На Урале-реке (фрагмент)

— Дедуш­ка! — Фро­ся бро­си­ла быст­рый взгляд на про­ем две­ри, где то и дело мель­ка­ла мать, гнув­ша­я­ся под низ­ким пока потол­ком (Паш­ка вме­сте с Герась­кой убе­жа­ли раз­ве­дать о поден­ных рабо­тах к бол­га­рам-ого­род­ни­кам, что сни­ма­ли в арен­ду при­го­род­ные зем­ли в пой­мах воз­ле устья Сак­ма­ры). — А ты дру­жил с кем-нибудь… из каза­ков?

— Дру­жить не дру­жил, а смо­ло­ду знал­ся с одним из Бер­дин­ской ста­ни­цы… В лаза­ре­те его выха­жи­вал. Ране­ный он был не шиб­ко тяже­ло и вско­ро­сти опять в полк уехал. Лег­кий харак­те­ром чело­век — дол­го я его вспо­ми­нал. А в вой­ске он артил­ле­ри­стом слу­жил.

Фро­ся ходи­ла в Бер­ды с подруж­ка­ми. Это все­го вер­стах в шести-семи от Наха­лов­ки вверх по бере­гу Сак­ма­ры. Там, гово­рят, была сто­ли­ца Еме­лья­на Пуга­че­ва. И хотя каз­ни­ли это­го каза­ка в Москве лютой каз­нью, но бер­дин­цы вро­де гор­ди­лись тем, что ста­ни­ца их про­сла­ви­лась такой исто­ри­ей и с огляд­кой, а все же охот­но пока­зы­ва­ли место, где сто­я­ла двор­цо­вая изба.

— Он и сей­час живет в Бер­дах, твой зна­ко­мый казак?

— Не‑е, в япон­скую его уби­ли где-то в Порт-Арту­ре.

— А поче­му ты дол­го о нем вспо­ми­нал?

— Я же гово­рю: весе­лый был. Тогда еще каза­ки летом белые руба­хи носи­ли. Они же фор­су­ны пер­ве­ю­щие! Ну, понят­но, на служ­бе ихней толь­ко и дела при пол­ном зами­ре­нии: то себя чистит, то коня скре­бет. И что­бы на руба­хе пят­ныш­ка не было. Едут, быва­ло­ча, с пика­ми, кони блес­ком игра­ют, сами в рубаш­ках белых, как лебе­ди, с‑под фура­жек куд­ря­вые «вис­ки» на отле­те. Да все с пес­ней, со сви­стом да гиком — бра­вые ребя­та, ниче­го не ска­жешь!

Дед Аре­фий тяже­ло вздох­нул и умолк.

— Гово­ри еще! — Фро­ся совсем забы­ла о само­ва­ре, похо­жем теперь на пуза­то­го бухар­ца, лежав­ше­го на боку в гряз­но-поло­са­том хала­те. — Прав­да, что, когда каза­ки в поход соби­ра­ют­ся, по всем ста­ни­цам набат враз уда­ря­ет и слыш­но его от Ураль­ских гор до моря Кас­пия?

— Прав­да, — уже неохот­но под­твер­дил Аре­фий. — Чего они тебе дались, эти каза­ки? И думать-то о них — изжо­га одна! А похо­ды?.. Вот мой зна­ко­мец из Бер­дов рас­ска­зы­вал нам одно­ва, как еще в ста­ри­ну отли­чи­лись бер­дин­ские каза­ки… В ста­рые вре­ме­на они, когда с похо­ду домой явля­лись, по ста­ни­це гна­ли наме­том, из ружей пали­ли, в джи­ги­тов­ке удаль пока­зы­ва­ли. Теперь за это вро­де за фули­ган­ство в око­ло­ток забра­ли бы… Ныне каза­ки свою удаль по-дру­го­му пока­зы­ва­ют: без­оруж­ных людей лошадь­ми топ­чут, баб да ребя­ти­шек нагай­ка­ми уре­за­ют…

— А рань­ше? Что он тебе рас­ска­зы­вал?

— Рань­ше каза­ки с вра­га­ми внеш­ни­ми сра­жа­лись… И вот еха­ли с бое­во­го похо­ду бер­дин­ские… Вел их ата­ман еще моло­дой — горя­чая голо­ва. Шиб­ко гнал. К любуш­ке, вид­но, торо­пил­ся и замо­тал кон­ни­ков совсем. С нашей Маяч­ной горы уже пове­сти­ли ста­ниш­ни­ков, что каза­ки на под­хо­де. Дев­ки с подар­ка­ми на буг­ры высы­па­ли. А каза­ки к ста­ни­це подъ­ез­жа­ют, нахох­ли­лись в сед­лах, ров­но куры на насе­стах. Ата­ман гля­нул на них и охнул: позор вой­ску! Видит, у доро­ги поля Бого­ду­хо­ва мона­сты­ря… Под­сол­ну­хи — кор­зин­ки спе­лые… Взды­бил коня, шаш­ку вон: «Сот­ня, на про­тив­ни­ка в ата­ку лавой!» И пер­вый запо­ло­со­зал шаш­кой. Поле­те­ли голо­вы под­сол­нуш­ков: каза­ки ожи­ли, раз­вер­ну­лись.

А пуш­ка­ри сто­ят на доро­ге. Завид­но им. Теперь толь­ко и раз­го­во­ру будет о каза­чьей руб­ке.

Коман­дир бата­реи, не будь плох, тоже ско­ман­до­вал:

«Пуш­ки к бою! По насту­па­ю­ще­му про­тив­ни­ку огонь!»

Девок с буг­ров буд­то вет­ром сду­ло. А пуш­ка­ри разо­шлись вовсю:

«Огонь!»

Да про­ма­за­ли в небо — уго­ди­ли в церк­ву. Она вспых­ну­ла — и дотла сго­ре­ла.

Про­то­и­е­рей нашен­ский донес пись­мом епи­ско­пу в Казань, а вла­ды­ка, осер­дясь, начер­тал: «В Бер­дах церк­ву вме­сто сго­рев­шей стро­ить запре­щаю. Вой­ска Орен­бург­ско­го каза­кам Берд­ской сло­бо­ды на моле­ние ходить (ходить, а не ездить, ана­фе­мы!) в Фор­штадт. Веч­но». Лад­но, не про­клял, а мог бы ана­фе­ме пре­дать.

— Неужто это прав­да, дедуш­ка?

— Так я ж тебе быль пере­ска­зы­ваю. Видишь, какие они — каза­ки-то! Ради гоно­ра отца-мате­ри не пожа­ле­ют.

— Ты их все-таки не любишь?

— А пошто я их дол­жен любить? У меня до сей поры их отме­ти­ны чув­ству­ют­ся. Вот они, руб­цы-то! — Дед Аре­фий поша­рил сквозь рубаш­ку на тощих реб­рах и пони­же спи­ны. — Ров­но у вол­ка трав­ле­но­го. Ты меня еще спро­си, как кир­гиз­цы за вол­ка­ми с кам­чой охо­тят­ся… Плеть это тяже­лая со свин­чат­кой, — пояс­нил Аре­фий и, помар­ги­вая смор­щен­ны­ми века­ми, пыт­ли­во посмот­рел на при­сми­рев­шую Фро­сю.

Источ­ник: А.Д. Коп­тя­е­ва Собра­ние сочи­не­ний том 6, Том 6. На Ура­ле-реке. Роман, часть пер­вая, 1975.