…Но всему бывает конец, наступил он и для моего безделья. Отца тогда сильно занимала мысль вывести нас с братом поскорее в дворяне, и с этой целью брат по окончании курса в Казанском университете был определен в Оренбургский линейный батальон юнкером, а меня осенью 1841 года отвезли тоже в Оренбург и определили в Оренбургское Неплюевское военное училище, вскоре преобразованное в кадетский корпус.
В этом здании в Оренбурге, по адресу Ленинская 25, до 1872 года находилось Неплюевское военно-гражданское училище, позже преобразованное в Неплюевский кадетский корпус.
Наступила новая эра жизни. Меня, 13-ти-летнего юношу, привели в корпус вечером часов в шесть в сентябре месяце; в тот же вечер мне, как новенькому, успели надавать щелчков, вымазали платье, насыпали песку в карманы и за галстук, дали какое-то прозвище, и я, таким образом, был посвящен в кадеты.
Примечание «Бердской слободы»: Авторский текст оставлен без изменений, старая (дореволюционная) орфография приведена к современному виду.
Я не буду подробно описывать тогдашние кадетские порядки, они достаточно известны. Нас кормили плохо, держали в холодных комнатах, бессовестно воруя дрова, учили всему и ничему, т.е. верхушкам, налегали всеми мерами на фронт, исправно секли по субботам и выпускали в офицеры на основании прав происхождения и познаний во фронте, не обращая почти никакого внимания на умственные способности. Директором училища был тогда один из образованнейших людей в России, подполковник Марков, но он был так ленив, что весь день не выходил из халата и к нам не заглядывал. Инспектор был статский Дьяконов, человек умный, но грубый до последней степени, он иначе не говорил с кадетами, как сопровождая свою речь словами, «ну ты, лошадь, дурак, скотина» в проч.
Примечание «Бердской слободы»: Авторский текст оставлен без изменений, старая (дореволюционная) орфография приведена к современному виду.
Для поддержки фронта великий князь Михаил Павлович распорядился прислать в качестве ротного командира Павловского корпуса поручика Энгельке. Страшно толстый, небольшого роста человек, с добрым, в сущности, сердцем, он напускал на себя страшную строгость. День и ночь он кричал на нас без умолку, обладая довольно сильным голосом. У него не было даже другого разговора, как крик; наказывал он за всякую малость и, когда только появлялся в училище, наступала гробовая тишина и все безмолвно тряслось со страха.
Кадеты Оренбургского Неплюевского Кадетского корпуса, 1844–1855 гг. Источник: Висковатов А. книга «Историческое описание одежды и вооружения российских войск. Том 25, рис. 916
Офицеры были взяты из Оренбургского линейного батальона, их было три: подпоручик Бибиков — грубый мужик, отличавшийся замечательною глупостью, Фигнер, внук знаменитого партизана—добрый человек, но отъявленный пьяница и кутила, приходивший на дежурство постоянно с подбитой физиономией, и Аничков, более других образованный, но не говоривший и десяти слов в день и более пригодный по характеру смотреть за девочками, чем за кадетами.
Училище помещалось в двухэтажном, мрачном вонючем доме напротив церкви Святой. Троицы и делилось на два отделения, азиатское для киргизов, башкир, и проч., и европейское. Программы и права отделений были различны. Полный курс продолжался 6 лет и делился на 3 класса по 2 года в каждом.
Учителя, по тому времени, были порядочные благодаря близости Казанского университета; появлялись, правда, и между ними пьянчуги или недоучившиеся студенты, но это было изредка. Законоучителем был 70-ти-летний старец, протоиерей Петропавловского военного собора Содальский; он всегда дремал в классе. Французский учитель Дандевилль и немецкий Фенколь были взяты из гувернеров у местных помещиков. За шестилетнее мое пребывание в корпусе фельдфебелями были: Дандевилль (ныне член военного совета), Иванов, впоследствии помощник интенданта Варшавского округа, и Халецкий умер в молодых годах в чине полковника и дежурного штаб-офицера Оренбургского корпуса.
Штаб-офицер Оренбургского Неплюевского Кадетского корпуса, 1844–1847 гг. Источник: Висковатов А. книга «Историческое описание одежды и вооружения российских войск. Том 25, рис. 917
День наш распределялся так: в 6 часов вставали и пили по стакану горячего сбитня с куском пшеничного хлеба, от 8 до 11 часов классы, от 11 до 1 ½ фронтовое ученье, гимнастика и прогулка на дворе, не смотря ни на какую погоду, в половине второго обед из трех блюд: щи, жареное и каша; от 3 до 6 классы, полчаса отдыха и от половины седьмого до 9‑ти приготовление уроков; в 9 ужин из 2 блюд, в 9 ½ спать.
По субботам после утренних классов была баня, затем приносили отпускной список от инспектора с отметкой, кто сколько уроков не знал в неделю; незаписанных отпускали на воскресенье по домам, а записанных подвергали наказанию: не знавших свыше 4—5 уроков сажали в карцер, а записанных свыше 6 уроков по большей части из младших классов отводили наверх в умывальную, где Энгельке с удовольствием знатока этого дела наказывал их розгами, всегда приносимыми с ледника.
II. Классные занятия, фронт, награждение петлицами. — Переименование училища в корпус. — Болезнь. — Выпуск. — Характеристика Энгельке. — Жизнь в Белебее, — Производство в офицеры.
Не зная хорошенько, как распределить время для приготовления уроков, не имея программы и курсов, при незнакомстве о требованиями учителей, я первое время в корпусе был постоянно записан за незнание уроков и даже не был уволен в отпуск в день именин моих, т.е. 6‑го декабря. Дядя мой однако же выпросил меня на первый раз, но, придя домой, крепко стыдил за леность. Выговор дяди, насмешки товарищей, взыскания начальства на меня, как на мальчика самолюбивого, сильно подействовали. Я стал успешно заниматься и скоро так вошел в свою роль, что учение показалось для меня весьма легким, и я без особого труда встал в разряд отличных, что продолжалось во все время моего пребывания в корпусе.
Летом нас распускали по домам на 1 ½ месяца, и это было самое приятное время жизни; мы, как птицы небесные, мгновенно разлетались по родным, кто на чем мог, не помня себя от радости. Во время первой вакации единственная моя сестра вышла замуж за плац-адъютанта Лузгина, переехала в Оренбург, и я к ней стал ходить в отпуск.
Через два года меня после экзаменов перевели в средний класс и дали в награду за отличные успехи книгу и похвальный лист. Публичные экзамены производились тогда с особою торжественностью: играла музыка, и собирался весь синклит во главе с тогдашним корпусным командиром Обручевым. Нас одевали в новые мундиры и отпускали в этот день по домам.
Обер-офицер Оренбургского Неплюевского Кадетского корпуса, 1844–1847 гг. Источник: Висковатов А. книга «Историческое описание одежды и вооружения российских войск. Том 25, рис. 921
В бытность мою в среднем классе приехал к нам инспектор военно-учебных заведений генерал-лейтенант Годейн; он ревизовал фронт, хозяйство и учебную часть. Для ответов ему вызывали лучших учеников, и два из них так ему понравились, что он наградил их серебряными петлицами на воротник.
Эта награда, которую я не получил потому только, что меня не спросили, так взбудоражила весь класс, что он бросился тотчас же к Энгельке и стал просить не обижать меня напрасно, что я гораздо лучше учусь, чем получившие и проч. К вечеру того же дня мне были даны петлицы и, что всего дороже, я их получил по рекомендации товарищей.
Сколько помню, в 1845 году училище было переименовано в кадетский корпус, и нам дали казачью форму с сияющим полумесяцем на киверах; в это время бедной страдалицы моей сестры (она очень дурно жила с мужем) в Оренбурге уже не было, и я ходил в отпуск к нашему офицеру Фигнеру. Нередко тогдашний начальник Оренбургского края Обручев посещал корпус и каждый раз подымал крик хуже Энгельке, распекая начальство особенно за воровство дров, отчего мы зимою положительно мерзли.
В то время, когда у меня классы шли так успешно, фронт тогдашний, наоборот, мне вовсе не давался, и я стоял постоянно в разряде слабых, что приносило иного неприятностей. Особенно я был не мастер делать ружейные приемы с темпом, как это тогда требовалось, в маршировать тихим учебным шагом. Слабость по фронту отозвалась при переводе в старший класс и, не смотря на отличные баллы по учению и поведению, я сделан был только младшим унтер-офицером.
Надо сказать, что лето перед переводом мы провели первый раз в лагере, и все это время я болел страшною оренбургскою лихорадкой. Едва оправясь от нее, я стал усиленно готовиться к переводному экзамену, а когда он кончился, чувствовал себя уже не хорошо, но, желая освежиться, искупался в Урале в конце сентября, когда вода была страшно холодна. На другой день после купанья со мной сделался жар и бред, к вечеру меня отвезли в лазарет, и я потерял сознание, со мной разыгрался страшный пятнистый тиф или, как говорили тогда, нервная горячка.
Я бессознательно пролежал от сентября до Рождества и только, когда ко мне приехала на праздники матушка, которой дозволено было и ночевать в лазарете, начал кое-что сознавать. Но положение мое было все-таки отчаянное, меня несколько раз причащали, раны мои гноились, я лишился употребления ног: они совершенно высохли и были сведены, на боках образовались глубокие пролежни, и меня ворочали на простынях.
Доктор потерял голову, и я обратился в предмет общего любопытства; заезжали в лазарет генералы и доктора, чтобы посмотреть на такую упорную борьбу в моем теле жизни с смертью. Привозили нарочно в лазарет приезжавших тогда по разным случаям в Оренбург флигель-адъютантов, и они обозревали меня, как какой-нибудь интересный предмет музея, не стесняясь нисколько деликатностью в отношении чувств смотревшей на это позорище моей страдалицы-матери.
Наконец, после долгих опытов надо мною, Бог внушил нашему доктору мысль прописать мне декокт сасапарели, и почти мгновенно раны мои стали заживать, я стал бодрее, и в ногах явилось чувство. Не даром простой наш народ зовет это растение «дорогою травою». Она дала мне силы перенести недуг, и к весне я стал ходить на костылях, а в июне меня уже отпустили на поправку в Белебей, где горный воздух и свобода жизни у родных поставили меня окончательно на ноги.
Не смотря, однако же, на исцеление, болезнь эта навеки подорвала мое здоровье, наградив меня страшным потрясением нервов, чувствительностью к простуде и некоторым сведением ног в коленах.
В августе я быль опять в Оренбурге, но целый год учения быль совершенно пропущен и какого учения! — самого трудного, в последнем классе. Оставалось одно — пройти в год то, что другие прошли в два, и я начал к каждому классу готовить по два урока: старый и новый. Кончилось тем, что я сдал выпускные экзамены превосходно и вышел в разряде отличных, третьим по выпуску, так что слушавший мои ответы, Обручев верить не хотел, чтобы я был именно тот воспитанник, который почти год пролежал без движения.
Что же доставили мне подобные труды в корпусе? Достиг ли я цели, к которой стремился? К несчастью, нет. По правам корпуса отличные воспитанники из потомственных дворян выпускались офицерами в казачью артиллерию Оренбургского войска, которая нам заменяла гвардию.
Кроме хорошего производства (там нет чинов подпоручика и штабс-капитана) в артиллерии сравнительно с другими войсками корпуса было и общество офицеров лучше и мундир наряднее, а главное обращение начальников с подчиненными офицерами было гораздо благообразнее и носило характер товарищества.
Все это притягивало к артиллерии лучших воспитанников; к ней стремился и я всею душою. Хотя я по правам рождения мог только выйти в линейный батальон, но, имея в виду выходившие из ряда вон мои успехи в науках, я был уверен, что меня произведут в артиллерию, и я избавлюсь от той страшной помойной ямы, которую представляли тогда Оренбургские линейные батальоны, и куда из столичных корпусов выпускали только отъявленных лентяев.
Кадетское мое начальство так и представило меня, а пребывание Обручева в Петербурге давало надежду, что и он поддержит такое ходатайство, но судьба решила иначе. После публичных экзаменов нас распустили по домам впредь до производства, и я, награжденный опять книгами и похвальным листом, с радостью помчался в родной свой Белебей.
Не смотря на тяжелое тогда положение кадет, я с грустью расставался со стенами нашего мрачного корпуса, а также с большинством учителей. Среди мрака и темноты, царствовавших тогда в военно-учебных заведениях, все-таки много светлых отрадных минут было прожито мною в эти шесть лет с добрыми товарищами и с такими наставниками, как Федоров — математик, добряк Рейхенбах, дежурный офицер Рамбах и другие.
Только с одним Энгельке мы расстались без сожаления, ибо к концу нашего пребывания в корпусе взяточничество его достигло небывалых размеров. Он брал всем: помещики везли кур, масла, варенья; купцы дарили товаром в деньгами, а уральцы запрудили его икрой, рыбой, и сообразно этим приношениям, он, не стесняясь, стал оказывать протекцию дарившим его воспитанникам, что возмущало всех остальных.
К этому прибавлялось и другое обстоятельство, уничтожившее в нас всякое уважение к Энгельке. Раз вечером в коридоре корпуса на наших глазах он поссорился с полупьяным нашим экономом, отставным майором из фельдфебелей Артемьевым, которого мы всегда называли Максимкой, и этот последний обругал Энгельке вором и мошенником. Не смотря, однако же, на это, на другой день наш главный воспитатель дружески расхаживал по корпусу и разговаривал с тем же Максимкой.
Такой скандал сейчас же был увековечен в поразительной по своему сходству картине, нашим отличным рисовальщиком, кадетом Шулешкиным, которая в снимках ходила у всех по рукам, тогда как взяточничество в свою очередь было воспето в стихах другим нашим кадетом Буниным, весьма острым и наблюдательным мальчиком.
Песня Бунина, была тотчас же разучена, положена на голоса, и мы пели постоянно ее хором, когда проходил мимо нас Энгельке, но на него это не действовало. Привожу для характеристики оставшиеся у меня в памяти отрывки этой довольно длинной песни:
Плохо нам житье настало С командиром не отцом, С лихоимцем, каких мало, С криводушным наглецом. Из Германии проклятой Он пожаловал сюда, Шут был, шельма, полосатый И как немец без стыда. Судит деньгами он вины, Деньги для него закон, Сребра, золота, платины Ожидает также он. И медь тоже не в презреньи. Не откажется от ней, Любит персики, варенье, Уважает и гусей. Если знать, друзья, хотите Пожирел он отчего, То уральцев вы спросите: Урал кормит ведь его.
Сообщения тогда между Оренбургом и Петербургом были ужасные, делопроизводство всегда медленное, а потому мы смело могли рассчитывать пожить дома до производства в офицеры месяца три-четыре.
Приехав в Белебей, я застал там брата, который после шестилетней службы в Минском полку, по желанию отца, вышел в отставку и теперь приискивал себе гражданскую должность. Особого дела у нас не было, и мы вполне зажили зимнею жизнью маленьких уездных городков, т.е. играли без устали в преферанс, танцевали под расстроенное фортепиано, я ухаживали за разными барышнями. На святки появились в Белебее две соседние помещицы — княжны Чегодаевы, девушки весьма образованные, и наша жизнь пошла еще веселее.
Беззаботно проводил я время, когда получил письмо из Оренбурга о том, что мне отказали в производстве в артиллерию и возвратили представление назад. Удар был тяжкий для моих ожиданий, но я не переставал еще надеяться, так как кадетское начальство вновь ходатайствовало об исполнении прежнего своего представления. Между тем, как нарочно, в это время пришли артиллерийские офицерские вещи, которые отец выписал мне из Москвы, и они еще более растравили во мне желание поступить в артиллерию.
Проведя весело масляную, отец решился отправить постом меня с матушкой в Оренбург, чтобы ко времени производства быть мне на месте.
В Оренбурге уже собрались почти все выпускные кадеты, весна была ранняя, сухая, и мы по вечерам целою толпою ходили по Сакмарской почтовой дороге, чтобы встречать петербургскую почту.
Все радовались, все ждали, а у меня только скребло на сердце, и предчувствие меня не обмануло: пришла почта, и я был произведен 28-го марта 1848 года в прапорщики в 3‑й Оренбургский (потом 7‑й Туркестанский) линейный батальон, расположенный в Оренбурге.
Первое тяжкое разочарование постигло меня, — я ненавидел всеми силами души линейные батальоны и теперь должен был служить в них. Бог знает, как это мне было горько; я плакал, как ребенок, передо мною лежала мрачная, грязная дорога.
Я был оскорблен в лучших своих верованиях, и только благодаря ласкам матери и сестры, кое-как пришел в себя, но дал тут же себе честное слово во что бы то ни стадо наверстать свою потерю и вместе с тем дополнить свое образование в Академии генерального штаба, что и исполнил.
Источник: Записки Залесова // , апрель. Санкт-Петербург, 1903. С. 46–52
