Пушкин в Бёрде

Ваше­му вни­ма­нию пред­ла­га­ет­ся ста­тья орен­бург­ско­го кра­е­ве­да Миха­и­ла Васи­лье­ви­ча Ливен­цо­ва о посе­ще­нии Пуш­ки­ным Бёрд­ской ста­ни­цы, опуб­ли­ко­ван­ная в мае 1970 года в жур­на­ле «Урал».

Памят­ник Пуш­ки­ну и Далю в Орен­бур­ге

1

Теперь наша Бёр­да — север­ный про­мыш­лен­ный при­го­род Орен­бур­га, бла­го­устро­ен­ный рабо­чий посе­лок. А в про­шлом она была одним из пер­вых каза­чьих посе­ле­ний в диком поле, кре­по­стью над каме­ни­сты­ми кру­ча­ми Яика.

Сна­ча­ла была про­сто Бёрд­ская каза­чья кре­пость. Она стро­и­лась по ука­за­нию спо­движ­ни­ка и выуче­ни­ка Пет­ра Пер­во­го, сто­рон­ни­ка всех его восточ­ных пред­по­ло­же­ний, обер­сек­ре­та­ря Пра­ви­тель­ству­ю­ще­го сена­та, стат­ско­го совет­ни­ка и началь­ни­ка Орен­бург­ской экс­пе­ди­ции Ива­на Кири­ло­ва. Стро­и­ли кре­пость Сак­мар­ский каза­чий стар­ши­на Сте­пан Шац­кий, каза­ки-охот­ни­ки, шата­ю­щи­е­ся с Ниж­не­го Яика, сход­цы из Сиби­ри, меще­ряки рас­стри­ги, ино­вер­цы и сво­ло­чен­ный люд.

Жен­щи­ны, ста­ри­ки и дети, домов­ни­чая, вели немуд­рое казац­кое хозяй­ство — паха­ли и сея­ли, выха­жи­ва­ли скот, пря­ли лен, шерсть, тка­ли хол­сты, дерю­ги, зипун­ное, шили, чебо­та­ри­ли, шор­ни­ча­ли.

А каза­ки состав­ля­ли гар­ни­зон кре­по­сти, обо­ро­ня­ли пер­вые рус­ские посе­ле­ния от на­бегов коче­вых наро­дов, нес­ли сто­ро­же­вую служ­бу на степ­ных мая­ках и ходи­ли в поиск за Яик — выз­во­лять рус­ских из пле­на и до­бывать себе жен в коче­вьях.

Так, в 1737 году Сте­пан Шац­кий с каза­ками, углу­бив­шись в степь, настиг орду аж за Эмбой, раз­бил ее и выз­во­лил из пле­на 119 душ рус­ских. Годом позд­нее Бес­кру­чин­нов с каза­ка­ми, похо­див в поис­ке за Яиком, отбил у кочев­ни­ков 89 душ рус­ских, да 15 морд­ви­нов, да 9 чува­шей…

15 мая 1742 года дочь Пет­ра Пер­во­го импе­ра­три­ца Ели­за­ве­та ука­за­ла глав­ную кре­пость и город Орен­бург пере­не­сти на новое место и стро­ить при Бёрд­ской кре­по­сти, а каза­кам Шац­ко­го н Бес­кру­чин­но­ва, постро­ив­шим эту кре­пость и состав­ляв­шим ее бес­смен­ный гар­ни­зон, пере­се­лить­ся за семь верст на север, на левую сто­ро­ну Сак­ма­ры, и на стрел­ке выно­са Рос­сош­ки стро­ить укреп­лен­ное казац­кое посе­ле­ние — Бёрд­скую сло­бо­ду.

В 1743 году Бёрд­ская сло­бо­да — три поряд­ка изб в линию — была постро­е­на, окру­же­на рвом и обне­се­на дере­вян­ным запло­том. По ее углам сто­я­ли бата­реи, у ворот — рога­ти­ны, на пло­ща­ди — кабак и руб­ле­ная цер­ковь.

Такой она, Бёрд­ская сло­бо­да, окру­жен­ная рвом и обне­сен­ная дубо­вым запло­том, с бата­ре­я­ми по углам и рога­ти­на­ми у ворот, в 1773 году встре­ча­ла Пуга­че­ва. В 1833 году здесь побы­вал Пуш­кин.

Мятеж­ные пери­о­ды рус­ской исто­рии инте­ре­со­ва­ли Пуш­ки­на с юных лет. А Сте­пан Разин и Еме­льян Пуга­чев нико­гда не пере­ста­ва­ли вол­но­вать его твор­че­ско­го вооб­ра­же­ния. И осо­бен­но Пуга­чев — вели­кий вождь и пред­во­ди­тель вели­кой кре­стьян­ской вой­ны…

Мысль напи­сать о Пуга­че­ве роди­лась еще в 1826 году. В 1831—1833 годах уже был готов план пове­сти о вос­ста­нии Пуга­че­ва. Пуш­кин живет мыс­ля­ми о кре­стьян­ских бун­тах и вос­ста­ни­ях, рев­ност­но соби­ра­ет мате­ри­ал о кре­стьян­ских вол­не­ни­ях и о пред­во­ди­те­лях кре­стьян­ско­го дви­же­ния. Как-то гене­рал Н.С. Све­чин рас­ска­зы­ва­ет Пуш­ки­ну исто­рию Шван­ви­ча.

2

Миха­ил Алек­сан­дро­вич Шван­вич — лич­ность исто­ри­че­ская. Крест­ник импе­ра­три­цы Ели­за­ве­ты Пет­ров­ны и сын петер­бург­ско­го гвар­дей­ско­го офи­це­ра, свет­ский чело­век и сам гвар­дей­ский офи­цер, он 8 нояб­ря 1773 года в бою под Юзее­вой был взят в плен повстан­ца­ми, при­ве­ден в Бёр­ду и пред­став­лен Пуга­че­ву.

— Пом­нишь ли ты меня? — спро­сил Пу­гачев Шван­ви­ча.— И при­зна­ешь ли ты меня царем Пет­ром III Федо­ро­ви­чем?

Шван­вич «пом­нил» царя Пет­ра Федо­ро­ви­ча и изъ­явил жела­ние слу­жить повстан­цам. Он знал ино­стран­ные язы­ки, был отмен­но обра­зо­ван и куль­ту­рен, и Пуга­чев ука­зал ему слу­жить в воен­ной кол­ле­гии и ведать его, царя, замор­ски­ми дела­ми.

22 мар­та 1774 года Пуга­чев был раз­бит под Тати­ще­вой. Сам он, про­ру­бив­шись через непри­я­тель­ские ряды уска­кал, а вся его армия или погиб­ла, или попа­ла в плен. Шван­вич тоже был пле­нен и достав­лен в Петер­бург. Там его, вер­но­го спо­движ­ни­ка Пуга­че­ва, суди­ли, лиши­ли дво­рян­ства и воин­ских зва­ний и сосла­ли в Туру­ханск. Поз­же к Шван­ви­чу в Туру­ханск из Пите­ра не раз под­сы­ла­лись двор­цо­вые совет­чи­ки и сове­то­ва­ли ему, Шван­ви­чу, подать про­ше­ние на высо­чай­шее имя о поми­ло­ва­нии, на что Шван­вич вся­кий раз недо­умен­но пожи­мал пле­ча­ми и гово­рил: «А в чем я вино­ват? И поче­му я дол­жен про­сить про­ще­ния?» — и неучти­во выпро­ва­жи­вал совет­чи­ков. Умер Шван­вич в Туру­хан­ске.

Исто­рия Шван­ви­ча потряс­ла Пуш­ки­на. Он обры­ва­ет рабо­ту над неокон­чен­ным «Дуб­ров­ским», и в цен­тре его лите­ра­тур­ных, обще­ствен­но-поли­ти­че­ских и науч­но-иссле­до­ва­тель­ских инте­ре­сов ока­зы­ва­ет­ся Пуга­чев. Пуш­кин чита­ет все, что было напи­са­но о Пуга­че­ве у нас и за гра­ни­цей, изу­ча­ет «След­ствен­ное дело о Пуга­че­ве», роет­ся в архи­вах, выис­ки­вая све­де­ния о вожде кре­стьян­ской рево­лю­ции, а в кон­це лета 1833 года пус­ка­ет­ся в путь по местам вели­ких собы­тий, что­бы мерт­вые доку­мен­ты про­ве­рить сло­ва­ми еще живых, но уже пре­ста­ре­лых оче­вид­цев, а их дрях­ле­ю­щую память — исто­ри­че­скою кри­ти­кой.

Пуш­кин посе­ща­ет Казань, Сим­бирск, Са­мару.

16 сен­тяб­ря поэт въе­хал в пре­де­лы Орен­бург­ско­го края. И вот — Бузу­лук, Тоц­кая, Соро­чинск, Ново­сер­ги­ев­ка, Пере­во­лоц­кая, Орен­бург. Но его завет­ная меч­та — Бёрд­ская сло­бо­да, сто­ли­ца Пуга­чев­ско­го бун­та… Сюда он, вдох­но­вен­ный, ска­кал и дни и ночи.

3

В Орен­бург Пуш­кин при­был во вто­рой поло­вине дня 18 сен­тяб­ря 1833 года. И в пер­вые же часы его пре­бы­ва­ния у гене­рал-губер­на­то­ра В. А. Перов­ско­го туда был вызван сот­ник Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска, ата­ман Бёрд­ской ста­ни­цы Гре­бен­щи­ков, и ему было ска­за­но, чтоб для бесе­ды с Пуш­ки­ным, утром 19 сего меся­ца, в ста­нич­ном прав­ле­нии были бы собра­ны почет­ные ста­ри­ки, видев­шие и знав­шие Пуга­че­ва.

В Бёр­ду Пуш­кин с Далем при­е­ха­ли на сле­дующий день утром. Их встре­ча­ли сот­ник Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска, ата­ман Бёрд­ской ста­ни­цы Иван Васи­лье­вич Гребен­щиков и купец Нико­лай Алек­сан­дро­вич Кай­да­лов.

Но не они нуж­ны были поэту: в ста­нич­ном прав­ле­нии, в гор­ни­це для почет­ных ста­ри­ков. были собра­ны и ожи­да­ли его, поэта, пре­ста­ре­лые сорат­ни­ки Пуга­че­ва и оче­вид­цы вели­ко­го потря­се­ния Рос­сии.

Почет­ные ста­ри­ки. Теперь даже вооб­ра­зить себе не вся­кий может, как важ­ни­ча­ли почет­ные ста­ри­ки, как сте­пен­но вели себя они в то вре­мя и с каким почте­ни­ем отно­си­лась к ним моло­дежь. Не покло­нить­ся ста­ри­ку счи­та­лось вер­хом хам­ства, оби­деть ста­ри­ка хотя бы сло­вом — вооб­ще было немыс­ли­мым делом.

Вся­ко­му при­шед­ше­му в дом было поло­же­но помо­лить­ся в свя­той угол, ска­зать хозя­е­вам: «Хри­стос спа­сет», осве­до­мить­ся о здо­ро­вье хозя­и­на, потом хозяй­ки; поже­лать, что­бы дети их рос­ли послуш­ны­ми, помя­нуть доб­рым сло­вом умер­ших в этом доме.

Пуш­кин же, нетер­пе­ли­вый и стре­ми­тель­ный, взле­тел по сту­пень­кам, рас­пах­нул дверь в гор­ни­цу, быст­ро пошел к сто­лу и, дер­жа наго­то­ве запис­ную книж­ку, стал зада­вать вопро­сы о Пуга­че­ве.

Негра­мот­ных и суе­вер­ных ста­ри­ков бого­хуль­ство при­ез­же­го оза­да­чи­ло. И зна­ли ж, пом­ни­ли ста­ри­ки, что Пуга­чев каз­нен страш­ной каз­нью, потом про­клят и пре­дан ана­фе­ме, его дом в Зимо­вей­ской ста­ни­це, где он родил­ся в 1744 году и жил, где нахо­ди­лись его жена и дети, был сожжен, а его двор рас­па­хан и посы­пан солью, и что имя Пуга­че­ва было под запре­том. А пото­му они мол­ча­ли. Пуш­кин же, не пони­мая, поче­му так нераз­го­вор­чи­вы ста­ри­ки, стал ода­ри­вать их новень­ки­ми золо­ты­ми монет­ка­ми… И что ни монет­ка — пре­доб­рей­шая коро­ва. А уж это совсем пере­пу­га­ло ста­ри­ков. И они еще насто­ро­жен­ней ста­ли раз­гля­ды­вать незна­ко­мо­го гос­по­ди­на.

Чер­ный-чер­ный… Куче­ря­вый… А ног­ти­щи-то длин­ну­щие-длин­ну­щие… Лопа­точ­ка­ми. Как у чер­та — ког­ти­щи. А на паль­цах золо­то, перст­ни горят. И день­ги раз­да­ет тоже золо­тые. А отку­да же столь­ко может быть золо­та у чело­ве­ка? Если он и по прав­де чело­век, а не дья­вол, не сам хозя­ин пре­ис­под­ней? А?

Не состо­я­лась бесе­да у Пуш­ки­на со ста­ри­ка­ми. И обес­ку­ра­жен­ный таким при­е­мом, а еще боль­ше удру­чен­ный неуда­чей (ведь как меч­тал! Из Пите­ра ехал на лоша­дях! По без­до­ро­жью! И не день, и не десять!) Пуш­кин оста­вил прав­ле­ние. А уда­чу нашел он в дру­гом месте.

«По ули­це шли два гос­по­ди­на…— рас­ска­зы­ва­ла 6 июня 1899 года писа­те­лю Сева­стьянову Аку­ли­на Тимо­фе­ев­на Бли­но­ва (по отцу — Морд­вин­це­ва), 86-лет­няя бод­рая ста­руш­ка, кото­рая 19 сен­тяб­ря 1833 года при­сут­ство­ва­ла при раз­го­во­ре Пуш­ки­на с извест­ной Бун­ти­хой.— Шли они и уви­де­ли Бун­ти­ху, сидев­шую на сту­пень­ках крыль­ца. Подо­шли, покло­ни­лись, лас­ко­во пого­во­ри­ли с ней и лов­ко ста­ли выспра­ши­вать о Пуга­чеве. А та про Пуга­че­ва все зна­ла… Все, не таясь, и выло­жи­ла…»

Казач­ке Бун­то­вой Ирине Афа­на­сьевне в день ее бесе­ды с поэтом счи­та­ли уже 80 лет. Рос­лая, креп­ко­го сло­же­ния, не без­зу­бая и доволь­но живая, сре­ди сверст­ниц она выде­ля­лась ясно­стью ума и отмен­ной памя­тью.

«И — нет! Нет! Не про Пуга­че­ва! Про царя-батюш­ку Пет­ра Федо­ро­ви­ча и про его душень­ку-рас­кра­са­ви­цу Ели­за­ве­ту Федо­ров­ну зна­ла все…»

— Госу­дарь,— рас­ска­зы­ва­ла ста­рая казач­ка поэту, — роста был сред­не­го, коре­наст, смугл и худо­щав, воло­сы имел чер­ные, стри­жен­ные под кру­жок; а боро­да у батюш­ки была русая, окла­ди­стая, кли­ном, верх­ний зуб спе­ре­ди вышиб­лен, на левом вис­ке белое пят­но, гла­за ост­рые, прон­зи­тель­ные, взор — стра­хо­ви­тый… Ходил батюш­ка шиб­ко, на ногу был лего­нек, а когда про­ез­жал по ули­цам, кидал в народ день­ги…

— В Бёр­де батюш­ку люби­ли,— про­дол­жа­ла Ири­на Афа­на­сьев­на.— Тут, в доме каза­ка Кон­дра­тия Сти­ни­ко­ва (прим. Берд­ской сло­бо­ды: Кон­стан­ти­на Сит­ни­ко­ва), ему была устро­е­на золо­тая пала­та, а в услу­же­ние его свет­ло­сти были наря­же­ны доб­рые да про­вор­ные молод­цы, дебе­лые да рас­кра­си­вые девуш­ки-лебе­душ­ки.

Васи­лий Перов «Суд Пуга­че­ва» (1875), Госу­дар­ствен­ный исто­ри­че­ский музей

И про­шлась ста­рая с Пуш­ки­ным по Бёр­де и ука­за­ла дом на шесть окон, где жил он сам, вели­кий госу­дарь, и где соби­рал­ся его тай­ный совет — Арслан­ка да Сала­ват­ка — и где засе­да­ла его воен­ная кол­ле­гия. В золо­той пала­те госу­дарь при­ни­мал послан­цев от наро­дов и сво­их сорат­ни­ков: Паду­ро­ва да Пер­фи­лье­ва, Бело­бо­ро­до­ва да Шига­е­е­ва, Чику да Почи­та­ли­на, Хло­пу­шу да Шван­ви­ча. Награж­дал их дво­рян­ством и выс­ши­ми воин­ски­ми зва­ни­я­ми. С крыль­ца золо­той пала­ты чита­лись его мани­фе­сты наро­ду и высту­пал он сам перед повстан­ца­ми, кото­рых здесь было боль­ше два­дца­ти тысяч и кото­рые жили в Бёр­де и вокруг в шала­шах, зем­лян­ках и шат­рах.

Из Бёр­ды, из сво­ей сто­ли­цы, управ­лял он оса­дой Орен­бур­га и воен­ны­ми дей­стви­я­ми сво­ей армии, отсю­да наез­жал он в под­власт­ные ему кре­по­сти и фор­по­сты. На Бёрд­ской пло­ща­ди, сидя в золо­че­ном крес­ле, тво­рил он суд и рас­пра­ву над супро­тив­ни­ка­ми. Так, 14 нояб­ря 1773 года пове­сил он на Бёрд­ской пло­ща­ди, а затем при­ка­зал сбро­сить в Бёрд­ские овра­ги пол­ков­ни­ка Чер­ны­ше­ва и 36 офи­це­ров его пол­ка, взя­тых в плен в бою на Маяч­ной горе. Всех офи­це­ров гре­на­дер­ской роты, взя­тых в бою 8 нояб­ря 1773 года под Юзее­вой, батюш­ка тоже при­ка­зал пове­сить и толь­ко одно­го поща­дил — Шван­ви­ча… Шван­вич ока­зал­ся батюш­ке срод­ствен­ник.

Даль, улу­чив момент и желая пове­се­лить Пуш­ки­на, рас­ска­зал анек­дот о том, как Пуга­чев, в шап­ке, при­дя в цер­ковь и усев­шись на пре­стол, ска­зал: «Ах, как я дол­го не сидел в батюш­ки­ном крес­ле».

Пуш­кин анек­дот выслу­шал, но не рас­смеялся. А Ири­на Афа­на­сье­ва заме­ти­ла:

— Вра­ки это. Батюш­ку зва­ли в цер­ковь, да он не пошел… Батюш­ка не любил попов. А одно­го, отца Ива­на, высек пле­тью за то„ что пья­ный служ­бу слу­жил.

С болью в серд­це пове­да­ла ста­рая казач­ка поэту и о злых, завист­ли­вых и недоб­рых людях, кото­рые из коры­сти и зави­сти нема­ло бед батюш­ке сотво­ри­ли. Они, эти завист­ни­ки, Мить­ка Лысов да друж­ки его сото­ва­ри­щи, боясь, что Дмит­рий Каль­мин­ский ста­нет при батюш­ке пер­вым, уве­ли его, бед­но­го, ночью на реч­ку и там бро­си­ли в про­рубь, затол­кав живо­го под лед. А Каль­мин­ский зело знал гра­мо­ту, вер­но слу­жил госу­да­рю и был ему страсть как нужен. Они же, завист­ни­ки, выкра­ли из царе­ва двор­ца кра­са­ви­цу Ели­за­ве­ту Федо­ров­ну Хар­ло­ву и ее семи­лет­не­го брат­ца, уве­ли их в лес на Сак­ма­ру и там застре­ли­ли и бро­си­ли в кусты. А те, изра­нен­ные, сполз­лись потом, обня­лись и так умер­ли…

Не забы­ла ста­рая рас­ска­зать и про пиры, кото­рые зада­ва­лись в золо­той пала­те, и про люби­мые пес­ни его Вели­че­ства — как она назы­ва­ла Пуга­че­ва. И спе­ла их поэту. Спе­ла «Не шуми, мати, зеле­ная дуб­ра­вуш­ка», и

Ах, воро­на, ты воро­на,
Ты воро­на, а не мать.
Не суме­ла ты, воро­на,
Ясна Соко­ла пой­мать…

Неска­зан­но боль­шой уда­чей Пуш­ки­на ока­за­лась эта слу­чай­ная встре­ча со ста­рой казач­кой Ири­ной Бун­то­вой, кото­рая пом­ни­ла Пуга­че­ва так же хоро­шо, как пом­нил Пуш­кин год и день сво­ей сва­дьбы. Она дала поэту бога­тей­ший и досто­вер­ней­ший мате­ри­ал, кото­рый Пуш­кин потом пол­но­стью исполь­зо­вал и в «Исто­рии Пуга­че­ва» и в «Капи­танской доч­ке».

В Бёр­де Пуш­кин и Даль про­бы­ли до вече­ра. Сопро­вож­да­е­мые ата­ма­ном ста­ни­цы Гре­бен­щи­ко­вым и куп­цом Кай­да­ло­вым, ста­ры­ми и моло­ды­ми каза­ка­ми и казач­ка­ми они осмот­ре­ли Бёрд­скую сло­бо­ду, побы­ва­ли в золо­той пала­те, в доме Бун­то­вой, на пло­ща­ди, полю­бо­ва­лись пер­во­здан­ной кра­со­той Сак­ма­ры и ее уре­мой, где и дубы, и ясе­ни, а оль­хи, и ряби­на, и все это пере­пле­те­но гир­лян­да­ми хме­ля, чащоб­ное, непро­лаз­ное. Смот­ре­ли лихие казац­кие пляс­ки, слу­ша­ли ста­рин­ные казац­кие пес­ни, а отстав­ной казак Бес­кру­чин­нов рас­ска­зал им любо­пыт­ную леген­ду о про­ис­хож­де­нии назва­ния сло­бо­ды. Кста­ти, эту леген­ду я запи­сал уже в 1930 году там же, в Бёр­де. Любо­пыт­но, что рас­ска­зал мне её дедуш­ка Нико­лай Алек­сан­дро­вич Бун­тов.

При­ме­ча­ние Берд­ской сло­бо­ды: В ста­тье Круг­ля­шо­ва В. П. «По сле­дам А. С. Пуш­ки­на», при­во­дит­ся рас­сказ Нико­лая Алек­сан­дро­ви­ча Бун­то­ва, запи­сан­ный Миха­и­лом Васи­лье­ви­чем.

"Рабо­та в Бер­дах нача­лась со встре­чи с инте­рес­ным инфор­ман­том, мест­ным кра­е­ве­дом М. В. Ливен­цо­вым, 1911 г. рож­де­ния. М. В. Ливен­цов — совре­мен­ный зна­ток пре­да­ний рода казач­ки И. А. Бун­то­вой, у кото­рой оста­нав­ли­вал­ся и от кото­рой запи­сы­вал пре­да­ния А. С. Пуш­кин. Внук И. А. Бун­то­вой — Н. А. Бун­тов рас­ска­зы­вал Ливен­цо­ву в 1930‑х годах о пре­бы­ва­нии Пуш­ки­на в Бер­дах:

«А поче­му Бер­ды? Види­мо от сло­ва бер­дыш: как бер­дыш в руках каза­ка, так и Берд­ская сло­бо­да в руках наше­го госу­дар­ства?»— спра­ши­вал Пуш­кин. Но отстав­ной казак Бес­кру­чи­нов воз­ра­зил, что нет, не от сло­ва бер­дыш, а от кир­гиз­ско­го сло­ва «бер­дым». А было это в ста­рые вре­ме­на, когда каза­кам при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся от кир­ги­зов. Напа­ли одна­жды кир­ги­зы на кре­пость, да поби­ты были. Побе­жа­ли они в степь с кри­ком: «Ай, бер­дым, ай, бер­дым!» С тех пор и пошло — бер­дым, Бер­ды…»".

Бун­то­вы — потом­ки извест­ной Бун­ти­хи — и посей­час живут у нас на ули­це Гастел­ло, на ее крас­ной сто­роне (прим. Берд­ской сло­бо­ды: фаса­дом к солн­цу), в шатро­вом доме под желе­зом, доволь­но проч­ном и высо­ком, хотя дом этот сруб­лен был еще до дедуш­ки. Дедуш­ке и само­му тогда (в 1930 году) было уже нема­ло лет, одна­ко не суту­лил­ся, бади­ком (прим. Берд­ской сло­бо­ды: пал­кой, тро­стью, посо­хом) отро­дясь не поль­зо­вал­ся. А на народ выхо­дил все­гда сте­пен­ный, пря­мой, высо­кий.

До рево­лю­ции и после Нико­лай Алек­сан­дро­вич ходил в поче­те. Пото­му что был он хоро­шо гра­мо­тен, зани­мал­ся чте­ни­ем вся­ких книг, водил­ся с обра­зо­ван­ны­ми, и как было (хотя бы и ста­ро­му, не гово­ря уж о моло­дых) не снять перед таким чело­ве­ком папа­ху и не погу­та­рить с ним. Но дедуш­ка (сто­ял ли он в наро­де иль на кры­леч­ке отды­хал) все боль­ше слу­шал, а сам гово­рил мало, сло­ва рас­хо­до­вал ску­по, буд­то они у него чуть ли не по руб­лю сереб­ром каж­дое само­му себе обхо­ди­лось. Вот и эту леген­ду он не сра­зу рас­ска­зал, а толь­ко когда вполне удо­сто­ве­рил­ся, что не ради празд­ной заба­вы выспра­ши­ваю и запи­сы­ваю я все то, что отно­сит­ся к исто­рии нашей зна­ме­ни­той Бёрд­ской сло­бо­ды…

Уез­жа­ли Пуш­кин и Даль из Бёр­ды в тот же день, 19 сен­тяб­ря, позд­но. Про­во­жа­ли их за воро­та и даль­ше, за рога­ти­ны. Пуш­кин покло­нил­ся каза­кам, а Ирине Афа­на­сьевне пода­рил золо­той чер­во­нец, то есть столь­ко, сколь­ко ата­ма­ну за год его служ­бы пола­га­лось. Ста­рый Бес­кру­чин­нов, уви­дя это, не выдер­жал и ужас­нул­ся:

— И надо ж! Тра­тить столь­ко золо­та! Ска­кать такую дали­щу! Из-за Пуга­ча!?

Пуш­кин посу­ро­вел. И, взвол­но­ван­ный, ска­зал Бес­кру­чин­но­ву:

— Гор­дить­ся сла­вою сво­их пред­ков не толь­ко мож­но, но и долж­но. Не ува­жать оной есть постыд­ное мало­ду­шие.

4

На сним­ке: Митинг в селе Бер­ды, Чка­лов­ско­го рай­о­на, посвя­щен­ный откры­тию памят­ни­ка А.С. Пуш­ки­ну, состо­яв­ший­ся 5 июня 1949 года. На три­буне ста­рей­ший кол­хоз­ник сель­хоз­ар­те­ли «Ленин­ский луч» И.М. Ива­нов. Фото: В. Лаш­ма­нов. Источ­ник: Источ­ник: «Митинг в Бер­дах», «Чка­лов­ская ком­му­на» №110, — 7 июня 1949, стр. 2

… 6 июня 1949 года (прим. Берд­ской сло­бо­ды: митинг состо­ял­ся не 6, а 5 июня 1949 года) в Бёр­де было люд­но. Здесь, в этот день и в этот год, вели­ко­му рус­ско­му поэту Алек­сан­дру Сер­ге­е­ви­чу Пуш­ки­ну к 150-летию со дня его рож­де­ния и в озна­ме­но­ва­ние его пре­бы­ва­ния в Бёрд­ской сло­бо­де был открыт памят­ник, состо­я­лись тор­же­ства, народ­ные гуля­нья, и в памя­ти людей еще раз (уже в кото­рый раз!) вос­крес­ли доро­гие серд­цу каж­до­го жите­ля наше­го посел­ка и серд­цу каж­до­го совет­ско­го чело­ве­ка, нетлен­ные стра­ни­цы исто­рии…

Источ­ник: М. Ливин­цов, «Пуш­кин в Бёр­де» —  Урал. – 1970. — №5. – стр. 120–123