Три дня в сентябре: Пушкин и Оренбуржье (фрагмент)

В рабо­тах извест­ных орен­бург­ских пуш­ки­ни­стов все­гда при­сут­ству­ет один и то же набор собы­тий, так или ина­че свя­зан­ных с поэтом, кото­рые име­ли место во вре­мя его нахож­де­ния в 1833 году в Орен­бур­ге. К этим собы­ти­ям отно­сят­ся пре­бы­ва­ние в доме Перов­ско­го, посе­ще­ние бани Артю­хо­ва, поезд­ка с Далем на Бер­ды и т.д. Но никто из иссле­до­ва­те­лей не доду­мал­ся рас­ста­вить эти собы­тия в хро­но­ло­ги­че­ском поряд­ке. Никто, кро­ме Дмит­рия Ана­то­лье­ви­ча Сафо­но­ва, кото­рый рас­ска­зал об этом в сво­ей кни­ге «За стра­ни­ца­ми учеб­ни­ка по исто­рии Орен­бур­жья», издан­ной в 2011 году.

Ниже при­во­дит­ся фраг­мент гла­вы «Три дня в сен­тяб­ре: Пуш­кин и Орен­бур­жье», кото­рый застав­ля­ет чита­те­ля по-дру­го­му взгля­нуть на собы­тия почти двух­сот­лет­ней дав­но­сти…

<…> Вер­нем­ся к вопро­су, име­ю­ще­му для нас без­услов­ный инте­рес – пре­бы­ва­ние поэта в Орен­бур­ге. Для био­гра­фов Пуш­ки­на эти три дня были лишь неболь­шим эпи­зо­дом его жиз­ни, пото­му в осо­бые дета­ли никто и не углуб­лял­ся. Раз­ра­бот­ка эпи­зо­да в дета­лях – заслу­га и ответ­ствен­ность мест­ных, южно­ураль­ских, преж­де все­го орен­бург­ских, кра­е­ве­дов. Они обра­ти­лись к теме ощу­ти­мо поз­же опи­сы­ва­е­мых собы­тий, и в каче­стве источ­ни­ков мог­ли исполь­зо­вать преж­де все­го рас­ска­зы ста­ро­жи­лов. В ито­ге кое-как ском­по­но­ван­ная вер­сия про­ис­хо­див­ше­го, с под­гон­кой отдель­ных эле­мен­тов друг к дру­гу с помо­щью ого­во­рок – «веро­ят­но», «ско­рее все­го» и т.п. – вышла на обще­рос­сий­ский уро­вень.

Что же про­ис­хо­ди­ло в эти три дня визи­та? Пере­чень того, что Пуш­кин уви­дел или где он побы­вал, в прин­ци­пе мож­но пола­гать уста­нов­лен­ным и даже обще­при­ня­тым. Назо­вем обще­из­вест­ные сюже­ты:

1. поход в баню к Артю­хо­ву (здесь же посе­ще­ние учи­ли­ща: посколь­ку баня — в учи­ли­ще), в бане раз­го­вор с послед­ним о пти­чьей охо­те, шут­ка отно­си­тель­но пол­но­ты Пуш­ки­на (срав­не­ние его с Вене­рой в «инте­рес­ном поло­же­нии»);
2. поезд­ка в Бер­ду, где обще­ние с вете­ра­на­ми и осо­бен­но Бун­то­вой;
3. пре­бы­ва­ние в доме губер­на­то­ра Перов­ско­го;
4. мест­ные деви­цы, под­смат­ри­вав­шие за Пуш­ки­ным с дере­ва в окно дома Даля;
5. поезд­ка по горо­ду с Далем;
6. хохот Пуш­ки­на и Перов­ско­го над глу­пым пере­стра­хо­воч­ным пись­мом ниже­го­род­ско­го губер­на­то­ра.

При­ме­ча­ние (здесь и далее при­ме­ча­ния авто­ра): Мы наме­рен­но не вос­про­из­во­дим ситу­а­ции цели­ком – если чита­тель зна­ет подроб­но­сти, то это лиш­нее, если же нет – то доста­точ­но обра­тить­ся к любой кра­е­вед­че­ской пуб­ли­ка­ции; там это есть обя­за­тель­но.

А вот оче­ред­ность этих дей­ствий име­ет вари­ан­ты. Отме­тим точ­ки зре­ния ряда авто­ров – прин­цип их отбо­ра нами доста­точ­но про­из­во­лен, это, конеч­но же, дале­ко не един­ствен­ные рабо­ты по теме, но мы выде­ля­ем эти либо как тру­ды наших зем­ля­ков (Н. Пря­ниш­ни­ков, В. Савель­зон), либо как рабо­ты, спе­ци­аль­но посвя­щен­ные дан­но­му при­ез­ду.

При­ме­ча­ние: Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Писа­те­ли-клас­си­ки в Орен­бург­ском крае. Чка­лов, 1956; Нур­му­ха­ме­дов М.К. Пуш­кин, Орен­бург и орен­бурж­цы. Таш­кент, 1984; Смоль­ни­ков И.Ф. Путе­ше­ствие Пуш­ки­на в Орен­бург­ский край. М.: Мысль, 1991; Овчин­ни­ков Р.В. За пуш­кин­ской стро­кой. Челя­бинск: ЮУКИ, 1988; Савель­зон В.Л. Орен­бург­ская исто­рия в лицах. Орен­бург, 2007. Далее для крат­ко­сти, что­бы не пере­гру­жать повест­во­ва­ние, в этой части мы не будем ука­зы­вать в каж­дом слу­чае нуж­ную стра­ни­цу.

По дате при­ез­да – 18 сен­тяб­ря – спо­ров нет. Есть рас­хож­де­ние во вре­ме­ни при­ез­да – боль­шин­ство обхо­дит этот нюанс; И. Смоль­ни­ков без дока­за­тель­ства счи­та­ет «утром»; В. Савель­зон, по сво­им под­сче­там, заклю­ча­ет, что вече­ром, часов в 17–18. Его аргу­мен­та­ция – Пуш­кин при­е­хал, как писал потом В. Даль, «неждан­ный и неча­ян­ный» и пото­му он мог поехать сра­зу толь­ко к губер­на­то­ру на служ­бу, а никак не в его заго­род­ный дом (от себя доба­вим – да знал ли он о суще­ство­ва­нии тако­во­го?) – кажет­ся нам убе­ди­тель­ной в части места, но не вре­ме­ни. И раз поэт застал Перов­ско­го на служ­бе, то вот и уста­нов­лен­ное вре­мя при­ез­да. Выра­зим неко­то­рое сомне­ние, что губер­на­то­ры тогда рабо­та­ли как сего­дня, до 18-ти, или вооб­ще до уста­нов­лен­но­го КЗО­Том часа.

При­ме­ча­ние: Писав­шие не учи­ты­ва­ли неглас­ных пра­вил пове­де­ния чинов­ни­ков – разу­ме­ет­ся, что вновь при­быв­ший, осо­бен­но «с подо­рож­ной по казен­ной надоб­но­сти», пер­вым делом докла­ды­вал­ся губер­на­то­ру.

С дру­гой сто­ро­ны, выра­жая неко­то­рое сомне­ние отно­си­тель­но столь точ­но­го вре­ме­ни, мы согла­сим­ся, что было это к вече­ру, в поль­зу чего – после­ду­ю­щие собы­тия.

Но мы неза­мет­но пере­шли к сле­ду­ю­ще­му спор­но­му момен­ту – куда имен­но пона­ча­лу при­е­хал Пуш­кин? Боль­шин­ство – к губер­на­то­ру Перов­ско­му. Но опять вари­ан­ты – куда имен­но к нему? Пози­ция В. Савель­зо­на – на служ­бу — нам кажет­ся самой убе­ди­тель­ной, пото­му что она логич­на. Иное виде­ние – домой, при­чем в заго­род­ный дом. Н. Пря­ниш­ни­ков (1956) писал, что Пуш­кин сра­зу при­е­хал к губер­на­то­ру; его довод: писал же тот, что Пуш­кин «оста­нав­ли­вал­ся у него». Позд­нее, в изда­нии 1977 года, фра­за была постро­е­на осто­рож­нее: «заехал, види­мо, пря­мо к воен­но­му губер­на­то­ру» (Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Писа­те­ли-клас­си­ки… Челя­бинск, 1977. С. 37.).

Но есть и прин­ци­пи­аль­но иная вер­сия — М. Нур­му­ха­ме­дов (1985) утвер­ждал, что по при­ез­ду Пуш­кин оста­но­вил­ся у К. Артю­хо­ва, «вымыл­ся в его бане, попил чаю и потом отпра­вил­ся к воен­но­му губер­на­то­ру».

Вот и оче­ред­ной спор­ный момент – баня. Р. Овчин­ни­ков (1988) утвер­ждал, что В. Даль, узнав о при­ез­де поэта, «тот­час же поехал туда [к губер­на­то­ру], что­бы поско­рее уви­деть доро­го­го гостя, а затем повез его к себе». А посколь­ку Пуш­кин имел «обык­но­ве­ние после даль­не­го путе­ше­ствия сра­зу же отправ­лять­ся в баню», то Даль и отвез поэта в баню к К.Д. Артю­хо­ву.

При­ме­ча­ние: И тут есть отли­чие: И. Смоль­ни­ков писал, что при­гла­ше­ние Артю­хо­вым Пуш­ки­на и Даля в баню «было сго­во­ре­но зара­нее» [С. 191.] Непо­нят­но, как свя­зать это со сло­ва­ми само­го Даля: «явил­ся Пуш­кин неждан­ный и неча­ян­ный».

По вер­сии Н. Пря­ниш­ни­ко­ва поход в баню был на сле­ду­ю­щий день. В под­держ­ку вари­ан­та Пря­ниш­ни­ко­ва — при­ве­ден­ная им же цита­та из Даля: «а на дру­гой день пере­вез я его отту­да к себе». Если «на дру­гой день», то полу­ча­ет­ся 19-го. В под­держ­ку вари­ан­та Овчин­ни­ко­ва — здра­вый смысл: неуже­ли кто-то пове­рит, что чело­век с даль­ней доро­ги («Рус­ский чело­век в доро­ге не пере­оде­ва­ет­ся и, дое­хав до места сви­нья сви­ньею, идет в баню, кото­рая наша вто­рая мать» (А. Пуш­кин в это же вре­мя в пись­ме жене)) отпра­вит­ся в баню толь­ко во вто­рой поло­вине дня на сле­ду­ю­щий день по при­ез­ду – почти через сут­ки.

Итак, абсо­лют­ное боль­шин­ство за баню в тот же вечер. Подроб­но­сти посе­ще­ния бани – име­ет­ся в виду зна­ме­ни­тый рас­сказ Артю­хо­ва об охо­те и о Вене­ре Меди­цей­ской на послед­нем меся­це — дают­ся сум­мар­но — по Далю и по Ива­но­ву (кому непо­нят­но – реко­мен­ду­ем обра­тить­ся к любой кни­ге по теме). Впро­чем, еще «подроб­но­сти» есть у Смоль­ни­ко­ва: «Любез­ный хозя­ин кидал на камен­ку из осо­бой кад­ки воду, насто­ян­ную на степ­ных тра­вах, пред­ло­жил два рода вени­ков… пот­че­вал домаш­ним пивом и медом…Пушкин от души хохо­тал. Артю­хов, доволь­ный, смот­рел на него голу­бы­ми бле­стя­щи­ми гла­за­ми, а Даль про­тя­ги­вал обо­им по круж­ке с медом…» (Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С. 191, 193. А вот отку­да ему это ста­ло извест­но – загад­ка).

А потом… И вот тут почти все авто­ры как-то умол­ка­ют. Исклю­че­ние И. Смоль­ни­ков – у него баня про­ис­хо­дит едва ли не в обед, а потом — про­гул­ка по горо­ду. И – вни­ма­ние! – в тот же день поезд­ка на мено­вой двор, кста­ти, по мне­нию авто­ра, нахо­див­ший­ся все­го в двух вер­стах от Орен­бур­га.

При­ме­ча­ние: Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С. 196. Впро­чем, по мне­нию это­го авто­ра, на мено­вом дво­ре велись «торг и мена с ино­зем­ны­ми, ази­ат­ски­ми куп­ца­ми», а в гости­ном дво­ре внут­ри горо­да – «мож­но было встре­тить рус­ских, татар, укра­ин­цев, кир­гиз-кай­са­ков, китай­цев, баш­кир, пер­сов». Уга­дай­те, кто тогда отно­сит­ся к куп­цам «ино­зем­ным»?

И «воз­мож­но» тогда же поэт посе­тил архив. Как-то стран­но – в сен­тяб­ре, после бани, разъ­ез­жать по горо­ду… У всех про­чих авто­ров пред­по­ла­га­ет­ся, что Даль на ночь «вер­нул» помы­то­го гостя в заго­род­ный лет­ний дом губер­на­то­ра. Про­сто рас­суж­дая логи­че­ски, дол­жен был быть ужин. Но подроб­но­стей нет; толь­ко у В. Савель­зо­на, в луч­ших тра­ди­ци­ях сочи­не­ния веро­ят­ност­ных собы­тий, чита­ем: «Види­мо, они [Пуш­кин и Перов­ский] еще бесе­до­ва­ли – о Петер­бур­ге, о былом, о пуга­чев­щине и местах, куда Пуш­кин поедет после­зав­тра».

При­ме­ча­ние: Разу­ме­ет­ся, о чем еще могут пого­во­рить два дру­га после раз­лу­ки, как не о пуга­чев­щине… Впро­чем, если кто хочет верить, что после ужи­на, конеч­но же, без вина! два свет­ских льва, извест­ных сво­и­ми при­стра­сти­я­ми – у одно­го «дон­жу­ан­ский спи­сок» в несколь­ко десят­ков, у дру­го­го пря­мо в этом же доме (по утвер­жде­нию дан­но­го авто­ра) живет любов­ни­ца – гово­ри­ли лишь о высо­ком, пусть верит.

День 19 сен­тяб­ря. Соглас­но Н. Пря­ниш­ни­ко­ву, В. Даль, толь­ко что вер­нув­ший­ся из слу­жеб­ной коман­ди­ров­ки, при­хо­дит к Перов­ско­му. Он заби­ра­ет Пуш­ки­на из дома губер­на­то­ра и пере­во­зит его «к себе». При­чем пуш­ки­нист ого­ва­ри­ва­ет, что зна­чит «к себе»: «види­мо, он про­сто посе­тил Даля, побыл у него неко­то­рое вре­мя, а затем хозя­ин и гость отпра­ви­лись в свою «экс­кур­сию» по горо­ду и его окрест­но­стям». Со ссыл­кой на все того же Даля — «тол­ко­вал, сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га» ука­зы­вал на Геор­ги­ев­скую коло­коль­ню в пред­ме­стье, на остат­ки зем­ля­ных работ. В рам­ках «экс­кур­сии», по мне­нию кра­е­ве­да, Пуш­кин посе­тил так­же уезд­ное учи­ли­ще и тогда роди­лась идея бани. Про­тив Н. Пря­ниш­ни­ко­ва сра­ба­ты­ва­ет его соб­ствен­ное даль­ней­шее утвер­жде­ние: «Затем Пуш­кин и Даль вме­сте с Артю­хо­вым отпра­ви­лись в Берд­скую сло­бо­ду» (Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Ук. соч. С. 45.). Опять неувяз­ка – ездить на экс­кур­сию после бани…

Боль­шин­ство авто­ров за то, что утром Даль повез Пуш­ки­на, в ком­па­нии Артю­хо­ва и еще одно­го охот­ни­ка, в Берд­скую сло­бо­ду (вари­ант Овчин­ни­ко­ва — сна­ча­ла по горо­ду, а потом в Бер­ду). Здесь было обще­ние со ста­ри­ка­ми и осо­бен­но со зна­ме­ни­той «ста­ру­хой в Бер­де». У Даля чита­ем: «Пуш­кин раз­го­ва­ри­вал с нею целое утро». Как видим, для бани и вре­ме­ни-то нет.

Из сло­бо­ды Пуш­кин вер­нул­ся в Орен­бург, обе­дал у Перов­ско­го (Н. Пря­ниш­ни­ков). После обе­да, где был так­же и Даль, совер­шил в его же ком­па­нии озна­ко­ми­тель­ную про­гул­ку по горо­ду (В. Савель­зон). Вечер про­вел у Даля в бесе­дах (Н. Пря­ниш­ни­ков). Сюда при­вя­зы­ва­ет­ся момент, о кото­ром сви­де­тель­ство­ва­ла Е. Воро­ни­на: две барыш­ни, желав­шие во что бы то ни ста­ло пови­дать само­го Пуш­ки­на, залез­ли на дере­во и сле­ди­ли за ним через окно (Рус­ский архив. 1902. С.658.). Р. Овчин­ни­ков вно­сит свое – после Бер­ды Артю­хов с това­ри­щем отпра­ви­лись на охо­ту к с. Таш­лы, «воз­мож­но», с ними отпра­вил­ся и Даль. Послед­нее пред­по­ло­же­ние роди­лось толь­ко на осно­ва­нии того, что Даль в поезд­ку взял с собой ружье (Овчин­ни­ков Р.В. Ук. соч. С. 81.). Но тогда, с кем же гулял Пуш­кин, и когда успел Даль вер­нуть­ся? Еще один без­услов­ный факт – в этот же день Пуш­кин напи­сал жене пись­мо.

Все же ноче­вал Пуш­кин у Перов­ско­го – ибо, соглас­но кано­ни­че­ской вер­сии, он был раз­бу­жен гро­мо­вым хохо­том губер­на­то­ра (об этой исто­рии с глу­пым пре­ду­пре­жде­ни­ем в пись­ме — ниже). У В. Савель­зо­на Пуш­кин так и жил у Даля, поче­му эпи­зод с хохо­том и вооб­ще полу­че­ни­ем губер­на­то­ром тако­го пись­ма у него отсутствует.389

При­ме­ча­ние: Точ­нее, о пись­ме упо­ми­на­ет­ся, но собы­тие не при­вя­за­но к кон­крет­но­му вре­ме­ни.

В тот же день 20- го утром Пуш­кин выехал в Уральск. В поль­зу это­го сви­де­тель­ство уже упо­мя­ну­той Е. Воро­ни­ной: она при­е­ха­ла в Орен­бург в тот же день, часа в два попо­лу­дни, и уже не заста­ла поэта.

И. Ива­нов (1900) дал иной вари­ант окон­ча­ния дня 19 сен­тяб­ря – у Перов­ско­го был дан про­щаль­ный обед, «на кото­рый был при­гла­шен цвет орен­бург­ско­го обще­ства» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С. 230.). И на наш взгляд, это и есть прав­да. Суди­те сами – прак­ти­че­ски во всех горо­дах, через кото­рые ехал Пуш­кин, мест­ный свет соби­рал­ся «на сто­лич­но­го поэта».

При­ме­ча­ние: Что дале­ко ходить за при­ме­ра­ми – доста­точ­но взять кни­гу И. Смоль­ни­ко­ва – там в подроб­но­стях об этом.

И толь­ко в Орен­бур­ге, если судить по выше­при­ве­ден­ным авто­рам, поче­му-то цари­ла пол­ная апа­тия – извест­ный поэт почти нико­му не инте­ре­сен: раз­ве что двое охот­ни­ков едут с ним в Бер­ду, да и то, пото­му что им по доро­ге, да две какие-то барыш­ни лезут на дере­во, погля­деть на Пуш­ки­на через окно. Меж­ду тем, Перов­ский никак не мог оста­вить Пуш­ки­на толь­ко для себя – орен­бург­ский «свет» хотя и про­вин­ци­аль­ный, но все же «свет». Не читать суж­де­ние Ива­но­ва после­ду­ю­щие пуш­ки­ни­сты никак не мог­ли, но про­игно­ри­ро­ва­ли. Каза­лось бы – поче­му? А об этом – ниже.

Созда­те­ля­ми мно­гих легенд как бы внут­ри «орен­бург­ско­го визи­та» были имен­но орен­бург­ские кра­е­ве­ды, сна­ча­ла чле­ны Орен­бург­ской Уче­ной Архив­ной комис­сии, а потом и совет­ско­го пери­о­да. Их пред­по­ло­же­ния, суж­де­ния и про­сто выдум­ки и додум­ки потом пере­ко­че­вы­ва­ли в иные рабо­ты, у авто­ров кото­рых эле­мен­ты сомне­ний, еще выска­зы­ва­е­мые орен­бурж­ца­ми, исче­за­ли и суж­де­ния пре­вра­ща­лись в уве­рен­ность – как же, им там в Орен­бур­ге вид­нее…

Назо­вем основ­ные:

• «Имен­но в Орен­бур­ге у Даля вполне созре­ла мысль о состав­ле­нии сло­ва­ря жив ого вели­ко­рус­ско­го язы­ка» (Моде­стов Н.Н. Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль в Орен­бур­ге. // Тру­ды Орен­бург­ской Уче­ной Архив­ной комис­сии. Вып. ХХVII. 1913. С. 62–63).
• «Пуш­кин сумел собрать обшир­ный мате­ри­ал о Пуга­че­ве бла­го­да­ря покро­ви­тель­ству губер­на­то­ров и содей­ствию мест­ной интел­ли­ген­ции» (Соко­лов Д.Н. Пуш­кин в Орен­бур­ге. // Пуш­кин и его совре­мен­ни­ки. Мате­ри­а­лы и иссле­до­ва­ния. Вып. ХХIII – XXIV. Пет­ро­град, 1917. С.21.).
• В «Мед­ном всад­ни­ке» Пуш­кин исполь­зо­вал орен­бург­ские впе­чат­ле­ния – штурм горо­да пуга­чев­ца­ми, про­сто­ре­чья в язы­ке и т.п. (Соко­лов Д. Н. Орен­бург­ские впе­чат­ле­ния Пуш­ки­на и «Мед­ный всад­ник» // Пуш­кин и совре­мен­ни­ки. С. 88., Н. Пря­ниш­ни­ков «Мысль о нем (навод­не­нии) мог­ла зани­мать поэта под вли­я­ни­ем живых впе­чат­ле­ний от петер­бург­ской пого­ды, разыг­рав­шей­ся в самый день его выез­да из сто­ли­цы». [Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Ук. соч. С.43.]).
• В. Даль ока­зал огром­ную помощь Пуш­ки­ну, рас­ска­зав мас­су инте­рес­ных вещей по пуга­чев­щине (прак­ти­че­ски все мест­ные авто­ры). Меж­ду тем, Даль при­е­хал в Орен­бург в кон­це июля (Пуш­кин — 18 сен­тяб­ря), при­чем по заме­ча­нию Н. Пря­ниш­ни­ко­ва, вско­ре после при­ез­да был послан в про­дол­жи­тель­ную коман­ди­ров­ку – а «воз­вра­ще­ние Даля из этой коман­ди­ров­ки сов­па­ло с при­бы­ти­ем в Орен­бург Пуш­ки­на» (Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Ук. соч. С.63,64.).
• В Орен­бур­ге Пуш­кин встре­тил­ся со ста­рым зна­ко­мым Артю­хо­вым (Соко­лов Д.Н. Пуш­кин и его совре­мен­ни­ки. С. 72., сле­дом М. Нур­му­ха­ме­дов «Как пред­по­ла­га­ет Д.Н. Соко­лов, А.С. Пуш­кин и К.Д. Артю­хов позна­ко­ми­лись еще в 1817 г., когда Пуш­кин учил­ся в лицее, а Артю­хов – в Воен­но-инже­нер­ном учи­ли­ще. В Орен­бур­ге они встре­ти­лись как ста­рые зна­ко­мые» [Нур­му­ха­ме­дов М.К. Ук. соч. С.49.]).
• Сре­ди запи­сан­ных Пуш­ки­ным в Бер­де песен была пес­ня по гене­ра­ла Кара, раз­би­то­го Пуга­че­вым: «Ты, воро­на ли, воро­на, // Загу­мен­ная кар­га! // Не уме­ла ты, воро­на, // Ясна соко­ла пой­мать» (А. Ряза­нов). Аргу­мен­та­ция: тут яко­бы нали­цо игра слов – кара, кар­га – т.е. воро­на. (Ряза­нов А. А.С. Пуш­кин в Орен­бур­ге. // Вест­ник про­све­ще­ния (Орен­бург). 1926. №5–6. То же у В. Савель­зо­на: «Тут «ясен сокол» — Пуга­чев, а воро­на «Кара», «Кар­га», по ‑народ­но­му, гене­рал Кар» [Ук соч. С. 117.]).
• В Орен­бур­ге цари­ли взят­ки, цар­ские поряд­ки, экс­плу­а­та­ция мест­но­го насе­ле­ния (К. Саль­ни­ков (1937)) (Саль­ни­ков К. Орен­бург эпо­хи Пуш­ки­на. // Пуш­кин в Орен­бур­ге. Орен­бург. 1937. С. 100–101.).
• В. Перов­ский так­же ездил с Пуш­ки­ным в Бер­ду (А.С. Попов). Оттал­ки­ва­ясь от фра­зы из запис­ки Пуш­ки­на Перов­ско­му «в память про­гул­ки нашей в Бер­ды» А.С. Попов выска­зал пред­по­ло­же­ние, что Перов­ский тоже ездил туда (Попов С.А. Путе­ше­ствие А.С. Пуш­ки­на в Орен­бург­ский край. Бук­лет. 1978.). Вот с этим согла­си­лись не все пуш­ки­ни­сты — Ю. Сла­вян­ский счи­тал догад­ку инте­рес­ной, хотя и не бес­спор­ной (Сла­вян­ский Ю.Л. Поезд­ка А.С. Пуш­ки­на в Повол­жье и на Урал. Казань, 1980. С.116.). Р. Овчин­ни­ков пред­ла­гал ком­про­мисс: «воз­мож­но, впро­чем, что Перов­ский ездил в тот день Берд­скую сло­бо­ду, но как офи­ци­аль­ное долж­ност­ное лицо и по делам служ­бы, и пото­му и не нахо­дил­ся вме­сте с Пуш­ки­ным… при осмот­ре… сло­бо­ды» (Овчин­ни­ков Р.В. За пуш­кин­ской стро­кой. С. 81.).

И, конеч­но же, огром­ное коли­че­ство при­ду­ман­ных момен­тов: Перов­ский «конеч­но, встре­тил поэта с рас­про­стер­ты­ми объ­я­ти­я­ми, весь­ма радуш­но и как любез­ный госте­при­им­ный хозя­ин-хле­бо­сол, оста­вил почет­но­го орен­бург­ско­го гостя у себя» (Юдин М. Л. Дом, в кото­ром оста­нав­ли­вал­ся Пуш­кин в Орен­бур­ге. // Тру­ды. С.218.); Даль рас­ска­зал, «веро­ят­но, нема­ло инте­рес­но­го о нем [мено­вом дво­ре] Пуш­ки­ну»; Даль «вполне воз­мож­но» объ­яс­нял Пуш­ки­ну зна­че­ние тюрк­ских слов; Даль «долж­но быть, ком­мен­ти­ро­вал и назна­че­ние мест, име­ю­щих отно­ше­ние к Азии» (Нур­му­ха­ме­дов М.К. Ук. соч. С. 11,20,21.); в бесе­де Пуш­ки­на с Далем «несо­мнен­но … одной из тем … были лек­си­ко­гра­фи­че­ские изыс­ка­ния Даля», тема ска­зок «тоже мог­ла фигу­ри­ро­вать» (Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Ук. соч. С. 48, 49.); «Надо пола­гать, что в бесе­де Пуш­ки­на с Далем и Артю­хо­вым затра­ги­ва­лись не толь­ко охот­ни­чьи исто­рии, речь шла и о цели при­ез­да поэта в Орен­бург, об озна­ком­ле­нии его с при­ме­ча­тель­ны­ми места­ми Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния… Несо­мнен­но, что сове­ты и ука­за­ния Артю­хо­ва были учте­ны…» (Овчин­ни­ков В. За пуш­кин­ской стро­кой… С.77.); «Думаю, даже когда он [Пуш­кин] дру­же­ски бесе­до­вал в Орен­бур­ге с гене­рал-губер­на­то­ром В.А. Перов­ским, мог­ла про­скольз­нуть в его созна­нии мысль: «А ведь, навер­но, и этот полу­чил при­каз шпи­о­нить за мной и доло­жить по инстан­ци и»» (Савель­зон В. Ук. соч. С. 111.); «По доро­ге в Бер­ду Пуш­кин думал и о сво­ей про­зе. Все оче­вид­нее ему ста­но­ви­лось, что замы­сел о моло­дом дво­ря­нине, захва­чен­ном пуга­чев­щи­ной, дол­жен обре­сти строй­ность» (Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С.201.) — при­ме­ры, к сожа­ле­нию, мож­но про­дол­жать и про­дол­жать… Впро­чем, гипо­те­зы и догад­ки – пре­ро­га­ти­ва не толь­ко орен­бург­ских авто­ров. Чего сто­ит при­ве­ден­ное Пря­ниш­ни­ко­вым суж­де­ние фольк­ло­ри­ста Аза­дов­ско­го (1939 г.) о том, что по доро­ге в Бер­ду Пуш­кин сооб­щил Далю сказ­ку – ее изло­же­ние было «пере­сы­па­но татар­ски­ми сло­ва­ми»: «Это, по мне­нию Аза­дов­ско­го, дает осно­ва­ние пред­по­ло­жить, что Пуш­кин слы­шал сказ­ку от како­го-либо тата­ри­на, во вре­мя сво­е­го пре­бы­ва­ния в Казан­ской или Орен­бург­ской губер­нии и под све­жим впе­чат­ле­ни­ем…, и Даль сохра­нил осо­бен­но­сти речи рас­сказ­чи­ка» (Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Ук. соч. С. 49.).

Вполне есте­ствен­но задать­ся вопро­сом – отку­да назван­ные авто­ры бра­ли инфор­ма­цию? Конеч­но же, из вос­по­ми­на­ний. Наи­бо­лее доступ­ной под­бор­кой тако­вых по про­бле­ме явля­ет­ся, без сомне­ния, кни­га В. Вере­са­е­ва «Пуш­кин в жиз­ни». В ней про­ци­ти­ро­ва­ны сле­ду­ю­щие источ­ни­ки: В.И. Даль. Из неиз­дан­ных мате­ри­а­лов для био­гра­фии Пуш­ки­на; В.И. Даль. Вос­по­ми­на­ния о Пуш­кине; Н.А. Кай­да­лов. Вос­по­ми­на­ния; Н.П. Ива­нов. Хивин­ская экс­пе­ди­ция 1839–1840 гг.; Е.З. Воро­ни­на. Пись­ма из Орен­бур­га.

Дума­ет­ся, не оши­бем­ся, если пред­по­ло­жим, что основ­ной мас­сив инфор­ма­ции Вере­са­ев извлек из 6‑го выпус­ка «Тру­дов Орен­бург­ской Уче­ной Архив­ной комис­сии» 1900 года, где были опуб­ли­ко­ва­ны тек­сты Кай­да­ло­ва и Ива­но­ва, и назва­ны рабо­ты Даля и Воро­ни­ной. Кста­ти, совер­шен­но непо­нят­но, поче­му в лите­ра­ту­ре при­ня­то гово­рить о т.н. «Пуш­кин­ском выпус­ке» («сбор­ни­ке») Тру­дов. Веро­ят­но, пишу­щие не удо­су­жи­лись позна­ко­мить­ся с самим выпус­ком — пуш­кин­ским сюже­там там посвя­ще­на толь­ко часть его; точ­нее седь­мой раз­дел «Пуш­кин­ские дни в Орен­бур­ге». А вооб­ще там есть упо­ми­на­ние о наме­ре­нии архив­ной комис­сии «в ско­ром вре­ме­ни» издать «Пуш­кин­ский сбор­ник» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С.232.). Но мате­ри­а­лы все­ми бра­лись из Тру­дов.

Наи­бо­лее уяз­ви­мы­ми с точ­ки зре­ния истин­но­сти явля­ют­ся вос­по­ми­на­ния Н.П. Пав­ло­ва, быв­ше­го тогда вос­пи­тан­ни­ком Неплю­ев­ско­го кадет­ско­го кор­пу­са (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С.209–213.). Появи­лись они, самое ранее, через 40 лет после визи­та поэта, опуб­ли­ко­ва­ны в 1873 году в сбор­ни­ке о Хивин­ской экс­пе­ди­ции как «очер­ки и вос­по­ми­на­ния оче­вид­ца». Имен­но Ива­нов может счи­тать­ся созда­те­лем вер­сии о боль­шой друж­бе Пуш­ки­на и пол­ков­ни­ка Артю­хо­ва. Сам текст вызы­ва­ет более чем серьез­ные сомне­ния и на наш взгляд, явля­ет­ся ско­рее худо­же­ствен­ным сочи­не­ни­ем – мож­но ли брать на веру огром­ное коли­че­ство пря­мой речи. Ввел текст в «пуш­ки­ни­сти­ку» М. Юдин – как отме­ча­лось, он «извлек и сооб­щил». И хотя он сам вполне резон­но под­ме­тил несо­от­вет­ствия – невер­ны ни день неде­ли, ни пого­да, ни транс­порт поэта, ни его одеж­да, он в ито­ге про­де­мон­стри­ро­вал соб­ствен­ную сла­бость как исто­ри­ка, при­знав текст «заслу­жи­ва­ю­щим веро­я­тия». Источ­ни­ко­вед из Юди­на был, что назы­ва­ет­ся, ника­кой — чего сто­ят его рас­суж­де­ния, что вер­ней­шим дока­за­тель­ством оста­нов­ки Пуш­ки­на в доме Перов­ско­го слу­жит пись­мен­ный ответ послед­не­го, что поэт «оста­нав­ли­вал­ся в его доме» — «это ука­за­ние конеч­но вполне досто­вер­но и не может быть опро­верг­ну­то» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С. 216. Воз­ни­ка­ю­щее было про­ти­во­ре­чие меж­ду дву­мя вари­ан­та­ми виде­ния места при­ез­да поэта, Юдин решал лег­ко: конеч­но же, раз так напи­сал Перов­ский, Пуш­кин оста­но­вил­ся у него; но прав и Ива нов – в том смыс­ле, что Пуш­кин хотя и пере­ехал после бани к губер­на­то­ру, но Ива­нов, как вос­пи­тан­ник закры­то­го заве­де­ния, об этом яко­бы не знал, или же «забыл».). Пере­чис­ляя все неточ­но­сти Ива­но­ва, он тро­га­тель­но заклю­чал: «тем не менее отри­цать самый факт встре­чи авто­ра вос­по­ми­на­ний… нет ника­ко­го осно­ва­ния». Меж­ду тем, сомне­ния эти ива­нов­ские писа­ния вызы­ва­ют не толь­ко у нас, но вызы­ва­ли и ранее у мно­гих — напри­мер, у В. Вере­са­е­ва, кото­рый не слу­чай­но в сво­ей рабо­те поме­стил рядом две вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щие вер­сии при­ез­да поэта и его похо­да в баню: Ива­но­ва и Даля. Как раз Юдин пред­при­нял неудач­ную попыт­ку све­сти оба вари­ан­та, доста­точ­но наив­но обос­но­вы­вая надеж­ность вос­по­ми­на­ний Ива­но­ва: «это… встре­ча в сво­ем роде един­ствен­ная с чело­ве­ком-гени­ем, с вели­чай­шим поэтом Вели­кой Рос­сии. Такие встре­чи не забы­ва­ют­ся, забыть их нель­зя, память об них сохра­ня­ет­ся на всю жизнь» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С. 217.). Обра­тим вни­ма­ние: гене­рал И. Чер­нов, напи­сав­ший мему­а­ры об орен­бург­ском про­шлом (Чер­нов И.В. Запис­ки гене­рал-май­о­ра Чер­но­ва. // Тру­ды ОУАК. Вып. XVIII. 1907.), упо­ми­нал, что он тогда же в учи­ли­ще видел Пуш­ки­на, и что тот даже обра­тил­ся к нему с каким-то вопро­сом, но о чем шла речь, не пом­нил. Хотя, судя по кни­ге вос­по­ми­на­ний, у гене­ра­ла память была цеп­кая. И все же – не запом­нил, пото­му что вряд ли что экс­тра­ор­ди­нар­но­го мог спро­сить Пуш­кин у маль­чи­ка. А вот этот маль­чик не толь­ко все пом­нит, но вос­про­из­во­дит дослов­но, при­чем по содер­жа­нию выхо­дит, что рас­сказ­чик при­сут­ству­ет при чае­пи­тии в квар­ти­ре Артю­хо­ва — напом­ним, его дирек­то­ра! – раз­де­ва­ет­ся, про­сти­те, дого­ла и само­воль­но оста­ет­ся в бане при при­ез­жем госте, сме­ет­ся вме­сте со все­ми над шут­кой поэта отно­си­тель­но соб­ствен­ной пол­но­ты (все та же Вене­ра Меди­цей­ская «в инте­рес­ном поло­же­нии») и это нико­го не удив­ля­ет. Артю­хов обра­ща­ет­ся к рас­сказ­чи­ку как бы в поряд­ке вещей – пору­ча­ет «най­ти нам людей и све­чи» и потом велит запи­сать каран­да­шом на стене яко­бы про­чи­тан­ный Пуш­ки­ным экс­промт. Воис­ти­ну, да был ли маль­чик? И, нако­нец, самый весо­мый аргу­мент, кото­рый поче­му-то часто игно­ри­ру­ет­ся – отно­си­тель­но яко­бы суще­ство­вав­шей друж­бы меж­ду Пуш­ки­ным и Артю­хо­вым. Это у Ива­но­ва воль­но обща­ют­ся зака­дыч­ные дру­зья; а по Далю – пер­вое зна­ком­ство. Артю­хов эмо­ци­о­наль­но рас­ска­зы­вал об охо­те на вальд­шне­па: «Тут царап его по сара­фа­ну… А он (про­дол­жал Артю­хов, рас­ки­нув руки врозь, как на кре­сте), — а он толь­ко рас­ки­нет кры­лья, голов­ку набок — замрет на воз­ду­хе, уми­рая, как Брут!». А через год, Пуш­кин послав несколь­ко экзем­пля­ров кни­ги в Орен­бург, одну пред­на­зна­чил «Тому офи­це­ру, кото­рый срав­ни­ва­ет вальд­шне­па с Вален­штей­ном». Неуже­ли нико­му не кажет­ся стран­ным посвя­ще­ние «ста­ро­му дру­гу» — и имя не пом­нит, и даже пред­мет раз­го­во­ра… Да и что еще мог напи­сать Пуш­кин? — спа­си­бо за баню?

Зна­чи­тель­но более веро­ят­ност­ны вос­по­ми­на­ния куп­ца П.А. Кай­да­ло­ва, хотя рас­сказ­чи­ку на тот момент было так­же немно­го – 16 лет, и пау­за меж­ду собы­ти­ем и рас­ска­зом о нем соста­ви­ла 47 лет (сам автор писал «уже более 50-ти лет про­шло»). Кай­да­лов был при­гла­шен сот­ни­ком И. Гре­бен­щи­ко­вым, «началь­ни­ком ста­ни­цы» Бер­да пой­ти «посмот­реть на Пуш­ки­на». Кое-что он уви­дел сам, кое-что потом рас­ска­зал ему Гре­бен­щи­ков. Сооб­щен­ные све­де­ния вполне укла­ды­ва­ют­ся в те усло­вия, при кото­рых Кай­да­лов мог их полу­чить. Отме­тим осо­бый момент: по его мне­нию, Пуш­кин не ходил по ста­ни­це, а раз­го­ва­ри­вал со ста­ри­ка­ми и ста­ру­ха­ми, спе­ци­аль­но собран­ны­ми Гре­бен­щи­ко­вым в одном доме, здесь же была и зна­ме­ни­тая «ста­ру­ха», она спе­ла «или про­го­во­ри­ла» пес­ню, «сло­жен­ную про Пуга­че­ва» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С.215.). Он же при­во­дит эпи­зод про день­ги, роз­дан­ные Пуш­ки­ным ста­ри­кам, кото­рые послед­ние сочли «анти­хри­сто­вы­ми» — со ссыл­кой на позд­ней­ший рас­сказ ему все того же Гре­бен­щи­ко­ва.

В том же сбор­ни­ке «Тру­дов» есть мате­ри­ал И. Ива­но­ва «А.С. Пуш­кин в Бер­дах», в кото­ром ука­за­на источ­ни­ко­вая база ста­тьи: в абсо­лют­ном боль­шин­стве печат­ные и опуб­ли­ко­ван­ные мате­ри­а­лы, но поми­мо их отме­че­ны «рас­ска­зы ста­ро­жи­лов». Доста­точ­но услов­но, мож­но при­нять текст за источ­ник. По вер­сии Ива­но­ва, Пуш­кин сидел на крыль­це, слу­шая каза­чьи пес­ни и смот­ря их хоро­во­ды; за каж­дую пес­ню или отдель­ный эпи­зод пла­тил чер­во­нец, «иных уго­щал вином, садя с собой за стол» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С. 225, 229.).

И еще об извест­ных вос­по­ми­на­ни­ях. Некая Евге­ния Заха­ров­на Воро­ни­на из Сама­ры при­е­ха­ла в эти же дни в Орен­бург, и напи­са­ла несколь­ко писем о сво­ем пре­бы­ва­нии здесь, и в том чис­ле о пре­бы­ва­нии в горо­де Пуш­ки­на. Пись­ма опуб­ли­ко­ва­ны были в «Рус­ском архи­ве» в том же 1900 году.

И, нако­нец, Вла­ди­мир Даль. Его вос­по­ми­на­ния деталь­ны, любо­пыт­ны, сооб­ща­ют нема­ло инте­рес­ных момен­тов пуш­кин­ско­го пре­бы­ва­ния, но у него нет глав­но­го – хро­но­ло­ги­че­ской после­до­ва­тель­но­сти собы­тий: что имен­но было, он рас­ска­зы­вал, а вот когда это было, понять слож­но. Так что его сви­де­тель­ства добав­ля­ют мно­гое в общую кан­ву повест­во­ва­ния, но не поз­во­ля­ют при­нять окон­ча­тель­ное суж­де­ние по уже назван­ным спор­ным вопро­сам.

Хочет­ся при­ве­сти еще одну вер­сию поезд­ки, теперь уже из 1926 года. «В.П.» (мы пола­га­ем, что это писа­тель В. Писто­лен­ко) сооб­щал, что на днях в мест­ном отде­ле­нии ассо­ци­а­ции про­ле­тар­ских писа­те­лей кра­е­вед и исто­рик А.Ф. Ряза­нов сде­лал доклад о пре­бы­ва­нии Пуш­ки­на в Орен­бур­ге. Вся замет­ка – пере­сказ основ­ных тези­сов доклад­чи­ка. В его рас­по­ря­же­нии были те же тек­сты, о кото­рых мы уже гово­ри­ли выше. Но Ряза­нов, судя по все­му, попы­тал­ся дать целост­ную кар­ти­ну, убрав несо­сты­ков­ки и про­ти­во­ре­чия. В ито­ге у него полу­чи­лось, что Пуш­кин был в Орен­бур­ге «более неде­ли». Но зато собы­тия изло­же­ны доста­точ­но логич­но, хотя не без неко­то­рых иска­же­ний. Итак, по при­ез­ду, Пуш­кин оста­но­вил­ся у сво­е­го зна­ко­мо­го Артю­хо­ва. Здесь его, разу­ме­ет­ся, «попот­че­ва­ли баней». Маль­чик в бане пре­вра­тил­ся в сына Артю­хо­ва. В даль­ней­шем Пуш­кин несколь­ко дней жил в квар­ти­ре Перов­ско­го. Пуш­ки­на в Бер­ды сво­зил Артю­хов. Еще Пуш­кин съез­дил на охо­ту в Таш­лу, где сно­ва мыл­ся в бане, теперь у одно­го офи­це­ра-охот­ни­ка, кото­рый и срав­ни­вал вальд­шне­пов и исто­ри­че­ских пер­со­на­жей и кото­ро­му потом Пуш­кин и при­слал кни­гу с безы­мян­ным посвя­ще­ни­ем. В ито­ге Перов­ский устро­ил для орен­бург­ско­го «све­та» про­щаль­ный ужин с поэтом (Смыч­ка. 1926. 23 мая.).

Без сомне­ния, ядром визи­та, его серд­це­ви­ной, сле­ду­ет счи­тать поезд­ку в Бер­ды. Это была, пожа­луй, наи­бо­лее резуль­та­тив­ная часть крат­ко­вре­мен­но­го визи­та.

При­ме­ча­ние: Отме­тим иную, отли­ча­ю­щу­ю­ся по сути от всех про­чих, точ­ку зре­ния: «Не слиш­ком удач­ной мож­но назвать и поезд­ку Пуш­ки­на в Орен­бург. На все вопро­сы о пуга­чев­щине едва уце­ле вшие сви­де­те­ли вос­ста­ния (кото­рым на 1773 год было не боль­ше два­дца­ти лет от роду) гово­ри­ли неохот­но, боль­шей частью огра­ни — чива­ясь кра­соч­ны­ми, но мало­зна­чи­мы­ми пре­да­ни­я­ми или пели пес­ни о казац­кой воль­ни­це». [Веп­рев О.В., Лютов В.В. Госу­дар­ствен­ная без­опас­ность: три века на Южном Ура­ле… С. 61.]

Пуш­кин смог уви­деть ста­ни­цу, веро­ят­нее все­го, такой же (или почти такой же) как и шесть­де­сят лет назад, дом Сит­ни­ко­ва – зна­ме­ни­тый «цар­ский дво­рец». И все же самым инте­рес­ным было дру­гое: в пись­ме жене поэт сооб­щал о боль­шой уда­че, ибо он «нашел 75-лет­нюю казач­ку, кото­рая пом­нит это вре­мя, как мы с тобою 1830 год» (Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С.206.). Одна­ко, уми­ля­ясь ее памя­ти, Пуш­кин совер­шен­но не нуж­дал­ся в сохра­не­нии в памя­ти сво­ей ее име­ни – так она и оста­лась неко­ей «ста­ру­хой в Бер­де». Соб­ствен­но в этом вид­на вся кух­ня рабо­ты Пуш­ки­на с исто­ри­че­ски­ми источ­ни­ка­ми уст­но­го про­ис­хож­де­ния: его не инте­ре­со­ва­ло, кто имен­но ска­зал, гораз­до важ­нее, что ска­за­но. И пото­му еди­нич­ной сен­тен­ции у него все­гда доста­точ­но было для дале­ко иду­ще­го выво­да; отдель­ное суж­де­ние пре­под­но­си­лось как обоб­ще­ние.

При­ме­ча­ние: Про­сто напом­ним несколь­ко став­ших зна­ко­вы­ми выра­же­ний: «В Бер­де Пуга­чев был любим; его каза­ки нико­го не оби­жа­ли»; «Он для тебя Пуга­чев, отве­чал мне сер­ди­то ста­рик, а для меня он был вели­кий госу­дарь Петр Федо­ро­вич»; «Весь чер­ный народ был за Пуга­че­ва»; «Ураль­ские каза­ки (особ­ли­во ста­рые люди) доныне при­вя­за­ны к памя­ти Пуга­че­ва. Грех ска­зать, гово рила мне 80-лет­няя казач­ка, на него мы не жалу­ем­ся; он нам зла не сде­лал»; «Ули­ца моя тес­на» и др. И хотя даже лите­ра­ту­ро­ве­ды пре­ду­пре­жда­ли о субъ­ек­ти­виз­ме подоб­ных сви­де­тельств – см., напри­мер, мне­ние И. Смоль­ни­ко­ва: «Мы, конеч­но, долж­ны быть весь­ма осто­рож­ны с пока­за­ни­я­ми совре­мен­ни­ков и совре­мен­ниц» [Ук. соч. С.181.] – нико­го это осо­бен­но не оста­но­ви­ло в выстра­и­ва­нии дале­ко иду­щих выво­дов и глу­бо­ко­мыс­лен­ных заклю­че­ний.

Так что имя «ста­ру­хи» было Пуш­ки­ну про­сто без надоб­но­сти. Меж­ду тем, в совет­ской лите­ра­ту­ре в этом умол­ча­нии ста­ли видеть едва ли не серьез­ный рас­чет, едва ли не герой­ство – яко­бы име­ни ее Пуш­кин не назвал царю наме­рен­но (Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С. 209. Веро­ят­но, авто­ры, вос­пи­тан­ные на совет­ских (ста­лин­ских) нра­вах, когда лиш­нее назван­ное имя мог­ло сто­ить его обла­да­те­лю жиз­ни, под­ра­зу­ме­ва­ли, что царь мог репрес­си­ро­вать раз­го­вор­чи­вую ста­руш­ку. А узнать иным путем, поми­мо Пуш­ки­на, как зва­ли собе­сед­ни­цу поэта, царю, конеч­но же, было не под силу…). Счи­та­ет­ся, что фами­лию «ста­ру­хи» пер­вым опре­де­лил кра­е­вед, член ОУАК С.Н. Сева­стья­нов – но если вни­ма­тель­но про­честь соот­вет­ству­ю­щее место в томи­ке «Тру­дов ОУАК», то бро­са­ет­ся в гла­за, что он не видел в этом осо­бой заслу­ги, а про­сто рас­ска­зы­вая о сво­ем недав­нем обще­нии с недав­но пере­ехав­шей в Орен­бург житель­ни­цей Берд Аку­ли­ной Бли­но­вой (сви­де­тель­ни­цей бесе­ды Пуш­ки­на со «ста­ру­хой») упо­ми­на­ет вслед за ней, как о само собой разу­ме­ю­щем­ся, что собе­сед­ни­ца поэта – Бун­то­ва (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С.161.). Имя Бун­то­вой появи­лось толь­ко в 1965 г., и пред­ло­жил его орен­бург­ский кра­е­вед, работ­ник област­но­го музея С.А. Попов.

При­ме­ча­ние: В 1965 г. он поме­стил об этом замет­ку в «Южном Ура­ле», в 1969 г. в жур­на­ле «Совет­ские архи­вы» вышла его ста­тья «Орен­бург­ские собе­сед­ни­ки А. С. Пуш­ки­на».

Попов изу­чил нахо­див­ши­е­ся в госу­дар­ствен­ном архи­ве Орен­бург­ской обла­сти «ревиз­ские сказ­ки» 7‑й и 8‑й реви­зий (1816 и 1834 гг.) и попы­тал­ся очер­тить круг лиц, по воз­рас­ту под­хо­див­ших одно­вре­мен­но в собе­сед­ни­ки Пуш­ки­ну и в совре­мен­ни­ки пуга­чев­щи­ны.

При­ме­ча­ние: Как сооб­щал об этом Р. Овчин­ни­ков: «выяс­нил — с боль­шей или мень­шей точ­но­стью — име­на и воз­раст мно­гих собе­сед­ни­ков Пуш­ки­на. Тако­вы: Иван Лари­о­нов Поп­ков (Пап­ков) в Соро­чин­ской, кото­ро­му во вре­мя поезд­ки Пуш­ки­на (на осно­ва­нии дан­ных реви­зии 1816 г.) долж­но было быть 86 лет, а во вре­мя Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния – 26–27 лет; Мат­ре­на — веро­ят­но, Дех­тяре­ва — в Тати­ще­вой; по реви­зии 1834 г. ей к 1 апре­ля испол­ни­лось 83 года, сле­до­ва­тель­но, при раз­го­во­ре с Пуш­ки­ным было более 82‑х, а в годы вос­ста­ния – 23–24; в Озер­ной (Нижне-Озер­ной) собе­сед­ни­ком Пуш­ки­на мог быть Иван Сте­па­нов Кисе­лев, казак, кото­ро­му по реви­зии 1816 года было 48 лет, а по реви­зии 1834 г. — 65; в годы вос­ста­ния он был 5‑летним маль­чи­ком, но мог мно­гое знать и слы­шать по рас­ска­зам; Пуш­кин­ская «ста­ру­ха в Бер­де», фами­лия кото­рой — Бун­то­ва — была извест­на дав­но, опре­де­ля­ет­ся по ревиз­ской сказ­ке от октяб­ря 1816 года как каза­чья вдо­ва Ири­на Афа­на­сьев­на Бун­то­ва, 55 лет; таким обра­зом, при Пуга­че­ве ей было 13–14 лет, а во вре­мя встре­чи с ней Пуш­ки­на — око­ло 73, что соот­вет­ству­ет сооб­ще­ни­ям само­го Пуш­ки­на и дру­гих совре­мен­ни­ков (В.И. Даля, Е.З. Воро­ни­ной).

Имя и отче­ство Бун­то­вой С.А. Попов взял из ревиз­ской пере­пи­си насе­ле­ния Берд­ской сло­бо­ды 1816 года. Конеч­но, наро­ду в этих пере­пи­сях пере­чис­ле­но было не так уж и мно­го, пото­му веро­ят­ность уга­дать вер­но доста­точ­но вели­ка; но все же никак нель­зя исклю­чить сов­па­де­ния. Кста­ти, в доку­мен­тах реви­зии 1834 г. и дру­гих мате­ри­а­лах С.А. Попов име­ни И.А. Бун­то­вой уже не обна­ру­жил – хотя гаран­ти­ро­ван­но извест­но, что собе­сед­ни­ца Пуш­ки­на была тогда жива и здо­ро­ва. Впро­чем, увле­чен­ные пуш­ки­ни­сты лег­ко отбра­сы­ва­ли момен­ты, не впи­сы­ва­ю­щи­е­ся в схе­му. Так, напри­мер, Р. Овчин­ни­ков – «по ряду кос­вен­ных при­мет» (sic!) – опре­де­лил, что отцом Бун­то­вой был ниж­не­озер­ский казак Афа­на­сий Боро­ду­лин. Про­вер­ка по духов­ным пока­за­ла – в Ниж­не­озер­ной кре­по­сти в 1773 г. отме­че­ны Боро­ду­лин, 26 лет, его жена 29 лет и доче­ри Ири­на – 6‑ти, и Мария – 4‑х. Если при­нять, что по ревиз­ской пере­пи­си 1816 года Ирине Бун­то­вой 55 лет (С. Попов), то полу­ча­ет­ся, что в 1773 году ей было бы 13 лет. Зна­чит, не та? Нет, отве­ча­ет нам пуш­ки­нист, это она: «вряд ли мож­но при­нять на веру запись духов­ной рос­пи­си» (Овчин­ни­ков Р. За пуш­кин­ской стро­кой. С. 23–24.). Ины­ми сло­ва­ми, наша вер­сия вер­на, это источ­ник сфаль­ши­вил. Отсут­ствие име­ни Бун­то­вой в реви­зии 1834 г.. Овчин­ни­ков объ­яс­нял тем, что «при­чи­ной это­му мог­ли быть раз­ные, не извест­ные нам обсто­я­тель­ства»; в доку­мен­те нет «нуж­ной» фами­лии – она про­пу­ще­на «по ошиб­ке», фами­лия под­хо­дит, а имя – нет, так это «Кон­стан­тин оши­боч­но назван Кон­дра­ти­ем» и т.п. (Овчин­ни­ков Р. За пуш­кин­ской стро­кой. С. 23–24.). Дело дохо­дит до смеш­но­го – поправ­ля­ют даже само­го Пуш­ки­на. В «Заме­ча­ни­ях о бун­те» Пуш­кин пере­да­ет свой раз­го­вор с яиц­ким каза­ком: «Рас­ска­жи мне, гово­рил я Д. Пья­но­ву, как Пуга­чев был у тебя поса­же­ным отцом? Он для тебя Пуга­чев, отве­чал мне сер­ди­то ста­рик, а для меня он был вели­кий госу­дарь Петр Федо­ро­вич». Чита­ем снос­ку: «Пуш­кин оши­боч­но запи­сы­ва­ет имя Миха­и­ла Пья­но­ва, ста­вя ини­ци­а­лы его отца» (Синель­ни­ков И. С.238.). Более чем оче­вид­но, что при подоб­ном мифо­твор­че­стве зай­ти мож­но ой как дале­ко.

Факт, что с Пуш­ки­ным раз­го­ва­ри­ва­ла некая Бун­то­ва. Факт, что в доку­мен­тах реви­зии 1816 года по Берд­ской ста­ни­це упо­мя­ну­та некая Ири­на Афа­на­сьев­на Бун­то­ва. Факт, что в после­ду­ю­щих реви­зи­ях ее в ана­ло­гич­ном доку­мен­те нет. Факт, что в Ниж­не­озер­ной у неко­е­го Афа­на­сия Боро­ду­ли­на была доч­ка Ири­на. Пожа­луй, это все уста­нов­лен­ные фак­ты. Никак не факт, что ука­зан­ные четы­ре пози­ции каса­ют­ся одно­го и того же чело­ве­ка. Но в пуш­ки­ни­сти­ке все­гда есть место домыс­лам и догад­кам. Итак, по утвер­див­шей­ся в исто­ри­че­ской нау­ке био­гра­фии «ста­ру­хи в Бер­де» в 1833 году ей было семь­де­сят три года. Кста­ти, во вре­мя пуга­чев­щи­ны Бун­то­ва жила в Ниж­не­озер­ной кре­по­сти. Так что сама она ниче­го из рас­ска­зан­но­го Пуш­ки­ну о про­ис­хо­див­шем в Бер­де не виде­ла, по сути пере­ска­зы­вая чужие вос­по­ми­на­ния – пуш­ки­ни­сты гово­рят, что-де отец ее слу­жил в пуга­чев­ском отря­де, и пото­му она все, что было в Бер­де, узна­ла яко­бы от отца. А может быть и так: на явный спрос роди­лось и пред­ло­же­ние.

При­ме­ча­ние: С. Н. Сева­стья­нов запи­сал вос­по­ми­на­ния А.Т. Бли­но­вой, сооб­щив­шей сле­ду­ю­щее: Двое каких-то гос­под, оде­тых в штат­ское пла­тье, шли по ули­це […], а у дома […] сиде­ла наша берд­ская казач­ка Бун­то­ва, име­ни и отче­ства не упом­ню. […] Штат­ские подо­шли к ста­руш­ке, и, веро­ят­но, уви­дав, что она очень древ­няя, один из них, кур­ча­вый, спро­сил Бун­то­ву, не зна­ет ли она что ‑либо про Пуга­че­ва? Ста­руш­ка отве­ти­ла, что все зна­ет про Пуга­че­ва и даже пес­ню, что про него сло­же­на». [Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С. 233. ] (Под­черк­ну­то нами)

Тем не менее, бла­го­да­ря Пуш­ки­ну Бун­то­ва ста­ла мест­ной досто­при­ме­ча­тель­но­стью, и, веро­ят­но, под­за­ра­ба­ты­ва­ла на этом – еще поэт упла­тил ей золо­той. Навер­ня­ка пла­ти­ли и иные слу­ша­те­ли. Е.З. Воро­ни­на в пись­ме 26 нояб­ря 1833 г. рас­ска­зы­ва­ла: «мы [она и деви­цы Шелаш­ни­ко­вы] вче­ра езди­ли в Бер­ды к ста­руш­ке, кото­рая рас­ска­зы­ва­ла Пуш­ки­ну о Пуга­че­ве. Мы посе­ти­ли ее с тою же целью. Взя­ли с собой бума­ги и каран­даш, что­бы запи­сы­вать, если она будет нас, как и Пуш­ки­ну, петь пес­ни… Ста­ру­ха све­жая, здо­ро­вая, не без­зу­бая, а, гово­рят, что при Пуга­че­ве было лет два­дца­ти». Бун­то­ва, что назы­ва­ет­ся «на бис», повто­ри­ла свой рас­сказ. В 1848 году сло­бо­ду посе­тил стар­ший адъ­ютант шта­ба Орен­бург­ско­го отдель­но­го кор­пу­са А.И. Мак­ше­ев. Он писал, что застал еще в живых ста­рую казач­ку, с кото­рой встре­чал­ся Пуш­кин, «когда соби­рал мате­ри­а­лы для исто­рии Пуга­чев­ско­го бун­та». На его вопрос, каков был из себя Пуга­чев, она бод­ро отве­ти­ла: «Моло­дец был батюш­ка-госу­дарь Петр Федо­ро­вич!» (Рус­ская ста­ри­на. 1870. №10. С.418.). Кста­ти, эти же сло­ва отме­че­ны были Пуш­ки­ным: «Озор­ник, но моло­дец был батюш­ка Госу­дарь Петр Федо­ро­вич», — с удо­воль­стви­ем вспо­ми­на­ла казач­ка, кото­рая за 60 лет перед тем удо­сто­и­лась чести быть одной из налож­ниц само­зван­ца». Это поз­во­ля­ет нам пред­по­ло­жить, что рас­сказ у Бун­то­вой был для всех один, как бы апро­би­ро­ван­ный.

Рас­сказ о «трех днях в сен­тяб­ре» будет непо­лон, если не затро­нуть суще­ству­ю­щие спор­ные момен­ты. Пер­вый — по дому губер­на­то­ра, в кото­ром оста­нав­ли­вал­ся Пуш­кин. Вопрос, где имен­но он ноче­вал, воз­ник толь­ко в 1899 году, когда Орен­бург­ская Уче­ная Архив­ная комис­сия в рам­ках празд­но­ва­ния т.н. «Пуш­кин­ских дней» реши­ла уве­ко­ве­чить этот факт мемо­ри­аль­ной дос­кой. Поиск по ста­ро­жи­лам пока­зал — «суще­ству­ют пре­да­ния», что и импе­ра­то­ры Алек­сандр I и Алек­сандр II, и поэт Пуш­кин во вре­мя сво­е­го пре­бы­ва­ния в Орен­бур­ге оста­нав­ли­ва­лись в доме губер­на­то­ра Перов­ско­го, про­тив церк­ви Воз­не­се­ния.

При­ме­ча­ние: Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С.141. Все та же убий­ствен­ная «логи­ка» М. Юди­на: как вид­но из архив­ных мате­ри­а­лов, В. Перов­ский полу­чал т.н. «квар­тир­ные день­ги»; по пока­за­ни­ям ста­ро­жи­лов, квар­ти­ро­вал он в доме Тима­ше­ва – «здесь-то сле­до­ва­тель­но и оста­нав­ли­вал­ся А.С. Пуш­кин». [С.219.]

На засе­да­нии ОУАК 1 фев­ра­ля Н.М. Бек­чу­рин удо­сто­ве­рил, что Перов­ский жил в доме, «ныне при­над­ле­жа­щем И.В. Лады­ги­ну» — дом на ули­це Нико­ла­ев­ской, совре­мен­ной Совет­ской, №36. В ито­ге реше­но было уста­но­вить мемо­ри­аль­ную дос­ку – что и было осу­ществ­ле­но в 1913 году. Совер­шен­но неожи­дан­но в совет­ское вре­мя вопрос был пере­смот­рен – но не сра­зу. В 1926‑м году А. Ряза­нов гово­рил, что Пуш­кин жил у Перов­ско­го («ныне Совет­ская» ули­ца). Но уже через десять лет было объ­яв­ле­но, что это невер­но, и что Пуш­кин дей­стви­тель­но оста­нав­ли­вал­ся в доме губер­на­то­ра, но заго­род­ном, и пото­му дос­ку над­ле­жит вешать там. Это и было сде­ла­но с шумом и пом­пой в фев­ра­ле 1937 года, в рам­ках празд­но­ва­ния годов­щи­ны смер­ти поэта. Надо ли гово­рить, что после это­го спо­рить ста­ло не о чем. Аргу­мент в поль­зу пере­но­са дос­ки мож­но про­честь у Н. Пря­ниш­ни­ко­ва: некая Воро­ни­на (Пись­ма из Орен­бур­га. // Рус­ский архив. 1902) упо­ми­на­ла-де, что пере­езд губер­на­то­ра на зим­нюю квар­ти­ру состо­ял­ся после отъ­ез­да Пуш­ки­на (Пря­ниш­ни­ков Н. Ук. соч. С. 42.). И все… но для сво­е­го вре­ме­ни это­го было доста­точ­но. И ока­за­лось доста­точ­ным для после­ду­ю­ще­го вре­ме­ни. Пря­ниш­ни­ков писал неправ­ду, утвер­ждая, что поэт жил имен­но в этом доме по ул. Ком­му­на­ров, 5, извест­ном потом как архи­ерей­ском, а сего­дня (на 1956 год) зда­нии Кага­но­ви­че­ско­го рай­ко­ма пар­тии. В газе­те «Чка­лов­ская ком­му­на» в сооб­ще­нии об откры­тии мемо­ри­аль­ной дос­ки на новом, «исто­ри­че­ски вер­ном» месте, есть ее фото – и на ней вовсе не напи­са­но, что Пуш­кин тут жил, а напи­са­но лишь, что тут сто­ял дом, в кото­ром оста­нав­ли­вал­ся поэт. Так что более прав В. Савель­зон, назвав­ший этот дом дачей-пави­льо­ном; похо­же, это было лет­нее лег­кое и недол­го­веч­ное стро­е­ние. Но вер­сия, что поэт жил имен­но здесь, утвер­ди­лась накреп­ко. Тот же В.Савельзон пишет бук­валь­но сле­ду­ю­щее: Перов­ский сна­ча­ла раз­ме­стил Пуш­ки­на на сво­ей заго­род­ной даче-пави­льоне, «а на сле­ду­ю­щий день, когда ока­за­лось, что тут тес­но­ва­то и холод­но, он, сми­рив свое само­лю­бие, в инте­ре­сах доро­го­го гостя одоб­рил его пере­езд в теп­лую и про­стор­ную город­скую квар­ти­ру сво­е­го чинов­ни­ка… В.И. Даля» (Савель­зон В. Ук. соч. С. 94.). И далее пред­ла­га­ет свое тол­ко­ва­ние слов Даля, что Пуш­ки­ну было «не совсем лов­ко» тут жить еще и пото­му, что яко­бы тогда же «на даче жила некая кра­са­ви­ца-баро­нес­са, любов­ни­ца Перов­ско­го». Послед­нее явно вымы­сел, но даже если его при­нять, то где же здра­вый смысл? «доро­го­му гостю» Пуш­ки­ну после одной ночи тес­но и холод­но, а губер­на­то­ру (и его жен­щине) — ниче­го! и теп­ло и место есть… Кста­ти, у губер­на­то­ра для про­жи­ва­ния в горо­де имел­ся дом, мини­мум в три-четы­ре раза про­стор­нее дома чинов­ни­ка Даля. Оста­вим тему; явно кому-то зачем-то в 1937-ом пона­до­би­лось создать новую леген­ду; это не более чем наша вер­сия, но она не хуже иных: тот дом был чет­ко и дока­за­тель­но свя­зан с име­на­ми быв­ших там царей, вот поче­му «про­ле­тар­ско­го» поэта надо было раз­ве­сти с ними, а может, все еще про­ще – или ляп како­го-нибудь «крас­но­го» кра­е­ве­да, пре­вра­тив­ший­ся после пар­тий­но­го одоб­ре­ния в исти­ну, или про­сто стрем­ле­ние заме­нить ста­ро­ре­жим­ную дос­ку с преж­ней орфо­гра­фи­ей на новую – ведь под­лин­но любить Пуш­ки­на ста­ли толь­ко при совет­ской вла­сти!

Тема номер два: рабо­та поэта в орен­бург­ском архи­ве. Вари­ан­тов так­же два: нет и да, но с ого­вор­кой. Если судить по вре­ме­ни пре­бы­ва­ния в горо­де, у Пуш­ки­на при всем жела­нии чисто тех­ни­че­ски вре­ме­ни на это не было. Аргу­мент с дру­гой сто­ро­ны — на выпис­ках из «Жур­на­ла Рейн­сдор­па» рукой поэта сто­ит «из Оренб. архи­ва».

При­ме­ча­ние: Что может озна­чать в рав­ной сте­пе­ни и «взя­то из..» и «нахо­ди­лось в…».

Вот поче­му чаще все­го гово­рят о выпис­ках из мест­но­го архи­ва, сде­лан­ных для Пуш­ки­на кем-то иным. Вооб­ще вопрос «о рабо­те в архи­ве» некор­рек­тен в том смыс­ле, что ста­вя­щие его пуш­ки­ни­сты не учи­ты­ва­ют, что архи­вы того вре­ме­ни и нынеш­ние архи­во­хра­ни­ли­ща – две боль­шие раз­ни­цы, схо­жие лишь назва­ни­ем «архив». Тогдаш­ний архив преж­де все­го поме­ще­ние, куда скла­ди­ро­ва­лись вышед­шие из обо­ро­та доку­мен­ты. Они не были разо­бра­ны, не были, как сего­дня, собра­ны в отдель­ные тема­ти­че­ские дела, запи­са­ны в опи­си. Так что неумест­ны и упре­ки в адрес царя за то, что Пуш­ки­ну дали не все архив­ные мате­ри­а­лы – да никто и не вла­дел зна­ни­ем отно­си­тель­но того, что имен­но есть в архи­ве по пуга­чев­щине. Столь же нена­уч­ны заклю­че­ния, что в про­вин­ции Пуш­кин яко­бы рас­счи­ты­вал полу­чить «сво­бо­ду дей­ствий» — «он мог рас­счи­ты­вать на то, что и в Каза­ни, и в Орен­бур­ге ему будут доступ­ны закры­тые хра­ни­ли­ща губерн­ских архи­вов» (Смоль­ни­ков И.Ф. Путе­ше­ствие… С. 46.). При этом сло­во «закры­тые» выде­ле­но пуш­ки­ни­стом. Да они все были в опре­де­лен­ном смыс­ле закры­ты­ми, посколь­ку рабо­та с чита­те­ля­ми, подоб­ная сего­дняш­ней, никем нико­гда не преду­смат­ри­ва­лась. Но вер­нем­ся к вер­си­ям. А. Ряза­нов утвер­ждал, что «почти вся кан­це­ля­рия выпи­сы­ва­ла для А.С. нуж­ные ему выпис­ки по пуга­чев­щине». Н. Пря­ниш­ни­ков пола­гал, что нет, Пуш­кин в архи­ве не рабо­тал, но «загля­ды­вал», и для него зара­нее был сде­лан ряд выпи­сок — разу­ме­ет­ся, по при­ка­зу Перов­ско­го. Это тех­ни­че­ски воз­мож­но; толь­ко кто пре­ду­пре­дил Перов­ско­го? Напом­ним уже при­ве­ден­ные выше сло­ва Даля: Пуш­кин при­был «неждан­ный». Конеч­но, тео­ре­ти­че­ски рас­суж­дая, в тече­ние дня 19 сен­тяб­ря кто-то что-то мог рас­ко­пать в бумаж­ных зава­лах (кото­рые не были разо­бра­ны и сши­ты!) и сде­лать копию это­го, но это гипо­те­за в сти­ле лите­ра­ту­ро­вед­че­ских вер­сий, так кри­ти­ку­е­мых нами. Веро­ят­но, пото­му Пря­ниш­ни­ков заклю­чал, что идти в архив для Пуш­ки­на и смыс­ла не было, все, дескать, было уже дав­но изъ­ято, но дока­за­тель­ства того, что загля­ды­вал, есть ссыл­ки в тек­сте кни­ги (Пря­ниш­ни­ков Н.Е. Ук. соч. С.52.). Р.В. Овчин­ни­ков (1969) выска­зал­ся еще более осто­рож­но: «мог про­смот­реть» архив (Овчин­ни­ков Р.В. Пуш­кин в рабо­те… С.41.). И. Смоль­ни­ков одно­знач­но утвер­ждал, что «там был сде­лан для поэта ряд важ­ных выпи­сок» (Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С. 200.). Иная пози­ция: со ссыл­кой на орен­бург­ско­го доре­во­лю­ци­он­но­го исто­ри­ка П. Юди­на, А. Шней­дер (1979) утвер­ждал, что Перов­ский яко­бы пере­дал Пуш­ки­ну «из сво­ей кан­це­ля­рии все дела о Пуга­че­ве, и Пуш­кин их увез с собой» (Шней­дер А. Его вели­че­ство факт. Замет­ки архи­ви­ста. // Новый мир. 1979. №7. С.250.). Вер­сии живут и сего­дня – вот све­жень­кий при­мер 2002 года: «Пуш­ки­ну, как одно­му из пер­вых «ураль­ских кра­е­ве­дов», при­шлось столк­нуть­ся с тем, что, к при­ме­ру, в дея­тель­но­сти спец­служб XX века ста­ло нор­мой, — с тоталь­ной чист­кой архи­вов. Здесь весь­ма при­ме­ча­тель­на одна исто­рия. Как-то в петер­бург­ском книж­ном мага­зине, уже после выхо­да «Исто­рии», Пуш­кин слу­чай­но услы­шал репли­ку о сво­ей кни­ге: «Раз­ве мож­но при­знать эту исто­рию серьез­ным иссле­до­ва­ни­ем, когда Пуш­кин, быв­ший в Орен­бур­ге, даже не дал себе тру­да про­смот­реть мест­ные архив­ные дела!..»

Курьез ситу­а­ции в том, что Пуш­кин, кста­ти, захо­див­ший в Орен­бург­ский архив и даже листав­ший ряд фоли­ан­тов, изъ­еден­ных мыша­ми, в этом архи­ве ниче­го осо­бен­но­го не нашел. И не мог най­ти: как толь­ко вос­ста­ние было подав­ле­но, сила­ми Тай­ной кан­це­ля­рии из мест­ных архи­вов были извле­че­ны все цен­ные доку­мен­ты, рапор­та, доне­се­ния, пись­ма, касав­ши­е­ся пуга­чев­ско­го бун­та и тем более про­хо­див­шие по линии Кол­ле­гии ино­стран­ных дел или хотя бы кра­еш­ком затра­ги­вав­шие ее дея­тель­ность, и пере­ве­зе­ны в Петер­бург, где впо­след­ствии и зате­ря­лись…».

При­ме­ча­ние: Веп­рев О.В., Лютов В.В. Госу­дар­ствен­ная без­опас­ность: три века на Южном Ура­ле. С.62. Насто­я­щий курьез ситу­а­ции в том, что авто­ры про­сто сочи­ни­ли и при­ход поэта «в архив», и фоли­ан­ты, в луч­ших тра­ди­ци­ях изъ­еден­ные мыша­ми, и «чист­ку» архи­ва Тай­ной кан­це­ля­ри­ей, и даже вос­по­сле­до­вав­шую про­па­жу доку­мен­тов уже в сто­ли­це. Но как убе­ди­тель­но зву­чит …

Раз уж мы заго­во­ри­ли об этом – тре­тий сюжет: о друж­бе Пуш­ки­на и Перов­ско­го. Суще­ству­ет тра­ди­ци­он­ная вер­сия, что они были хоро­шо зна­ко­мы, и что, дескать, Пуш­кин ехал в Орен­бург едва ли не целе­на­прав­лен­но к Перов­ско­му: «По мне­нию пуш­ки­ни­стов, Пуш­кин был с Перов­ским в при­я­тель­ских отно­ше­ни­ях. Зна­ком­ство их про­изо­шло, веро­ят­но, по выхо­де Пуш­ки­на из лицея, воз­мож­но, через Жуков­ско­го» (Орен­бург­ский губер­на­тор Васи­лий Алек­се­е­вич Перов­ский. Орен­бург: Орен­бург. кн. изд-во, 1999. С. 168. Пока­за­тель­ны аж две ого­вор­ки.). Беда кра­е­ве­дов и иных люби­те­лей исто­рии в том, что они не учи­ты­ва­ют исто­ри­че­ских реа­лий или точ­нее, оце­ни­ва­ют про­шлое через приз­му сего­дняш­не­го дня, едва ли не авто­ма­ти­че­ски пере­но­ся совре­мен­ные себе нра­вы и пра­ви­ла пове­де­ния в про­шлое. Пуш­кин и Перов­ский были людь­ми в прин­ци­пе из одно­го кру­га, а посколь­ку свет­ский мирок сто­ли­цы был не так уж и широк, то зна­ко­мы (точ­нее, пред­став­ле­ны друг дру­гу) они веро­ят­нее все­го были. Зна­ко­мы – да, а вот друж­ны… с чего бы? «Свет» был совсем не одно­ро­ден; вра­ща­лись они, что назы­ва­ет­ся, на раз­ных уров­нях: там, где бывал лич­ный друг импе­ра­то­ра, сын само­го Раз­умов­ско­го – Перов­ский, скан­даль­но­му, хотя и мод­но­му поэту места мог­ло и не най­тись. Объ­еди­няя эти два име­ни, пуш­ки­ни­сты сра­зу созда­ют поло­жи­тель­ный облик Перов­ско­го: у Пуш­ки­на пло­хих дру­зей быть не может, поче­му и Перов­ский тра­ди­ци­он­но пода­ет­ся в этом же клю­че – талант­лив, хле­бо­со­лен, оба­я­те­лен и проч., и проч.

Вос­пе­ва­ю­щие Перов­ско­го не видят, точ­нее, не хотят видеть его отри­ца­тель­ных черт, сре­ди кото­рых под­черк­ну­тое тре­бо­ва­ние соблю­де­ния суб­ор­ди­на­ции, жест­кость, а порой и гру­бость с ниже­сто­я­щи­ми и т.п. А меж­ду про­чим, на тот момент Перов­ский был по «табе­ли о ран­гах» пер­со­ной IV клас­са (гене­рал-май­ор), а Пуш­кин – в 1833 году полу­чил все­го лишь IX класс – титу­ляр­но­го совет­ни­ка. Так что осо­бо интим­ных, дру­же­ских, отно­ше­ний у них про­сто не мог­ло быть. Как извест­но из источ­ни­ков, Перов­ский ста­рал­ся под­дер­жи­вать уро­вень свет­ской жиз­ни даже в про­вин­ци­аль­ном Орен­бур­ге, и немуд­ре­но, что он при­нял у себя мод­но­го сто­лич­но­го поэта. Сто­рон­ни­ки вер­сии друж­бы не заме­ча­ют, что обе­дать поэт отправ­лял­ся к Перов­ско­му, а вече­ра в бесе­де про­во­дил с Далем. Надо ли гово­рить, что с дру­зья­ми так не посту­па­ют. А так, все логич­но; обед – это преж­де все­го свет­ское меро­при­я­тие, а не дру­же­ское засто­лье, как мы это пони­ма­ем сего­дня. Сюда же отне­сем цита­ту из пуш­кин­ско­го пись­ма к Перов­ско­му, что автор посы­ла­ет ему экзем­пляр «Исто­рию Пуга­че­ва»: «Жалею, что в Петер­бур­ге уда­лось нам встре­тить­ся толь­ко на бале» — т.е. ника­ких ответ­ных визи­тов, или даже попы­ток про­дол­же­ния друж­бы мы не наблю­да­ем.

Пуш­ки­ни­сты же, напро­тив, несмот­ря на эти момен­ты, убеж­де­ны в их тес­ной друж­бе – настоль­ко тес­ной, что губер­на­тор края запро­сто делит­ся с при­ез­жим содер­жа­ни­ем бумаг «для слу­жеб­но­го поль­зо­ва­ния». Конеч­но же, мы пере­хо­дим к чет­вер­то­му, навер­ное, само­му интри­гу­ю­ще­му, сюже­ту: хохо­ту губер­на­то­ра и поэта при чте­нии пись­ма ниже­го­род­ско­го губер­на­то­ра. Этот эпи­зод кажет­ся зна­ко­вым – ибо по боль­шо­му сче­ту речь идет о том, как в Орен­бур­ге родил­ся сюжет «Реви­зо­ра». При­ве­дем пока­за­тель­ную цита­ту: «В Орен­бур­ге Пуш­кин был гостем губер­на­то­ра, гра­фа Перов­ско­го, ста­ро­го сво­е­го петер­бург­ско­го зна­ко­мо­го. Утром его раз­бу­дил смех хозя­и­на. Перов­ский полу­чил пись­мо от ниже­го­род­ско­го губер­на­то­ра, М.П. Бутур­ли­на, и хохо­тал, читая его.

Пуш­кин, про­ез­дом через Ниж­ний, сде­лал визит Бутур­ли­ным, кото­рые при­ня­ли его очень при­вет­ли­во, уго­сти­ли обе­дом. Но когда Пуш­кин уехал, на губер­на­то­ра напа­ло сомне­ние, ему пока­за­лось стран­ным, что чело­век с таким поло­же­ни­ем, как Пуш­кин, ска­чет из горо­да в город из-за Пуга­че­ва, вооб­ще из-за сочи­ни­тель­ства. Он напи­сал сво­е­му орен­бург­ско­му кол­ле­ге: «Долж­но при­знать­ся, никак не верю, что­бы он разъ­ез­жал за доку­мен­та­ми о Пуга­чев­ском бун­те; долж­но быть ему дано тай­но пору­че­ние соби­рать све­де­ния о неис­прав­но­стях. Будь­те с ним осто­рож­нее». Граф Перов­ский отве­тил: «Пуш­кин оста­нав­ли­вал­ся в моем доме. Я тем луч­ше могу удо­сто­ве­рить, что поезд­ка его в Орен­бург­ский край не име­ла дру­го­го пред­ме­та, кро­ме нуж­ных ему исто­ри­че­ских изыс­ка­ний». Мож­но себе пред­ста­вить, как хохо­тал Пуш­кин, читая пись­мо Бутур­ли­на. Он рас­ска­зал эту исто­рию Гого­лю, кото­ро­му она при­го­ди­лась для «Реви­зо­ра»» (Тыр­ко­ва-Вильямс А.В. Ук. соч. С.356–357.).

Это взя­то из био­гра­фии Пуш­ки­на, напи­сан­ной А. Тыр­ко­вой-Вильямс в эми­гра­ции. Но и в оте­че­ствен­ной, совет­ской, кра­е­вед­че­ской лите­ра­ту­ре так­же утвер­дил­ся облик хохо­чу­ще­го гра­фа Перов­ско­го (с вари­ан­та­ми: «гро­мо­вой хохот» (М. Нур­му­ха­ме­дов), «нема­ло сме­я­лись» (Н. Пря­ниш­ни­ков), «бук­валь­но перед тем, как ему [Пуш­ки­ну] поки­нуть каби­нет Перов­ско­го, тот рас­пе­ча­тал кон­верт из Ниж­не­го Нов­го­ро­да. Васи­лий Алек­се­е­вич захо­хо­тал, потом про­чи­тал пись­мо вслух, и они хохо­та­ли вдво­ем» (И.Смольников)).

Похо­же, что пер­во­ис­точ­ник у них всех общий. В пись­ме к жене от 2 сен­тяб­ря 1833 года Пуш­кин рас­ска­зы­вал о посе­ще­нии ниже­го­род­ско­го губер­на­то­ра ген. Бутур­ли­на, кото­рый при­нял сво­е­го гостя «мило и лас­ко­во». В запи­си П.И. Бар­те­не­ва, опуб­ли­ко­ван­ной без име­ни авто­ра в жур­на­ле «Рус­ский Архив» за 1865 г., подроб­но рас­ска­зы­ва­лось о при­чи­нах столь любез­но­го при­ё­ма. «В 1833 г. Пуш­кин был в Ниж­нем, где тогда губер­на­то­ром был М.П. Б. Он пре­крас­но при­нял Пуш­ки­на, уха­жи­вал за ним и веж­ли­во про­во­дил его. Из Ниж­не­го Пуш­кин поехал пря­мо в Орен­бург, где коман­до­вал его дав­ниш­ний при­я­тель гр. Васи­лий Алек­се­е­вич Перов­ский. Пуш­кин у него и оста­но­вил­ся. Раз они дол­го сиде­ли вече­ром. Позд­но утром Пуш­ки­на раз­бу­дил страш­ный хохот. Он видит: сто­ит Перов­ский, дер­жит пись­ма в руках и зали­ва­ет­ся хохо­том. Дело в том, что он полу­чил пись­мо от Б. из Ниж­не­го, содер­жа­ния тако­го: «У нас недав­но про­ез­жал Пуш­кин, Я, зная, кто он, облас­кал его, но, долж­но при­знать­ся, никак не верю, что­бы он разъ­ез­жал за доку­мен­та­ми об Пуга­чев­ском бун­те; долж­но быть ему дано тай­ное пору­че­ние соби­рать све­де­ния о неис­прав­но­стях. Вы зна­е­те мое к вам рас­по­ло­же­ние; я почел дол­гом вам посо­ве­то­вать, чтоб вы были осто­рож­нее и пр. ….»

Тогда Пуш­ки­ну при­шла идея напи­сать коме­дию «Реви­зор». Он сооб­щил после об этом Гого­лю, рас­ска­зы­вал несколь­ко раз дру­гим и соби­рал­ся сам что-то напи­сать в этом роде. (Слы­ша­но от само­го Пуш­ки­на)» (Рус­ский архив. 1865. С. 744–745.). Отку­да взял г‑н Бар­те­нев текст пись­ма, отку­да он узнал дета­ли про­буж­де­ния Пуш­ки­на, при том, что они были вдво­ем, отку­да он уве­рил­ся, что имен­но тогда к Пуш­ки­ну при­шла идея коме­дии… Ремар­ку «слы­ша­но от само­го» мож­но пони­мать по-раз­но­му: и о повест­во­ва­нии в целом, и толь­ко о части, каса­ю­щей­ся идеи «Реви­зо­ра». Одни вопро­сы — со вре­ме­нем пре­вра­тив­ши­е­ся в без­услов­ные и не тре­бу­ю­щие допол­ни­тель­ных дока­за­тельств отве­ты.

При­ме­ча­ние: Заме­тим, кста­ти, что совсем непо­ня­тен подоб­ный щед­рый дар со сто­ро­ны Пуш­ки­на. Сам Алек­сандр Сер­ге­е­вич имел крайне мало абсо­лют­но ори­ги­наль­ных сюже­тов: мно­гое есть талант­ли­во пере­не­сен­ные на род­ную поч­ву задум­ки Шил­ле­ра, Бай­ро­на, Мери­ме. Даже у «Капи­тан­ской доч­ки» был пред­ше­ствен­ник — в 1832 в «Нев­ском аль­ма­на­хе» была опуб­ли­ко­ва­на повесть «Рас­сказ моей бабуш­ки» за под­пи­сью «А.К.» — орен­бург­ско­го писа­те­ля А.К. Крю­ко­ва. И хотя лите­ра­ту­ро­ве­ды о ней невы­со­ко­го мне­ния — «автор напол­нил ее роман­ти­че­ски­ми бред­ням и» [Смоль­ни­ков И. Ук. соч. С.227.], глав­ное дру­гое. Взять и отдать козыр­ную кар­ту – ори­ги­наль­ней­ший, одно­знач­но оте­че­ствен­ный сюжет – дру­го­му? При том, что при­ду­мы­ва­ние удач­ных сюже­тов никак нель­зя отне­сти к силь­ной сто­роне Пуш­ки­на.

Мог­ло ли быть такое? (Мы име­ем в виду не смех, но столь ско­рый при­ход пись­ма). Допу­стим, Бутур­лин решил напи­сать сра­зу после отъ­ез­да Пуш­ки­на из Ниж­не­го. Сле­до­ва­тель­но, вме­сте с Пуш­ки­ным пись­мо прид­ти не мог­ло (ибо если бы вме­сте с ним, то губер­на­тор полу­чил бы его еще 18-го). Не мог­ло прид­ти и сра­зу сле­дом, посколь­ку поч­то­вое сооб­ще­ние было не еже­днев­ным – Пуш­кин в пись­ме жене от 14.09. 1833 г. упо­ми­нал, что поч­та на Орен­бург «ходит четы­ре дня в неде­лю». Судя по тек­сту Бар­те­не­ва, пись­мо при­шло ран­ним утром – «хохот» раз­бу­дил Пуш­ки­на. Что­бы оно попа­ло к губер­на­то­ру в такое вре­мя, нуж­но, что­бы оно при­шло либо нака­нуне (а это не поч­то­вый день), либо поч­та­льон ехал всю ночь, что тоже сомни­тель­но.

Учеб­ник «Исто­рия Орен­бур­жья» (1996) окон­ча­тель­но запу­тал ситу­а­цию: с одной сто­ро­ны там гово­ри­лось, что пись­мо Бутур­ли­на при­шло «через месяц после отъ­ез­да Пуш­ки­на», с дру­гой – что «В. Вере­са­ев сви­де­тель­ству­ет, что одна­жды, после про­ве­ден­ной бесе­ды и засто­лья, проснув­шись утром, Пуш­кин услы­хал гром­кий хохот Перов­ско­го, кото­рый дер­жал в руке пись­мо того же М.П. Бутур­ли­на» и т.д.

При­ме­ча­ние: Исто­рия Орен­бур­жья. С.94. Это «одна­жды» про­сто вели­ко­леп­но; посколь­ку Пуш­кин был в Орен­бур­ге все­го два утра. В послед­ней «Исто­рии Орен­бург­ской» (2008) ска­за­но зна­чи­тель­но кор­рект­нее – пись­мо при­шло через месяц, а Пуш­кин узнал о пись­ме потом, от Перов­ско­го, «и нема­ло посме­яв­шись», пода­рил сюжет Гого­лю [Исто­рия Орен­бург­ская. Ч.1. С.148, 149.]. Так что наши зем­ля­ки внес­ли свой посиль­ный вклад в пуш­ки­ни­а­ну, пред­ло­жив прин­ци­пи­аль­но новый вари­ант: Перов­ский и Пуш­кин хохо­та­ли по отдель­но­сти.

Увы, Вере­са­ев это­го не сви­де­тель­ство­вал; у него напи­са­но чет­ко: «Пуш­кин при­е­хал в Орен­бург. Вслед за тем из Ниж­не­го Нов­го­ро­да от тамош­не­го губер­на­то­ра Бутур­лин а при­шла к Перов­ско­му бума­га с изве­ще­ни­ем о путе­ше­ствии Пуш­ки­на, кото­рый состо­ял под над­зо­ром поли­ции».

При­ме­ча­ние: Да и сви­де­тель­ство­вал не Вере­са­ев, а Даль; в снос­ке ука­за­но: «В.И. Даль по запи­си Бар­те­не­ва. Рас­ска­зы о Пуш­кине, 21».

Зачем воз­ник­ла эта мифи­че­ская исто­рия о раз­ве­се­лых Перов­ском и Пуш­кине, одно­вре­мен­но насла­див­ших­ся глу­пым пись­мом, нам не ясно. Ведь даже к архи­вам обра­щать­ся нет необ­хо­ди­мо­сти – доста­точ­но взять кни­гу В. Вере­са­е­ва «Пуш­кин в жиз­ни» (пер­вое изда­ние в 1926 г.) и уви­деть, что цита­ты, при­во­ди­мые писа­те­лем, хро­но­ло­ги­че­ски при­вя­за­ны. Итак: пись­мо Бутур­ли­на – от 9 октяб­ря. Ответ Перов­ско­го дати­ро­ван 23 октяб­ря 1833 г. Нам кажет­ся умест­ным вос­про­из­ве­сти тек­сты доку­мен­тов без автор­ских пра­вок, так, как они при­ве­де­ны в кни­ге В. Вере­са­е­ва. М.П. Бутур­лин писал:

«С. — Петер­бург­ский обер-полиц­мей­стер от 20 сент. уве­до­мил меня, что… был учре­жден в сто­ли­це сек­рет­ный поли­цей­ский над­зор за обра­зом жиз­ни и пове­де­ни­ем извест­но­го поэта, титу­ляр­но­го совет­ни­ка Пуш­ки­на, кото­рый 14 сен­тяб­ря выбыл в име­ние его, состо­я­щее в Ниже­го­род­ской губер­нии. Изве­стись, что он, Пуш­кин, наме­рен был отпра­вить­ся из здеш­ней в Казан­скую и Орен­бург­скую губер­нию, я дол­гом счи­таю о выше­ска­зан­ном изве­стить ваше прев-во, покор­ней­ше про­ся, в слу­чае при­бы­тия его в Орен­бург­скую губер­нию, учи­нить над­ле­жа­щее рас­по­ря­же­ние в учре­жде­нии за ним во вре­мя его пре­бы­ва­ния в оной сек­рет­но­го поли­цей­ско­го над­зо­ра за обра­зом жиз­ни и пове­де­ни­ем его». На этой бума­ге рукою Перов­ско­го сде­ла­на сле­ду­ю­щая помет­ка: «Отве­чать, что сие отно­ше­ние полу­че­но через месяц по отбы­тии г. Пуш­ки­на отсю­да, а пото­му, хотя во вре­мя крат­ко­вре­мен­но­го его в Орен­бур­ге пре­бы­ва­ния и не было за ним по лицей­ско­го над­зо­ра, но как он оста­нав­ли­вал­ся в моем доме, то я тем луч­ше могу удо­сто­ве­рить, что поезд­ка его в Орен­бург­ский край не име­ла дру­го­го пред­ме­та, кро­ме нуж­ных ему исто­ри­че­ских изыс­ка­ний».

При­ме­ча­ние: Ссы­лок на стра­ни­цы изда­ний В. Вере­са­е­ва не даем; про­ве­рить точ­ность вос­про­из­ве­де­ния цитат нами более чем про­сто – кни­га пере­из­да­ва­лась неод­но­крат­но, мате­ри­ал дан в хро­но­ло­ги­че­ской после­до­ва­тель­но­сти.

В ито­ге неко­то­рые авто­ры ста­ли гово­рить о суще­ство­ва­нии двух писем от Бутур­ли­на: пер­вое, вро­де как лич­ное, с това­ри­ще­ским пре­ду­пре­жде­ни­ем, при­шед­шее 20 сен­тяб­ря (имен­но над ним хохо­та­ли наши герои), вто­рое — 9 октяб­ря. Текст вто­ро­го гаран­ти­ро­ван­но изве­стен, опуб­ли­ко­ван, есть в архи­ве, текст пер­во­го – услов­ный пере­сказ. На наш взгляд, все это при­ду­ма­но толь­ко для того, что­бы све­сти кон­цы с кон­ца­ми в наду­ман­ных рас­суж­де­ни­ях. По пись­му Бутур­ли­на от 9 октяб­ря сомне­ний нет в прин­ци­пе. Кста­ти, точ­но такое же, почти сло­во в сло­во, пись­мо полу­чил от него и Казан­ский воен­ный губер­на­тор. Жела­ю­щие могут про­ве­рить текст по пуб­ли­ка­ции И.Ф. Смоль­ни­ко­ва (Смоль­ни­ков И.Ф. Путе­ше­ствие… С. 78.). По пись­му 20 сен­тяб­ря – мы склон­ны видеть мифо­ло­гию пуш­ки­ни­стов.

Умест­но спро­сить – из-за чего закру­че­на интри­га? Ответ прост – если при­нять при­ход пись­ма в соот­вет­ствии с датой, т.е. заве­до­мо после отъ­ез­да Пуш­ки­на из Орен­бур­га, то отку­да поэту было узнать об его содер­жа­нии? А если он не знал о пись­ме – то отку­да идея сюже­та «Реви­зо­ра», яко­бы пода­рен­но­го Пуш­ки­ным Гого­лю? Вот имен­но: может погиб­нуть еще одна кра­си­вая лите­ра­ту­ро­вед­че­ская леген­да! И в самом деле, дей­ствия Бутур­ли­на вро­де бы удач­но впи­сы­ва­ют­ся в образ Город­ни­че­го — губер­на­тор Ниж­не­го Нов­го­ро­да не мог понять истин­ных при­чин при­ез­да Пуш­ки­на, при­няв его за чинов­ни­ка осо­бых пору­че­ний. А поче­му, соб­ствен­но, не мог? Пуш­ки­ни­сты сами же при­зна­ют, что Бутур­лин был весь­ма обра­зо­ван. Даже про­вин­ци­аль­ные барыш­ни в Орен­бур­ге, как ока­за­лось, жела­ли видеть мод­но­го поэта, а куль­тур­но­му губер­на­то­ру в подоб­ном инте­ре­се было поче­му-то отка­за­но: он-де уви­дел толь­ко «важ­но­го чинов­ни­ка, путе­ше­ству­ю­ще­го инког­ни­то».

Дока­за­тель­ства это­го при­во­дил И. Смоль­ни­ков: заявив о наме­ре­нии занять­ся пуга­чев­щи­ной Пуш­кин ниче­го тако­го для это­го не сде­лал – зато были обе­ды у губер­на­то­ра, про­гул­ки по горо­ду, заезд на ниже­го­род­скую ярмар­ку. Все сто­рон­ни­ки вер­сии о поли­цей­ском над­зо­ре за Пуш­ки­ным – а это, по сути, все пуш­ки­ни­сты! – извле­ка­ют из все­го выше­ска­зан­но­го преж­де все­го дока­за­тель­ства тупо­сти мест­ных чинов­ни­ков – вот отку­да типа­жи в «Реви­зо­ре»! – и даже объ­яс­не­ние, поче­му Пуш­кин так спе­шил – мол, пока чинов­ни­чья маши­на рас­ка­ча­лась, Пуш­кин уже про­шмыг­нул, собрал что надо (под­текст – а то бы и не дали) и вер­нул­ся. Обра­тим вни­ма­ние на то, что Пуш­кин отпра­вил­ся в путь 17 авгу­ста. Санкт-Петер­бург­ский обер-полиц­мей­стер послал уве­дом­ле­ние 20 сен­тяб­ря. Пись­ма в Орен­бург и Ниж­ний при­шли, когда Пуш­кин уже был в Бол­дине. Ины­ми сло­ва­ми, предуве­дом­ле­ния ощу­ти­мо опоз­да­ли. Но, на наш взгляд, не сто­ит без­дум­но насме­хать­ся над чинов­ни­ка­ми. Дело вовсе не в их непро­хо­ди­мой тупо­сти. Надо пони­мать пра­ви­ла, по кото­рым суще­ство­ва­ло и функ­ци­о­ни­ро­ва­ло тогда госу­дар­ство. В сто­ли­це был учре­жден «сек­рет­ный над­зор за обра­зом жиз­ни и пове­де­ни­ем извест­но­го поэта» в авгу­сте 1828 года, высо­чай­ше утвер­жден­ный поло­же­ни­ем Госу­дар­ствен­но­го Сове­та. И дан­ный доку­мент никто не отме­нил. Обер-полиц­мей­стер гра­мот­но, по суще­ству­ю­щим пра­ви­лам, пере­ло­жил ответ­ствен­ность над­зо­ра на руко­во­ди­те­лей тех тер­ри­то­рий, куда отпра­вил­ся Пуш­кин, но не жест­ко, дирек­тив­но, а уве­до­ми­тель­но. Такое инфор­ми­ро­ва­ние с запоз­да­ни­ем устра­и­ва­ло всех — и сто­ли­цу, и губерн­ские горо­да. Кста­ти, и ответ Перов­ско­го, в кото­ром кое-кто вычи­ты­ва­ет то, чего там нет – а имен­но, иро­нию, — напи­сан вполне в духе суще­ству­ю­щей кан­це­ляр­ской тра­ди­ции.

Есть еще одно сви­де­тель­ство при­бли­зи­тель­но той же поры — В.А. Сол­ло­гу­ба. Он сооб­щал, что «Пуш­кин позна­ко­мил­ся с Гого­лем и рас­ска­зал ему про слу­чай, быв­ший в г. Устюжне Нов­го­род­ской губер­нии, о каком-то про­ез­жем гос­по­дине, выдав­шем себя за чинов­ни­ка мини­стер­ства и обо­брав­шем всех город­ских жите­лей. Кро­ме того, Пуш­кин, сам будучи в Орен­бур­ге, узнал, что о нем полу­че­на гр. В.А. Перов­ским сек­рет­ная бума­га, в кото­рой послед­ний предо­сте­ре­гал­ся, чтоб был осто­ро­жен, так как исто­рия Пуга­чев­ско­го бун­та была толь­ко пред­ло­гом, а поезд­ка Пуш­ки­на име­ла целью обре­ви­зо­вать сек­рет­но дей­ствия орен­бург­ских чинов­ни­ков. На этих двух дан­ных заду­ман был «Реви­зор», кое­го Пуш­кин назы­вал себя все­гда крест­ным отцом» (Сол­ло­губ В.А. Вос­по­ми­на­ния. М.-Л., 1930. С.516.).

Так что же? Пуш­кин знал о сек­рет­ной бума­ге? Зна­чит: Пуш­кин и Перов­ский хохо­та­ли вме­сте и в реаль­но­сти? И да, и нет. Есть иной рас­сказ о слу­чив­шем­ся, при­чем рас­сказ мест­но­го, орен­бург­ско­го про­ис­хож­де­ния. Дав­ным-дав­но, в 1900 году, И. Ива­нов доста­точ­но неожи­дан­но – неожи­дан­но, в том смыс­ле, что впо­след­ствии прак­ти­че­ски никто из пуш­ки­ни­стов не отре­а­ги­ро­вал на его рас­суж­де­ния – сооб­щил свою вер­сию.

Вече­ром, нака­нуне отъ­ез­да Пуш­ки­на из Орен­бур­га, Перов­ский дал про­щаль­ный обед, на кото­рый был при­гла­шен цвет орен­бург­ско­го обще­ства: «Тут и пока­зал Перов­ский Пуш­ки­ну забав­ное доне­се­ние о нем берд­ских муд­ре­цов, вызвав­шее неудер­жи­мый смех при­сут­ство­вав­ших и взры­вы острот» (Тру­ды ОУАК. 1900. Вып. VI. С.230.). А вот об этом доку­мен­те у нас есть сви­де­тель­ство – Даля. Упла­чен­ный Пуш­ки­ным Бун­то­вой золо­той наде­лал в ста­ни­це шума: «Бабы и ста­ри­ки не мог­ли понять, на что было чужо­му, при­ез­же­му чело­ве­ку рас­спра­ши­вать с таким жаром о раз­бой­ни­ке и само­зван­це, с име­нем кото­ро­го было свя­за­но в том краю столь­ко страш­ных вос­по­ми­на­ний, но еще менее пости­га­ли они, за что было отдать чер­во­нец. Дело пока­за­лось им подо­зри­тель­ным: что­бы-де после не отве­чать за такие раз­го­во­ры, что­бы опять не дожить до како­го гре­ха да напа­сти. И каза­ки на дру­гой же день сна­ря­ди­ли под­во­ду в Орен­бург, при­вез­ли и ста­ру­ху, и роко­вой чер­во­нец и донес­ли: «Вче­ра-де при­ез­жал какой-то чужой гос­по­дин, при­ме­та­ми: собой неве­лик, волос чер­ный, куд­ря­вый, лицом смуг­лый, и под­би­вал под «пуга­чев­щи­ну» и дарил золо­том; дол­жен быть анти­христ, пото­му что вме­сто ног­тей на паль­цах ког­ти». Пуш­кин мно­го тому сме­ял­ся».

При­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: Здесь, в каче­стве ссыл­ки автор тек­ста ука­зал ссыл­ку «Даль В. Вос­по­ми­на­ния о Пуш­кине. // file://localhost/I:/за%20страницами%20 учебника/за%20страницами%20учебникаПушкин%20А.С._%20Даль.%20Воспоминания%20о%20Пушкине.mht»

Как видим, все на месте: и Пуш­кин при­ня­тый не за того, и пись­мо, и смех. А. Ряза­нов, явно сле­дуя за Ива­но­вым, давал собы­тие немно­го изме­нен­ным: При­няв­шие поэта за «анти­хри­ста» жите­ли собра­ли сход и соста­ви­ли при­го­вор, что Пуш­кин ‑де «под­би­вал их к пуга­чев­щине». Перов­ский огла­сил при­го­вор на про­щаль­ном обе­де, дан­ном в честь поэта – «чем заста­вил при­сут­ству­ю­щих искрен­но посме­ять­ся. Осо­бен­но же дол­го сме­ял­ся сам Пуш­кин».

При­ме­ча­ние: Смыч­ка. 1926. 23 мая. Отме­тим, кста­ти, еще одну пуб­ли­ка­цию тех лет: «Пуш­кин в Орен­бур­ге и «Реви­зор»» за под­пи­сью «Д.В.» [Смыч­ка. 1927. 13 фев­ра­ля.] Автор писал, что идея «Реви­зо­ра» «окон­ча­тель­но офор­ми­лась по-види­мо­му» в Орен­бур­ге из двух момен­тов – что взя­то, очень похо­же у Сол­ло­гу­ба (см. выше). Тут же при­во­ди­лась ссыл­ка на Бор­те­не­ва, «кото­рый пря­мо ука­зы­ва­ет», что идея пье­сы роди­лась имен­но в Орен­бур­ге. «Автор­ский» вклад в леген­ду: Пуш­кин даже сде­лал наброс­ки геро­ев, кото­рые так­же попа­ли к Гого­лю, а типа­жи поэт взял имен­но с орен­бург­ских чинов­ни­ков.

Един­ствен­но, что не впи­сы­ва­ет­ся в эту вер­сию, кото­рая не хуже про­чих, это то, что Пуш­кин сам имен­но об этом не рас­ска­зы­вал. Мож­но, конеч­но, оста­вить вер­сию о том, что о пись­ме Бутур­ли­на Пуш­кин узнал дей­стви­тель­но поз­же, может, от Перов­ско­го (что сомни­тель­но – вспом­ним сло­ва Пуш­ки­на, что в сто­ли­це они встре­ти­лись лишь раз на бале), более веро­ят­но – от Даля. Хотя под­твер­жде­ний это­му нет, и сами рас­суж­де­ния близ­ки к кри­ти­ку­е­мым нами при­е­мам пуш­ки­ни­стов. При любом из этих вари антов есть место пред­по­ло­же­нию, что Пуш­кин как бы худо­же­ствен­но пере­ра­бо­тал мате­ри­ал: суди­те сами – при­ня­тие его за анти­хри­ста есть анек­дот, гово­ря­щий преж­де все­го о тем­но­те ста­нич­ни­ков; исто­рия же с Пуш­ки­ным — осо­бым чинов­ни­ком, осо­бен­но в соче­та­нии с ана­ло­гич­ной исто­ри­ей в Нов­го­род­ской губер­нии рису­ет уже типи­че­ское явле­ние, гово­ря­щее о власть пре­дер­жа­щих, о нра­вах сво­е­го вре­ме­ни.

Под­во­дя неко­то­рый итог, отме­тим, что имен­но Пуш­кин по сути дела пер­вым связ­но и хоро­шим язы­ком изло­жил собы­тия пуга­чев­щи­ны – собы­тия, еще не став­ше­го для совре­мен­ни­ков поэта чисто исто­ри­ей – посколь­ку были еще живы те, кто пом­нил кое-что из той поры, и одно­вре­мен­но имев­ше­го налет тай­ны, посколь­ку указ о «забве­нии» никто не отме­нял. Хотя с дру­гой сто­ро­ны сугу­бо­го «забве­ния» и не было. В одном из вари­ан­тов пре­ди­сло­вия к изда­нию Пуш­кин писал: «При­скорб­ная судь­ба сле­до­ва­ла по сему (пуга­чев­ско­му) делу. Во вре­мя само­го бун­та запре­ще­но было чер­но­му наро­ду гово­рить о Пуга­че­ве; по усми­ре­нии бун­та и каз­ни глав­ных пре­ступ­ни­ков импе­ра­триц а, пре­кра­тив судеб­ное след­ствие по сему делу, пове­ле­ла пре­дать оное забве­нию. Сего послед­не­го выра­же­ния не поня­ли, а поду­ма­ли, что о Пуга­че­ве запре­ще­но было вспо­ми­нать. Таким обра­зом вре­мен­ная поли­цей­ская мера и худо поня­тое выра­же­ние возы­ме­ли силу зако­на…» (Цит. по: Веп­рев О.В., Лютов В.В. Госу­дар­ствен­ная без­опас­ность: три века на Южном Ура­ле С. 61.).

Крат­ко­вре­мен­ный при­езд Пуш­ки­на в Орен­бург, как ока­за­лось, дал краю нема­ло. На наш взгляд, бла­го­да­ря Пуш­ки­ну, а еще точ­нее, его после­ду­ю­щим про­из­ве­де­ни­ям, для всех рос­си­ян Орен­бург­ский край тогда как бы вышел из небы­тия. Что о нем зна­ли в стране? Почти ниче­го; дикая окра­и­на: «кир­гиз-кай­сац­кия орда» при Ека­те­рине II, да «кар­тин­ная Баш­ки­рия» и опять-таки «бес­пре­дель­ные сте­пи кир­гиз-кай­сац­кие» в 1820‑х годах.

При­ме­ча­ние: В пер­вом слу­чае име­ет­ся в виду ода Г.Р. Дер­жа­ви­на «Фели­ца», во вто­ром – некро­лог П.М. Куд­ря­ше­ву, напи­сан­ный изда­те­лем «Оте­че­ствен­ных запи­сок» П.П. Сви­ньи­ным [Петр Михай­ло­вич Куд­ря­шов, певец кар­тин­ной Баш­ки­рии, быст­ро­го Ура­ла и бес­пре­дель­ных сте­пей кир­гиз-кай­сац­ких. // Оте­че­ствен­ные запис­ки. 1828. Ч.35. №100]

А Алек­сандр Сер­ге­е­вич все же пока­зал, что «это» — уже Рос­сия <…>.

Об авто­ре: Дмит­рий Ана­тоье­вич Сафо­нов, про­фес­сор, док­тор исто­ри­че­ских наук.

Родил­ся 1 октяб­ря 1960 года в Орен­бур­ге. Окон­чил исто­ри­че­ский факуль­тет ОГПИ им. В.П. Чка­ло­ва (1977–1981). В 1990 году защи­тил кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию по теме «Борь­ба и тре­бо­ва­ния кре­стьян Южно­го Ура­ла (1855–1865 гг.)», в 1999 году — док­тор­скую дис­сер­та­цию «Кре­стьян­ство и власть в эпо­ху реформ и рево­лю­ций (сере­ди­на XIX в. — нача­ло 20‑х гг. ХХ в.) (на мате­ри­а­лах Южно­го Ура­ла)». С 1994 года доцент, с 2001 года — про­фес­сор. Про­шел путь уче­но­го от асси­стен­та, стар­ше­го пре­по­да­ва­те­ля, доцен­та кафед­ры исто­рии СССР (Рос­сии) до заве­ду­ю­ще­го кафед­рой исто­рии Рос­сии ХХ века, новей­шей исто­рии Рос­сии Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го уни­вер­си­те­та (с 1998 г.).

Д.А. Сафо­нов явля­ет­ся авто­ром более 20 моно­гра­фий 5 и учеб­ных посо­бий, более 300 науч­ных работ, руко­во­ди­те­лем раз­лич­ных реги­о­наль­ных и феде­раль­ных энцик­ло­пе­ди­че­ских про­ек­тов.

Основ­ное направ­ле­ние иссле­до­ва­ний: исто­рия кре­стьян­ства южно­ураль­ско­го реги­о­на в XIX–ХХ вв., про­бле­мы исто­ри­че­ско­го пра­во­со­зна­ния.

Источ­ник: Д.А. Сафо­нов, «За стра­ни­ца­ми учеб­ни­ка по исто­рии Орен­бур­жья», 2011