нем доме к Ура­лу. От него шла пло­щадь неболь­шая, выхо­дя­щая пря­мо на берег реки. Из окна, у кото­ро­го я сидел, слу­шая раз­бор како­го-то дела, вид­ны были про­ти­во­по­лож­ные построй­ки. Как раз, напро­тив, на ули­цу выхо­дил малень­кий трех­окон­ный домик. Взгля­нув в окно, я вдруг заме­тил, что чер­дак это­го доми­ка све­тит­ся… Еще немно­го, и огнен­ные язы­ки вырва­лись нару­жу и ста­ли лизать кры­шу. Это было так все быст­ро, что когда я успел крик­нуть нако­нец «пожар!» — то уже вся кры­ша была в огне.

Нача­лась обыч­ная сума­то­ха. Бега­ли и кри­ча­ли бабы, тащи­ли вед­ра, кто-то уже ломал забор. Пожар­ные еще и не веда­ли о пожа­ре. За под­няв­шей­ся пылью им ниче­го не было вид­но с калан­чи.

Я бро­сил­ся бежать домой, и вот с какой быст­ро­той шел огонь: мы жили в двух квар­та­лах от места пожа­ра по той же Без­аков­ской ули­це, в про­ул­ке, пере­се­ка­ю­щем ее, назы­вал­ся этот про­улок Эссен­ским. Добе­жав до дома и успев толь­ко крик­нут отцу — «пожар!», я огля­нул­ся. Горе­ло уже про­тив нас через Без­аков­скую ули­цу.

Еще ужас­нее пока­за­лась нам эта ужа­са­ю­щая быст­ро­та, когда не успел еще кучер и лоша­дей запрячь на вся­кий слу­чай, как к нам при­шла наша зна­ко­мая, жив­шая по тому же пере­ул­ку (Эссен­ско­му) от нас через ули­цу — домов за десять. Она была в капо­те, наско­ро наки­ну­том на себя, с кар­тон­кой в руках. Это все, что она успе­ла захва­тить с собой из дома, кото­рый уже весь был в огне; там ее муж, зады­ха­ясь в дыму и огне, уры­вал хоть что либо от сви­ре­пев­шей огнен­ной сти­хии. Отец о сво­ем доме не бес­по­ко­ил­ся. Ветер шел как раз от нас.

Без­аков­ская ули­ца была доволь­но широ­ка, а выхо­дя­щих на нее домов от наше­го пере­ул­ка совсем не было, шли одни забо­ры, кото­рые живо пова­ли­ло. Нака­ли­вать­ся и вспых­нуть от жары было нече­му, ветер бла­го­при­ят­ство­вал нам. Но все же у нас все цен­ное было уже уло­же­но на возы, и часть уже пере­прав­ле­на на Мено­вой двор за Урал, в лет­нюю рези­ден­цию мое­го отца.

Пожар рас­про­стра­нял­ся так быст­ро, почти неве­ро­ят­но, что, когда пожар­ные заме­ти­ли огонь, было уже позд­но. Квар­та­лов десять было в огне, и туда про­брать­ся внутрь было совсем рис­ко­ван­но. Пожар­ным оста­ва­лось толь­ко одно — спа­сать казен­ные зда­ния.

Пере­дать всю кар­ти­ну это­го пожа­ра нет воз­мож­но­сти. Сама по себе кар­ти­на вся­ко­го боль­шо­го пожа­ра про­из­во­дит силь­ное впе­чат­ле­ние, но здесь пожар, сопро­вож­да­е­мый бурей, паля­щим солн­цем, про­из­во­дил гран­ди­оз­ное впе­чат­ле­ние, кото­ро­го нико­гда не изгла­дишь из памя­ти. Про­шло не более двух часов с нача­ла пожа­ра, как уже выяс­ни­лось, что наш дом оста­ет­ся вне опас­но­сти, и кро­ме того, мы узна­ли, что огонь уже про­ник в Новую сло­бод­ку, то есть занял рай­он в доб­рую вер­сту рас­сто­я­ния.

К это­му вре­ме­ни у нас в доме собра­лось чело­век до два­дца­ти зна­ко­мых — это были все пого­рель­цы. Боль­шин­ство вышло из домов сво­их с тем, что было на них, и что они успе­ли захва­тить с собой.

Насколь­ко быст­ро рас­про­стра­нял­ся огонь, — рас­ска­жу такой слу­чай. Один зна­ко­мый отца, архи­тек­тор, жил от нас на дру­гом кон­це горо­да, самое мень­шее вер­сты за пол­то­ры от нас. Услы­хав, что горит око­ло нас, он запряг свою пароч­ку и при­ска­кал к нам помочь, чем может. Не про­быв и чет­вер­ти часа у нас и услы­хав, что огонь про­ник уже в Новую сло­бод­ку, где был и его дом, он поска­кал назад, но через час уже сно­ва при­е­хал к нам, при­ве­зя к нам жену и ребят. Дома их уже не было. Уда­лось спа­сти порт­фель, да толь­ко шка­тул­ку с цен­ны­ми веща­ми. Весь же домаш­ний скарб нече­го было и думать спа­сать, да и неко­му было: посто­рон­них зри­те­лей не было нико­го, все забо­ти­лись толь­ко о себе уже, да и труд­но было вырвать что-либо из сви­ре­пе­ю­щей сти­хии.

Вели­че­ствен­ную кар­ти­ну пред­став­ля­ло это бед­ствие с пло­ща­ди, где поме­ща­лись дома зна­ме­ни­то­го куп­ца Зай­чи­ко­ва и цейх­гауз. Здесь город весь был виден, и весь он был оку­тан густым чер­ным дымом, по кото­ро­му то и дело сколь­зи­ли огнен­ные язы­ки.

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»:  цейх­гауз (вар. цей­ха­ус) (нем. Zeughaus (цой­г­ха­ус — дом мате­ри­а­лов) — зда­ние или поме­ще­ние, где хра­ни­лись запа­сы обмун­ди­ро­ва­ния, сна­ря­же­ния, воору­же­ния, про­ви­ан­та и тому подоб­ное (для хра­не­ния воен­ных запа­сов), воен­ная кла­до­вая для ору­жия или аму­ни­ции.

Ветер стал тише. Солн­це нали­ло неми­ло­серд­но. Здесь на пло­ща­ди было пустын­но и тихо. Горо­да не было. Вид­нел­ся один страш­ный чер­ный столб, ухо­дя­щий высо­ко в небо, но кото­ро­му сколь­зи­ли огнен­ные язы­ки и змей­ки… Доно­си­лись звон­ки пожар­ных… Здесь как-то было жут­ко смот­реть на это страш­ное бед­ствие. Чув­ство­ва­лось пол­ное бес­си­лие. По вре­ме­нам раз­да­ва­лись выстре­лы. Это стре­ля­ли патро­ны в горев­ших ору­жей­ных лав­ках.

С оглу­ши­тель­ным гулом упал коло­кол с коло­коль­ни Церк­ви во имя св. Тро­и­цы, весом в 600 пудов. Он про­шиб два сво­да коло­коль­ни и вре­зал­ся в камен­ный пол на чет­верть, трес­нув про­доль­но.

Еще гран­ди­оз­нее имел вид весь пожар от кадет­ско­го 1‑го кор­пу­са из окон его. Отсю­да виден был весь город, объ­ятый огнем, и силь­но напо­ми­нал, кар­ти­ну гибе­ли Гер­ку­ла­ну­ма и Пом­пеи.

Само собой, что о каком либо пра­виль­ном ходе дей­ствий пожар­ных даже и думать было нече­го. Пожар­ные тогдаш­не­го вре­ме­ни вооб­ще не отли­ча­лись ника­ки­ми при­спо­соб­ле­ни­я­ми к туше­нию. При том машин было немно­го, и штат слу­жа­щих немно­го­чис­лен. Понят­но, что они теперь рас­те­ря­лись, тем более, что при­хо­ди­лось бороть­ся не толь­ко с огнем, но и с обе­зу­мев­шим наро­дом, кото­рый стал­ки­вал с машин и бочек пожар­ных, силой овла­де­вал тем и дру­гим и тащил к себе, в чая­нии отсто­ять то, что доро­го тому или дру­го­му.

Весь день пылал город. Тушить никто не думал. Но пыла­ю­щим ули­цам сно­ва­ли оди­но­кие фигу­ры обы­ва­те­лей, спа­сая свои пожит­ки и оттас­ки­вая их на пло­ща­ди, где уже к обе­ду обра­зо­вал­ся целый посе­лок, целая ярмар­ка, сло­жен­ных в кучу вещей, охра­ня­е­мых сол­да­та­ми.

Здесь сиде­ли на вещах ребя­та, ста­ру­хи… слы­шал­ся писк, плач и молит­ва. Какая-то жен­щи­на в одной рубаш­ке с рас­пу­щен­ны­ми воло­са­ми, дер­жа в руках, при­жав к гру­ди ико­ну Божи­ей Мате­ри, ходи­ла вокруг еще пого­рев­ших квар­та­лов, тво­ря какую-то молит­ву. Лицо ее было суро­во, бро­ви насу­пи­лись… Весь вид выра­жал непре­клон­ную волю не пустить огонь сюда на этот квар­тал. Она ходи­ла без уста­ли почти с само­го нача­ла пожа­ра вплоть до само­го вече­ра.

И дей­стви­тель­но, огонь повер­нул в сто­ро­ну и оста­вил целым один уго­лок горо­да, где поме­щал­ся и дом мое­го отца.

Но где осо­бен­но ужа­сен был пожар, так это на Сен­ной пло­ща­ди (где теперь базар); там преж­де были и дег­тяр­ные лав­ки. Здесь поло­па­лись боч­ки со смо­лой, и она запы­ла­ла, про­бив себе рукав в виде огнен­ной реки по пло­ща­ди. Эта ред­кая река тек­ла по укло­ну к горо­ду и на сво­ем пути погло­ща­ла все, что попа­да­лось. Люди бежа­ли от этой реки в пани­че­ском стра­хе. Один несчаст­ный не смог убе­жать; огнен­ная река настиг­ла его, он упал и сго­рел… Заме­ча­тель­но, что когда его под­ня­ли, то есть не его, а обго­рев­шие кости, то грудь ока­за­лась совсем целой. Жилет остал­ся так­же не сго­рев­шим, и в кар­ма­нах его нашли моне­ты… Упал он гру­дью пря­мо на зем­лю и так плот­но при­льнул к ней, что огонь туда не про­шел, а спи­на вся сго­ре­ла…

К вече­ру пожар стих­нул, то есть рас­се­ял­ся дым, унял­ся по обык­но­ве­нию ветер, и весь город оза­рил­ся заре­вом от горев­ших остат­ков. От наше­го дома до глав­ной Нико­ла­ев­ской ули­цы было четы­ре квар­та­ла. Теперь была одна пло­щадь, и на фоне заре­ва, как при­чуд­ли­вые памят­ни­ки, выси­лись остат­ки жилищ — печи: рус­ские, израз­цо­вые… В сто­роне выси­лось огром­ное зда­ние пиво­ва­рен­но­го заво­да Клюм­па, в кото­ром горе­ло внут­ри, и отку­да то и дело лете­ли фей­ер­вер­ком искры — это горе­ла ста­рая, сухая бар­да.

Но ули­цам, сре­ди этих таин­ствен­ных памят­ни­ков бро­ди­ли люди, оди­но­ко, бес­шум­но, что-то осмат­ри­вая, ковы­ря­ясь в углях, отыс­ки­вая.

Каким-то чудом, по стран­ной игре при­ро­ды, сре­ди одно­го дотла выго­рев­ше­го квар­та­ла, оста­лась целой малень­кая мелоч­ная лав­ка. Она была совсем новень­кой, недав­но отстро­ен­ной, но теперь вся окра­си­лась в какой-то корич­не­во-бурый цвет, но сто­я­ла не тро­ну­той, как была запер­та, и даже товар в ней остал­ся цел, хоти там и това­ру-то было не более, чем на пять­де­сят руб­лей.

Как она уце­ле­ла, — объ­яс­нить не берусь. Нахо­ди­лась она на боль­шом пусты­ре, прав­да, но все же кру­гом нее все горе­ло не более, как в 15 — 20 саже­нях.

Необы­чай­ную кар­ти­ну пред­став­лял собой город в эту памят­ную ночь. На всех пло­ща­дях кипел народ; наско­ро были устро­е­ны нечто вро­де пала­ток, наве­сок. Здесь сиде­ли, лежа­ли на кучах домаш­них вещей горо­жане. Иные пла­ка­ли, дру­гие сме­я­лись уже, вспо­ми­ная курье­зы, без кото­рых не обхо­дит­ся ни одно бед­ствие.

Рас­ска­зы­ва­ли про одно­го свя­щен­ни­ка, у кото­ро­го в выхо­де было 18 само­ва­ров и мно­го мед­ной посу­ды. Дом его сго­рел, и жара была такая, что в под­ва­ле медь рас­пла­ви­лась, и все само­ва­ры и посу­да пред­став­ля­ли собою одну кучу, из кото­рой тор­ча­ли кра­ны.

Жара была дей­стви­тель­но ужас­ная. В Гости­ном дво­ре, в лав­ках и под­ва­лах у бухар­цев был боль­шой склад бус. Эти бусы рас­пла­ви­лись и обра­зо­ва­ли чуд­ные, ори­ги­наль­ные слит­ки. На дво­ре гости­но­го ряда поло­па­лись боч­ки с саха­ром, и он рас­та­ял и обуг­лил­ся… На дру­гой день бед­ня­ки здесь коло­ли этот пере­жжен­ный сахар и уно­си­ли с собой, дол­го еще после пожа­ра попи­вая с ним чай.

На углу нашей ули­цы был неболь­шой выход, где вла­де­лец дома ссы­пал мно­го кар­тош­ки. Эта кар­тош­ка испек­лась, и так вкус­но, что я такой кар­тош­ки вкус­ной нико­гда не едал. Пожар уни­что­жил всю луч­шую часть горо­да, все мага­зи­ны и булоч­ные, пекар­ни, и пото­му пер­вое вре­мя гро­зил голод. Хлеб при­во­зи­ли уже из Сама­ры.

В нашем доме вре­мен­но очу­ти­лась мас­са посто­яль­цев, так что заня­ты были не толь­ко все ком­на­ты, кух­ня, но даже жили в карет­ни­ке, на сено­ва­ле, на погре­би­це и про­сто в сади­ке в бесед­ке.

Пожар этим не кон­чил­ся. Через неде­лю сго­ре­ла Новая сло­бо­да, потом Ста­рая, Ото­рва­нов­ка, Чебен­ка… Эти пожа­ры, хотя уже были и мень­ше, но носи­ли какой-то стран­ный систе­ма­ти­че­ский поря­док. Начи­на­лись они все с края, с окра­и­ны и ров­но око­ло деся­ти часов. Все они были при силь­ном вет­ре, да если бы и не было вет­ра, то с огнем бороть­ся было уже тяже­ло.

Пожар­ные выби­лись из сил, на обы­ва­те­лей напа­ла пани­ка; все это пара­ли­зо­ва­ло энер­гию, оже­сто­ча­ло тол­пу и раз­го­ря­ча­ло фан­та­зию.

Самим же заме­ча­тель­ным бил пожар, когда горел Фор­штадт (прим. «Берд­ской сло­бо­ды»: здесь и далее автор исполь­зу­ет назва­ние Фур­штадт), и едва не сде­лал­ся жерт­вой пожа­ра поро­хо­вой склад, в кото­ром нахо­ди­лось, как гово­ри­ли, до 300 пудов поро­ху и мас­са сна­ря­дов. Мож­но себе пред­ста­вить, что бы это было за зре­ли­ще, если бы и этот склад вспых­нул!

Я поз­во­лю себе подроб­но оста­но­вить­ся на этом заме­ча­тель­ном дне в жиз­ни орен­бурж­цев.

Не пом­ню теперь уже точ­но, кото­ро­го имен­но чис­ла, но, нажег­ся, уже спу­стя месяц после пер­во­го пожа­ра, так­же утром, раз­дал­ся зло­ве­щий набат, кото­ро­го как-то каж­дое утро все жда­ли, точ­но чего-то обя­за­тель­но­го. Горел Фор­штадт, пред­ме­стье Орен­бур­га, каза­чий высе­лок, отку­да с коло­коль­ни церк­ви Св. Геор­гия бом­бар­ди­ро­вал Орен­бург Емель­ка Пуга­чев.

Посе­лок этот, или ста­ни­ца, когда-то был вер­стах в трех от горо­да, за валом, кото­рым окру­жен весь город. Со вре­ме­нем вал исчез, пло­щадь, отде­ля­ю­щая ста­ни­цу от горо­да, застро­и­лась, и Фор­штадт слил­ся с горо­дом. Здесь меж­ду ста­ни­цей я горо­дом выстро­е­ны были казар­мы, юнкер­ское учи­ли­ще. Здесь же за валом остал­ся и поро­хо­вой склад. Выко­пан он был в зем­ле, но кры­ша высо­ко выхо­ди­ла над уров­нем пло­ща­ди, и поми­мо это­го кру­гом был сло­жен огром­ный склад дров для казарм и учи­ли­ща, что-то око­ло 500 сажен, гово­ри­ли.

Пожар начал­ся так­же с окра­и­ны каза­чье­го посел­ка и шел на город, куда тянул и ветер. Так­же быст­ро пла­мя охва­ти­ло огром­ный рай­он, и ста­ни­ца пыла­ла. В нача­ле пожа­ра никто и не поду­мал ни о дро­вах, ни о поро­хо­вом выхо­де.

К нам из посел­ка при­е­хал один сослу­жи­вец отца и при­вез ребя­ти­шек, так как опа­сал­ся, что и его дом не уце­ле­ет. Ребят у него было сво­их восемь, да еще жили вос­пи­тан­ни­ки, так что все­го чело­век 12 ребят было. В нача­ле пожа­ра у нас уже на вся­кий слу­чай гото­ва была лошадь, как и у всех вооб­ще, кто еще не пого­рел.

Я бро­дил по пожа­ру, но потом надо­е­ло, да и жара была страш­ная, поче­му я решил­ся вер­нуть­ся домой. Пере­хо­дя пло­щадь, я дол­жен был идти мимо поро­хо­во­го скла­да, меж­ду скла­дом дров. И вот здесь вдруг вспых­ну­ли дро­ва, и пло­щадь тоже заго­ре­лась. Огонь про­би­рал­ся к скла­ду. Сюда уже при­ска­ка­ли пожар­ные и при­бы­ли сол­да­ты, а так­же сам гене­рал-губер­на­тор Кры­жа­нов­ский. Нача­лась сума­то­ха. Дро­ва не было воз­мож­но­сти рас­ки­дать, да и неку­да. Кое-как оттас­ки­ва­ли их подаль­ше от поро­хо­во­го скла­да, неред­ко под­кла­ды­вая пря­мо в огонь. Жара была убий­ствен­ная.

Самый склад пред­став­лял ред­кую кар­ти­ну. По обе­им скло­нам его кры­ши лежа­ли сол­да­ты, и их посто­ян­но поли­ва­ли водой из машин.

Самый склад пред­став­лял ред­кую кар­ти­ну. По обе­им скло­нам его кры­ши лежа­ли сол­да­ты, и их посто­ян­но поли­ва­ли водой из машин. Зачем было это нуж­но, — я не знаю, но думаю, что эти живые защит­ни­ки от огня доро­го попла­ти­лись, про­ле­жав на кры­ше поро­хо­во­го скла­да весь день в гря­зи и мок­рые, да еще в бес­пре­рыв­но напря­жен­ном состо­я­нии, что они пер­вые взле­тят на воз­дух, если взо­рвет­ся склад.

Око­ло часу дня Кры­жа­нов­ский что-то тихо ска­зал поли­цей­мей­сте­ру, тот немед­лен­но пере­дал при­ста­вам, и они вер­ха­ми и на извоз­чи­ках помча­лись в город.

Я услы­шал от кого-то, что Кры­жа­нов­ский при­ка­зал опо­ве­стить горо­жан о могу­щем быть взры­ве и пред­ло­жить всем высе­лить­ся из горо­да. При­ста­ва и квар­таль­ные мча­лись но ули­цам и ора­ли: «Спа­сай­тесь! Беги­те из горо­да! Кто сей­час взо­рвет!».

Обе­зу­мев­ший и без того народ окон­ча­тель­но поте­рял голо­ву. Все бро­си­лись бежать за реку. Я так­же одним духом домчал­ся до дома, взбу­до­ра­жил всех, и мы, наско­ро усев­шись в боль­шой таран­тас, поеха­ли из горо­да, оста­вив дом на бла­го свя­тых, как гово­рит­ся. Я поло­жи­тель­но не могу себе пред­ста­вить, как мы все поме­сти­лись в одном таран­та­се. Нас боль­ших было пять чело­век, поми­мо куче­ра, нянь­ки с малень­кой моей сест­рен­кой, и затем еще две­на­дцать ребят сослу­жив­ца отца. Все как-то усе­лись и дое­ха­ли до Мено­во­го дво­ра бла­го­по­луч­но. Пом­ню, что отец захва­тил с собой толь­ко шка­тул­ку с сереб­ром, а мать «Ниву» за целый год в пере­пле­те! Поче­му она ей пока­за­лась столь цен­ной, — не знаю.

Кара­зин Нико­лай Нико­ла­е­вич, «Орен­бург, 10 мая 1879 г. после пожа­ра». 1879 год

Через реку Урал был уже постро­ен так назы­ва­е­мый боль­шой дере­вян­ный мост, при помо­щи кото­ро­го было сооб­ще­ние с Мено­вым дво­ром, но дру­го­го мости­ка, око­ло дома гене­рал- губер­на­то­ра, еще не было. Здесь мосток назы­вал­ся «живым» и устра­и­вал­ся толь­ко для пеше­хо­дов, сни­ма­ю­щих дачи в роще за Ура­лом.

Я уже гово­рил, что Орен­бург весь рас­по­ло­жен на косо­го­ре, кото­рый кру­то обры­ва­ет­ся к реке Ура­лу. Когда мы въе­ха­ли на боль­шой мост, то были пора­же­ны уди­ви­тель­ной кар­ти­ной. Косо­го­ра, т.е. кру­то­го спус­ка горы, совсем не было вид­но. Это была сплош­ная мас­са людей, спол­за­ю­щих с горы к реке, бегу­щих по само­му бере­гу к боль­шо­му мосту и нани­ма­ю­щих лод­ки. По Ура­лу сплошь сколь­зи­ли эти лод­ки с жите­ля­ми, пере­прав­ля­ю­щи­ми­ся на дру­гой берег. В этом бег­стве было что-то сти­хий­ное, стад­ное. Все бежа­ли, сами не зная куда, гото­вые давить дру­гих, лишь бы самим поско­рее пере­брать­ся на дру­гую сто­ро­ну. Гово­ри­ли, что за пере­воз в лод­ке пла­ти­ли по 25 руб­лей, и лодок не хва­та­ло.

Мы выеха­ли в степь и немно­го уже успо­ко­и­лись и впер­вые почув­ство­ва­ли тес­но­ту. Ребя­тиш­ки после­за­ли с таран­та­са и пошли по сте­пи пеш­ком. Все то и дело огля­ды­ва­лись на город и жда­ли взры­ва, но в горо­де все было тихо, толь­ко огром­ный столб густо­го дыма высо­ко взды­мал­ся к небу и исче­зал в его бес­пре­дель­но­сти.

За нами тянул­ся целый поезд. То и дело вскачь нас обго­ня­ли раз­ные лица, поло­жи­тель­но поте­ряв­шие голо­ву. Уже око­ло само­го почти Мено­во­го дво­ра мы нагна­ли дирек­то­ра бан­ка, кото­рый шагал пеш­ком с порт­фе­лем под мыш­кой. Впо­след­ствии выяс­ни­лось, что он до того рас­те­рял­ся, что убе­жал из бан­ка пеш­ком и оста­вил кас­су не запер­той. По сча­стью, пани­ка была так вели­ка, что даже не оста­лось в горо­де ни одно­го охот­ни­ка до чужо­го добра. Вооб­ще надо заме­тить, что во вре­мя пожа­ров ниче­го не было слыш­но о кра­жах.

Немно­го далее мы встре­ти­ли еще дья­ко­на с супру­гой, почти еле-еле воло­ча­щих ноги. Дья­кон был в енот­ке, а жена его в сало­пе, и они бежа­ли из Новой сло­бод­ки до Мено­во­го дво­ра (доб­рых пять верст) при 30° жаре в шубах, схва­тив оче­вид­но самое доро­гое для них!

Нако­нец, мы при­е­ха­ли на Мено­вой двор, где у отца по месту служ­бы пола­га­лась казен­ная квар­ти­ра. Здесь собра­лось мно­го бег­ле­цов; еще боль­ше их было в роще за Ура­лом и по всей сте­пи. Здесь были люди всех сосло­вий и клас­сов. Куп­цы по­бросали лав­ки свои откры­ты­ми… Город весь опу­стел. Там толь­ко око­ло поро­хо­во­го скла­да лежа­ли сол­да­ты, сно­ва­ли пожар­ные и поли­цей­ские, сто­ял мрач­ный Кры­жа­нов­ский и поли­цей­мей­стер, да кое-кто из бес­страш­ных любо­пыт­ных. Все с мину­ты на мину­ту жда­ли взры­ва и стро­и­ли пред­по­ло­же­ния, что при этом про­изой­дет. Гово­ри­ли, что весь город раз­ру­шит­ся, что может даже Урал от сотря­се­ния вый­ти из бере­гов, и что вооб­ще от все­го горо­да, кро­ме гру­ды раз­ва­лин, ниче­го не оста­нет­ся.

Все вос­пи­тан­ни­ки и вос­пи­тан­ни­цы раз­ных учеб­ных заве­де­ний, не поль­зу­ю­щи­е­ся вака­ци­я­ми, были тоже пере­прав­ле­ны через Урал…

А день был ясный, чуд­ный и как-то не гар­мо­ни­ро­вал с пред­сто­я­щей ужас­ной кар­ти­ной раз­ру­ше­ния. Все насе­ле­ние весь этот день про­ве­ло за горо­дом, но ниче­го не дожда­лось. К вече­ру кое-кто вер­нул­ся домой, но немно­гие, дру­гие так и ноче­ва­ли под откры­тым небом или же в пустых дачах до дру­го­го дня.

Когда уже ста­ло тем­неть, мы с отцом поеха­ли в город узнать, что и как. Когда мы въе­ха­ли в него, то нас пора­зи­ла его пустын­ность. Город дей­стви­тель­но точ­но весь вымер момен­таль­но… Боль­шин­ство домов сто­я­ли совер­шен­но откры­ты­ми, места­ми даже забы­ли окна закрыть. Заеха­ли к себе в дом; у нас все было так­же откры­то. Отец запер, осмот­рел все, и затем мы дви­ну­лись в поли­цию. Поли­цей­мей­сте­ра не было дома, он все еще был на пожа­ре, его супру­га была дома, она не хоте­ла уез­жать из горо­да и то и дело езди­ла к мужу на самый пожар.

От нее мы узна­ли, что опас­ность еще не мино­ва­ла, но все же есть надеж­да, что склад оста­нет­ся цел, так как огонь стал тише, дро­ва про­го­ра­ют, но во вся­ком слу­чае сове­то­ва­ла луч­ше ноче­вать в сте­пи. Мы поеха­ли обрат­но. В горо­де было как-то жут­ко. Он и днем-то, в обыч­ное вре­мя про­из­во­дил впе­чат­ле­ние како­го-то

клад­би­ща, а теперь ночью под вли­я­ни­ем про­ве­ден­но­го дня в нем совсем было страш­но, без­люд­но, уны­ло, тихо, как в моги­ле.

Рас­ска­зы­ва­ли про одну ста­руш­ку, кото­рая весь этот день про­ве­ла в ком­нат­ке на пятом эта­же в горя­чей молит­ве. Слу­чи­лось это так. На бере­гу Ура­ла и сей­час высит­ся гран­ди­оз­ное пяти­этаж­ное зда­ние 2‑го воен­но­го кор­пу­са. Тогда здесь была воен­ная про­гим­на­зия. Здесь же жили и все слу­жа­щие. У одно­го вос­пи­та­те­ля жила ста­руш­ка мать. Квар­ти­ра его поме­ща­лась в пятом эта­же. Когда им пред­ло­жи­ли немед­лен­но оста­вить кор­пус, так как он неми­ну­е­мо рух­нул бы от сотря­се­ния, то сын и сно­ха этой ста­руш­ки впо­пы­хах забы­ли про нее и запер­ли квар­ти­ру с ней на ключ. Когда ста­руш­ка хоте­ла вый­ти, то уже было позд­но: дверь была замкну­та, а бро­сать­ся в окно с пято­го эта­жа рав­но­силь­но было поги­бе­ли и от взры­ва. И вот бед­ная ста­руш­ка при­го­то­ви­лась к смер­ти, наде­ла все чистое на себя, зажгла лам­пад­ки в ком­на­тах и весь день про­ве­ла в молит­ве. Мож­но пред­ста­вить себе, что пере­жи­ла она за этот день и как горя­чо моли­лась.

Но, сла­ва Богу, взры­ва не было. На дру­гой день сплош­ной мас­сой обы­ва­те­ли тяну­лись домой. Огонь к пол­но­чи уже стих­нул, ветер совсем пре­кра­тил­ся. Сол­да­ти­ки немно­го пере­дох­ну­ли и рас­тас­ка­ли дро­ва от скла­да. Это был послед­ний и самый ужас­ный пожар по той пани­ке, в какую он поверг народ. Впро­чем, народ и так был настро­ен ужас­но. Конеч­но, мно­го было тол­ков о под­жо­гах, но вряд ли они были, пото­му что не было вид­но цели их. Кра­жи хотя и были, но ничуть не боль­ше, чем и в обыч­ное вре­мя. Но неко­то­рые граж­дане дохо­ди­ли пря­мо до гал­лю­ци­на­ций, чуть не схо­ди­ли с ума, видя в каж­дом под­жи­га­те­ля.

Мне при­шлось видеть эту тол­пу, рас­прав­ля­ю­щу­ю­ся само­руч­но, так ска­зать, с таки­ми мни­мы­ми под­жи­га­те­ля­ми. Два какие-то пар­ня оста­но­ви­лись око­ло забо­ра за сво­ей надоб­но­стью, а один при этом имел неосто­рож­ность чирк­нуть спич­кой, наме­ре­ва­ясь заку­рить. Это уви­да­ли, и доста­точ­но. Сей­час же пар­ней схва­ти­ли. Обра­зо­ва­лась тол­па, кото­рая кри­ча­ла, гал­де­ла и реши­ла вести под­жи­га­те­лей пря­мо к Кры­жа­нов­ско­му, так как поли­ция де с ними за одно, подер­жит-подер­жит и выпу­стит. И их пове­ли, доро­гой уго­щая тума­ка­ми. Тол­па при­ня­ла солид­ные раз­ме­ры, пока дошла до дома гене­рал-губер­на­то­ра, пожа­луй, не в одну тыся­чу. Несчаст­ные под­жи­га­те­ли сами уже не мог­ли идти, их нес­ли изби­тых, рас­тер­зан­ных, ели живых. Подой­дя к дому началь­ни­ка края, вызва­ли его на бал­кон и доло­жи­ли, в чем дело. Кры­жа­нов­ский едва мог успо­ко­ить тол­пу. Веро­ят­но, его пора­зил вид этих несчаст­ных под­жи­га­те­лей, кото­рые за свою оплош­ность так жесто­ко попла­ти­лись. Они уже оба были без чувств. Кры­жа­нов­ский при­ка­зал оста­вил, их и при­ве­сти к нему в дом, а самим рас­хо­дить­ся по домам. «Будь­те уве­ре­ны — и все рас­смот­рю и нака­жу, если все под­твер­дит­ся». Тол­па успо­ко­и­лась и разо­шлась.

Впо­след­ствии все выяс­ни­лось и ока­за­лось, что это были самые мир­ные обы­ва­те­ли, но попла­ти­лись он и за свою неосто­рож­ность жесто­ко.

Настро­е­ние тол­пы было дей­стви­тель­но ненор­маль­ное. Каж­дый день она лови­ла совер­шен­но невин­ных под­жи­га­те­лей, пере­да­ва­лись целые леген­ды, сказ­ки… Чита­лись какие-то под­мет­ные пись­ма, гово­ри­ли о каких-то про­ро­че­ствах, пред­ска­за­ни­ях.

Я пом­ню одно­го обы­ва­те­ля, кото­рый поло­жи­тель­но с ума схо­дил от жела­ния най­ти под­жи­га­те­лей. Он их видел всю­ду, и когда ему пере­ста­ли во всем верить, видя, что он про­сто сде­лал­ся нерв­но боль­ным, то он дошел до того, что сам облил забор у себя керо­си­ном, под­ло­жил хво­ро­сту, спи­чек и фос­фо­ру и заявил об этом поли­ции. Но его при­го­тов­ле­ния виде­ли сосе­ди и донес­ли тоже. Тогда несчаст­но­го отпра­ви­ли в боль­ни­цу, где он и выле­жал что-то око­ло трех меся­цев.

Пожа­ры эти име­ли огром­ное зна­че­ние для Орен­бург­ско­го края, не толь­ко как, бед­ствие. Они созда­ли город почти зано­во, они поло­жи­ли конец гене­рал-губер­на­тор­ству. После них город и край начал новую жизнь, и теперь уже ниче­го не оста­лось от доб­ро­го ста­ро­го вре­ме­ни.

Ник. Бек­ка­ре­вич

Источ­ник: Бек­ка­ре­вич, Н. Д. Орен­бург­ские пожа­ры 1879 года // Исто­ри­че­ский вест­ник: исто­ри­ко-лите­ра­тур­ный жур­нал. – СПб., 1904., том XCVIII – С.999‑1010
© 2019, «Берд­ская сло­бо­да», Лукья­нов Сер­гей