Текст, взятый из , рассказывает об оренбургской жизни при губернаторе Петре Кирилловиче Эссене (1817–1830).
Примечание «Бердской слободы»: Авторский текст оставлен без изменений, старая (дореволюционная) орфография приведена к современному виду.
*****
На место князя Волконского губернатором в Оренбург назначен был генерал-лейтенант, а потом вскоре произведенный в полные генералы, Петр Кириллович Эссен.
Карьера его, как генерала, составилась случайно. Служил он в Гатчинском, т.е. лейб-гвардии Павловском, полку, где все офицеры были лично известны Павлу I, который, полагаясь на их верность, неимоверно быстро выдвигал их зачастую и оригинальным образом.
Встретив Эссена на дороге, идущим или едущим в Гатчину, государь посадил его в свою карету и, разговаривая с ним, за умные ответы пожаловал в чин капитана, а через час, когда высадил его из кареты, в полковники, а потом очень скоро в генерал-майоры.
Удалившись в 1891 году от дел служебных, Иван Васильевич продолжал другое не менее полезное дело: он приступил к составлению биографических указаний о бывших главных начальниках Оренбургского края, частью на основании личных воспоминаний, частью на основании рассказов достоверных лиц, сведений из дел и других источников. Состоя с 1899 года членом Оренбургской ученой архивной комиссии, принимал живое участие при обсуждении докладов, читаемых на заседании комиссии, являясь как бы живою летописью прошлого Оренбургского края.
Говорили об этом служившие при Эссене, и это весьма вероятно и согласно с характером Павла I. Он в три или четыре года простого лейтенанта Кушелева довел до адмирала с титулом графа, наградил крестьянами и женил на племянниц канцлера Безбородко, и от него пошла фамилия Кушелевых-Безбородко.
Это я слышал, когда молодой кавалергардский офицер граф Кушелев-Безбородко был в 1855 году в Оренбурге на вечере, который для него устроил в Зауральной роще князь Чингиз, сын хана внутренней орды. Я был в числе немногих его гостей.
Эссен быль невысокого происхождения. К нему приехал в Оренбург его двоюродный брат, мелкий чиновник, Иван Егорович Эссен, которого брат генерал определил на службу в Оренбургскую пограничную комиссию. Откуда получал он жалованье, но самой службы не нес, завел себе на Сырте в казачьих владениях хутора, занимался скотоводством, имел одну или две семьи крестьян; скуп был до невероятности.
В дорогое время, когда яйца, масло и молоко были дороги, требовал с хутора присылки всех этих продуктов на продажу в Оренбург и не позволял себе есть ничего, что можно было продать. Лошадей из своего табуна продавал в долг ямщикам, привозившим сюда товары, лишь бы дали подороже, но деньги, кажется, редко получал: ямщик, купивший лошадь, уже не приезжал в Оренбург.
У брата своего на кухне требовал, чтобы все оставшиеся куски и корки хлеба сберегались и отдавались ему; ими он кормил телят и коров. Крестьянам запрещал приезжать в Оренбург на лошади, да и сам за 40 верст ходил пешком. Конечно, крестьяне не слушали его, приезжали на лошади, оставляли телегу под Соболевою горою (прим. И.С. Шукшницева: Соболевой горой называется левый высокой берег долины Сакмары, в котором прорыт съезд к мосту на этой реке. От Оренбурга в 7 верстах), а сами шли до города пешие и также возвращались, а потом далее ехали на телеге.
Когда этот Эссен умер, то брат похоронил его за свой счет; жил он одиноко и после смерти квартирные хозяева обобрали его.
Управление генерала Эссена, продолжавшееся более 10 лет, не было ознаменовано никакими реформами, которые хотя и были проектированы, но высшим начальством не приняты. При нем открыто в 1825 году Неплюевское военное училище (ныне Неплюевский кадетский корпус) с комплектом в 80 человек, но мысль об учреждении такого заведения была заявлена далеко раньше, и все дело останавливалось за недостатком денежных средств.
Другими важным историческим событием было посещение города Оренбурга государем императором Александром I, который приехал сюда из Уфы и на память о своем посещении освободил город от воинского постоя.
По поводу этого поставлен был от города памятник около городской думы, где ныне водоразборная будка. Генерал Обручев перенес его на настоящее видное место в начале Николаевской улицы, на берегу реки Урала. Перовскому, вступившему во второй раз в управление краем, не понравилось это, он хотел перенести памятник на старое место, но узнав, что перенос сделан с высочайшего соизволения, отказался от своего намерения.
Государь, посещая острог, в числе арестантов нашел одного человека без имени, привезенного в Оренбург для содержания в тюрьме впредь до особого повеления; имя и звание его не было означено, а велено считать его под № и содержать в одиночном заключении. Он был помещен в тесной коморке, где ему нельзя было стоять во весь рост, и спать мог, сгибая ноги; он сидел нисколько лет, и по повелению государя был освобожден. Об этом была статья в «Оренбургском листке» в половине 80‑х годов.
Генерал Эссен предполагал сформировать из башкир несколько конных полков по образцу двух тептярских; но мера эта не осуществилась как но политическим, так и но экономическим причинам.
Из дел генерал губернаторской канцелярии видно, что башкиры, узнав о таком предположении, подавали всеподаннейшие прошения государю императору, высказывая прямо свое нежелание служить в регулярных полках, считая вместе с тем за собою право нести службу в установившемся временем порядке, т.е. общую очередную для каждого и в национальной одежде.
Экономическая причины были — неимение в казне денег, а политическая — возможность в народе бунта, если обложить народ особым сбором, от которого башкиры всячески старались оградить себя, по магометанской религии считаемого, как окуп головы каждого вольного человека и приравнение к рабскому положению.
Внутренняя жизнь губернии во всех сословиях текла при взяточничестве чиновников, общем правонарушении, устранить которое по тогдашнему времени не было возможности.
Шайки разбойников из бродяг всякого рода, а более из башкир, недовольных вводимыми порядками, не составляли исключения. Появлению таких хищников способствовали громадные в то время у башкир леса, большие пространства пустых мест и сплошное инородческое магометанское население в уездах Стерлитамакском, Оренбургском и частично в Троицком и Уфимском. У местных жителей разбойники находили приют, и всегда были ими скрываемы.
В Троицком уезде кантонный начальник Утявов сам принимал участие и покровительствовал образовавшейся шайке, грабившей проезжавших по тракту на ярмарки сибирских купцов; был судим за это и, кажется, сослан в Сибирь или умерь, не дождавшись суда.
Утявов, вытребованный для суда в Оренбург, предвидел, что не воротится в дом, взял бывшие у него нисколько тысячи ассигнаций и зашил их в свой бешмет, простеганный ватою. Заболев, он поступил в госпиталь, где отобрали его собственную одежду, а дали казенную. При выходе из госпиталя Утявов увидел, что бешмет распороть и перешить снова, но деньги взяты. Виновным оказался служитель, заведовавший амуницией, у которого найдено было нисколько прошитых по краям ассигнаций; за это он был наказан, но жена, у которой при обыске найдено было нисколько тысяч ассигнаций, уже перемененных, гражданскими судом не признана виновною, и Утявов навсегда лишился своих денег.
После Утявова долгое время была шайка Папейки, беглого из тептярского полка унтер-офицера; она считала все для себя позволенными, т.е. грабеж, убийство и всякое насилие. Сам Папейка в одежде купца открыто являлся на базары. Башкиры знали его, но не думали указать или выдать его в руки начальства. Он был пойман в 30‑х годах при графе Перовском и, наказанный по суду телесно сослан в Сибирь.
Через несколько времени явился столь же смелый башкир Баишка, но это относится уже к 40‑м годам, когда его словил Верхнеуральский исправник Скарятинов, получивший нисколько ружейных ран и награжденный за это орденом св. Владимира 4 степени.
Мелкие разбойничьи партии не обращали ничьего внимания, и генерал Обручев в 1842 или 43 годах посылал Оренбургских казаков для преследования таких отважных витязей, грабивших даже под самым Стерлитамаком. Мера эта не была одобрена и он, получил замечание, что до него военные команды не употреблялись в подобных случаях, и он должен ограничиваться при преследовании дурных людей местным населением.
В киргизской степи баранты, угоны скота и разграбление караванов было обычным делом. Посылались военные отряды под начальством полковников Щеглова, Циолковского и других, но действия ограничивались разорением попадавшихся отрядам киргизских аулов, отогнанием скота. Батыры и джигиты успевали скрыться и снова начинали свое дело в другом месте.
Русские люди в большом количестве забирались в плен киргизами и продавались в рабство в Хиву и Бухару на всем протяжении линии и на Каспийском море, куда выезжали преимущественно крестьяне. Замечательным пленником был адъютант командующего Оренбургским войском есаул Падуров, взятый в плен во время проезда по делам службы между Татищевской и Переволоцкой крепостями.
Во время управления Эссена был послан в Бухару караван русских товаров, порученный Оренбургскому купцу Кандалову, под прикрытием казаков Уральского и Оренбургского войска. Караван, дойдя до Эмбы, был остановлен скопищем хивинцев и киргиз, брошен на месте и потом разграблен, а войска возвратились на линию. Казна, купившая товары, понесла убытки (прим. И.С. Шукшинцева: В библиотеке Архивной Комиссии хранится дневник Кандалова. Он напечатан в газете «Оренбургский Край» за 1893 год).
Генерал-Губернаторский дом. Преображенский собор. Главная гауптвахта. Набережная реки Урала
Начальником отряда быль полковник Циолковский, а главная причина возвращения войск состояла в том, что зимою, когда выступил караван, верблюды и лошади не находили подножного корма, а люди — довольствия, отпущенного по расчету обыкновенной караванной ходьбы.
Для охранения Оренбургской лиши выставлялась кордонная стража в значительном числе из башкир, ставропольских калмык и казаков, но вместе с тем существовало распоряжение преследовать хищников киргиз только по внутренней стороне, переезд за Урал для преследования строго воспрещался, но впоследствии дозволялось это не далее 5 верст в глубь степи.
В первом случае киргизы, угнав скот и пленив людей, спокойно останавливались на другом берегу реки, будучи вполне уверены, что погони не будет, а во втором — самих преследователей ловили киргизы из близких аулов, не участвовавшие в набеге, и привозили в крепости комендантам как воров, намеревающихся ограбить их, мирных жителей.
Вероятно, были и случаи наказания таких смельчаков со стороны начальства, погнавшихся за своим добром, которое они зорко ограждали в своих домах, не допуская пропуск киргиз.
В 20‑х годах был пущен слух в приволжских губерниях — Саратовской, Симбирской и смежных с ними за Волгою об особенно плодородных землях в степи, около Сыр-Дарьи, которая по народному убежденно имела не воду, а молоко, берега кисельные, рыба вынималась из реки руками, нужны были только ложки, чтобы есть кисель с молоком; никакой барщины там нет, а от царя — де есть дозволение переходить и селиться на Сыр-Дарье всем желающим.
При таком слухе все крепостное крестьянство тронулось со своих мест; тамошняя власть не могла ничего поделать; народ валил тысячами в Оренбург; нисколько казачьих полков из Оренбургских и Уральских казаков выставлены были по дороге возвращать переселенцев в прежние их места жительства. Несколько партий, однако ж добрались до Оренбурга, а доверчивые их товарищи из разговоров с простым народом убедились, что молочной реки с кисельными берегами нет.
В управление Эссена краем вкрались большие злоупотребления: в тептярские полки рекруты, сдаваемые прямо в полки, принимались без строгого осмотра — слабые, больные и с хроническими болезнями. За снисхождение давались взятки, — лошади были малоспособные к конному строю. Овса вовсе не давали, а деньги за него оставались в кармане полкового командира и растрачивались на веселую жизнь. Сено давалось сполна, но сотенные командиры тоже имели поползновение получить в свою пользу что-нибудь, и благодаря этому лошади содержались зимою на одной соломе, а весной, когда нужно было идти в Оренбург, много было паршивых лошадей.
При вступлении в город полк входил не в раз. Больные лошади одного полка заменялись здоровыми другого и даже из казачьей артиллерии, где лошади были казенные.
Генерал Эссен жил в казенном губернаторском доме на берегу Урала, около Преображенского собора, в котором помещался покойный император Александр I. На этом доме была прибита доска с надписью золотыми буквами о сем событии, которую я сам читал. Полагаю, что это было во второй половине 30‑х годов, когда я уже умел читать и когда мне позволяли уходить с товарищами так далеко.
Дом этот был сломан и построен новый для житья генерал-губернаторов в 1840 годах, а с 1885 года, занят казенною палатою.
Эссен жил в Оренбурге одиноким и давал в торжественные дни обеды, на которые приглашались выдающиеся по своему служебному значение лица. На обеды его в простые дни приглашались ежедневно назначавшееся к нему ординарцами офицеры, что соблюдалось и при его преемниках, но при Перовском этого не было, и самые офицеры не наряжались.
Но рассказам Эссен не пользовался особым уважением в Петербурге, и влияние его не было заметно. Награды по его представлениям давались редко; у военных шло повышение в установленном порядке. В Оренбургском казачьем войске число штаб-офицеров дошло до двух человек, присутствующих в войсковой канцелярии, а командирами непременного полка для того, чтобы представление Эссена было в благоприятном смысле разрешено, собирались складочные деньги и посылались в Петербург через известное лицо.
Образованных офицеров и чиновников было мало; в число первых входили светски —воспитанные люди, занимавшие места адъютантов, но делом не занимавшееся. Письмоводство лежало на военных писарях и казачьих урядниках, вытребованных для письменных занятий из войска под наблюдением дежурного штаб-офицера и начальника штаба, да и на этих должностях были не всегда соответствующие своему назначению лица, как например, генерал Мистров, долгое время служивший бригадным командиром и живший в казачьей станице, по тогдашнему крепости; дежурный штаб-офицер майор Матерн, которого устранил от должности генерал Перовский, приказавший ему написать у себя в кабинете экстренную бумагу, составить которую он не мог.
Не лучше чиновники были и в губернаторской канцелярии. За исключением правителя и секретаря прочие все малограмотные и не всегда трезвые, о чем можно судить по следующему. Несколько человек этих господ, порядочно подвыпив в трактире, вздумали идти гурьбой на вечерки забавляться с собравшимися там девками, но хозяин, зная их, не пустил, ворота запер запором. Дом был недалеко от крепостного вала, на котором стояло артиллерийское орудие. Толпа чиновников столкнула его вниз, прикатила к дому и, двигая взад и вперед, ударяла в ворота, который не выдержали и упали, — толпа вошла в дом к общему ужасу бывших там женщин.
Доложено было Эссену о буйстве его чиновников. Он потребовал всех к себе. Идя к губернатору, некоторые говорили, что верно всех накажут палками, а один татарин сказал, что 100 палок для него ничего, лишь бы больше не пришлось получить. Это мне говорил бывший в числе участников титулярный советник Василий Николаевич Астафьев, умерший в конце 50‑х годов.
Этот же Астафьев говорил мне, что служа в канцелярии губернатора по пограничному отделению, вверенному военному офицеру Герману, пришел к нему по делу, и тот, требуя от него какую-то бумагу и не получая, пошел за саблей, стоявшей несколько дальше, грозя изрубить Астафьева. Этот же тотчас выбежал на двор, который был обширен. Герман за ним вдогонку с обнаженной саблей. Бегая достаточно, Герман устал и споткнулся. Пользуясь этим благоприятным случаем, Астафьев вбежал в комнату, дверь запер на крючок и спросил лакея, куда положил его барин принесенную им утром бумагу. Тот нашел ее и подал. Астафьев, отперев дверь, отдал бумагу Герману, а тот сказал «Счастлив, что не попался: изрубил бы тебя саблей».
Конечно, у Эссена были способные и достойные помощники, которым вручались важные дела. Таков был инженерный штаб-офицер Генс, который обратил на себя внимание и при этом губернаторе получил место председателя Оренбургской пограничной комиссии, на каком месте был дотоле Оренбургский комендант, генерал, вовсе не подготовленный к такому назначению.
В крае по наружности было спокойно, но возмущения в степи не прекращались. Туда часто высылались военные отряды казаков, башкир и частью пехотные солдаты. Под давлением силы все укладывалось мирно до времени. Внутри же губернии, особенно с Башкирии, разбои и грабежи происходили преимущественно в лесистых местах и по большим дорогам, о чем мною было сказано выше. Такова картина Оренбургского края в 20‑х годах.
Гражданские власти не действовали, далее высшие лица не гнушались взятками.
Мне говорил чиновник Шипковский, что бывший земский исправник князь Давлеткильдеев (из татар), по отрешении от должности, в торжественный день в губернском городе Уфе нанял толпу пьяных мужиков с ломами и повел к дому губернатора Дебу, намереваясь разломать в доме фундамент. На вопрос полицеймейстера, что он делает, ответил, что желает выломать фундамент, который сделан на его деньги, данные во взятку губернатору.
Тот же исправник, служа в Стерлитамакском уезде, открыто всем говорил, что тот плохой исправник, который не соберет в год 12 пудов серебра.
От военного губернатора ему было предписано избрать на общем собрании башкир уезда кантонного начальника. Конечно, в желающих не было недостатка.
Выбирали трех лиц: Ибрагимова, Каипова и Акчулпанова.
Давлеткильдеев, не обижая никого, поровну взял с каждого по 3 тысячи рублей, каждого уверял и обещал, а бывшие при нем земские чины выпили 12 ведер одной французской водки в пунше. Кончив свое дело, исправник сказал кандидатам, чтобы ехали в Оренбург, так как дело в руках губернатора Эссена и его чиновников. Утвержден был Ибрагимов, а у остальных деньги пропали. Давлеткильдеев сказал, что плохо хлопотали и потому не успели, а на самом деле избрание решалось числом шаров, чего простаки не понимали.
Кроме всего изложенного, в соседней Пермской губернии грабежи и разбои были от каторжных и беглых из Сибири, скрывавшихся в горных заводах, соседственных с Оренбургскою губернией, в которых все заводское население и сами владельцы были раскольники.
Военный губернатор Эссен имел Высочайшее повеление обозреть эти заводы, и когда он приехал на пермские частные заводы, владельцы и управляющее их затруднявшиеся скрыть каторжных, спускали их живыми в доменные печи. Выходил один металл, а от людей исчезали всякие признаки.
Перед 12‑м годом заводчик Демидов, живя за границей и зная о намерениях Наполеона, который при удаче желал уничтожить крепостное право, продал свои Кыштымские заводы с несколькими тысячами крестьян и 700 т. десятин земли купцу раскольнику Расторгуеву за 500 т. руб. ассигнациями и последний сделался владельцем громадного имения и теперь находящегося в руках его потомства.
Генерал Эссен держался нового направления и Александровских начал, с подкладкою Павловских требований. Был довольно строг, желал поднять военную часть на современное состояние. Башкиры и все казаки носили простую одежду, формы не существовало. Эссен старался ввести ее. Требование его в отношении форменной одежды было особенно строго к Оренбургскому войску. Жившие в Форштадте казаки считались на действительной службе, получали казенное довольствие, а офицеры жалованье в мизерном размере: хорунжий 17 рублей, сотник 22 рубля, есаул 28 рублей в год на нынешние деньги.
Эссен обязывал офицеров и по своим делам ходить в форме, и в этом отношении требование доходило до комичного. Один офицер купил тушу баранины и нес покупку сам. Встретился ему Эссен. Нужно отдать ему честь. Офицер сталь во фронт, одною рукою держал под козырек, а другою — рядом поставленную тушу баранины, которая как будто тоже отдает генералу честь. После этого случая требование формы нисколько убавилось.
Во время Эссена из войск Оренбургского края составился отдельный Оренбургский корпус, и он носил звание корпусного командира. Ежедневно к нему посылались ординарцы от пехоты и от казаков конные офицеры, урядник или унтер-офицер и два рядовых; с конными Эссен выезжал, когда ехал куда верхом.
При нем были сформированы два конных полка из тептярей и конно-артиллерийская казачья бригада, в коих командиры и большая часть офицеров были местные помещики или регулярные офицеры.
На правах командира бригады тептярскими полками командовал чиновник особых поручений, полковник Щеглов; он же был начальником летней кордонной стражи из Оренбургских казаков, башкир и ставропольских калмык.
Командиры частей имели большие доходы от фуража и обмундирования нижних чинов, а Щеглов или распускал за деньги в дома башкир до срока, или часть их пребывала в городе, а показывалась на Бердянско-Куралинской линии, где полагалось казенное содержание; последнее выдавалось действительно стоявшим там в небольшом количестве, а на остальных деньги оставались в кармане Щеглова.
В летнее время лица эти вели широкую жизнь на Маячной горе в лагере, куда часто приезжал Эссен со свитой. Песни, музыка, вино лилось рекою, ужины были великолепные. В особенности уменьем пожить и угостить отличались командире 1‑го тептярского полка полковник Окунев и полковник Щеглов. У обоих служил мой отец и часто вспоминала, былое: о Щеглове всегда говорил, что для него был он отец, а для других хуже собаки: наказывал, башкир бесчеловечно. Если они усматривали издалека, что идет Щеглов в лагерь, то руки просто опускались, ибо редкий оставался не наказанным.
При таких условиях, очевидно, не было недостатка в желающих заплатить 25 или 50 рублей, хорошо не помню, и уйти домой. Деньги брались открыто, в лагере на устройство летних бараков; конечно, часть попадала по назначению, но львиная доля оставалась в кармане у полковника.
О таких злоупотреблениях были доносы в Петербург. Приезжал в Оренбург флигель-адъютант Игнатьев, впоследствии Петербургский генерал-губернатор, но дела оставались в прежнем виде, до назначения Эссена на должность Петербургского военного губернатора.
В его управление в Оренбурге завелось тайное общество с политическою целью; оно было как бы отделением Петербургского общества, и основателем его был морской офицер Завалишин, сосланный на житье в Оренбург.
Целью Завалишина было основать такое общество, потом открыть его пред начальством и тем оправдать себя и возвратить себе прежнее положение. Так и случилось. Из молодых линейных батальонов и казачьих офицеров, едва ли понимавших что-нибудь в политических делах, образовался кружок, писались протоколы и пьяные подписывали, не зная и не понимая ничего, а потом возникло дело.
Руководитель Завалишин, как хорошо образованный и хорошей семьи, Эссеном быль представлен Государю. как человек, открывший существовавшее общество и сумевший отыскать необходимые для обвинения факты, но дело не выгорело; при следствии обнаружено, кто был руководителем, По решению верховного суда сослали в каторжную работу самого Завалишина, пехотного офицера Колесникова других в Сибирь, а казачьих двух офицеров, один Ветошников, в уважение их молодости и чистосердечного сознания, что они ничего не понимали, что подписывали, разжаловали и отдали в пехотные полки для службы солдатами.
Завалишин чрез нисколько лет был прощен и жил в Иркутске. Моряки, ехавшие на службу в восточную нашу флотилию, считали долгом явиться на поклон к Завалишину, в чем их благомыслящее люди укоряли. Добавлю, что современники событию говорили, что в бумагах общества найдены были приготовленные предписания башкирским кантонным начальникам о высылке в Оренбург нескольких полков с оружием под предлогом посылки в армию, причем подпись Эссена была прекрасно подделана. С прибытием полков полагали начать бунт против правительства и перебить своих начальников.
Другое крупнее уголовное дело при управлении Эссена было погребение женою своего законного мужа, богатого помещика Бугурусланского уезда. Усыпив его, жена положила в гроб и похоронила на кладбище. Подземные стоны несчастного были услышаны проходившими людьми и переданы куда следует. Вдова вышла или думала выйти за своего управляющего, с которым была в связи, и старый муж смотрел на все это сквозь пальцы, но влюбленным не доставало возможности законного соединения. Долго производилось дело, и большие деньги помогли потушить его. Говорили, что бывший правитель канцелярии губернатора Шамонин за свое содействие взял много и на эти деньги купил себе имение в 300 душ.
При Эссене состоял еще другой чиновник особых поручений, его бывший адъютант, полковник Циолковский. Он отдельной части не имел, а занят был по башкирским делам, и в 1834 году был назначен командующими башкирским войском и. женившись на дочери помещика Крашенинникова, оставался здесь до своей смерти. За последнее время Циолковские обеднели, а когда-то были богаты, гостеприимны, в особенности сам старик, который, как поляк, покровительствовал ссылавшимся сюда полякам.
Был еще один военный офицер Герман, занимавшийся при Эссене дипломатическими делами по сношениям с Хивинским ханом и Бухарским эмиром. Этот был какой-то сумасброд, любитель женщин и безобразник по этой части. Простых женщин он останавливал на улице, открыто обнимал и целовал. Циник высшей руки, он в одно время диктовал писарю какую-либо важную бумагу, курил трубку и безобразничал. Но, говорят, в обществе был человек любезный, и в него влюбилась дочь сенатора Мансурова, девица зрелых лет, поехала за ним в погоню, когда он уезжал из Оренбурга, но не добившись ничего, умерла в начале 1846 года девою.
Про этого Германа говорили, что на почтовой станции в ожидании лошадей спали в одной комнате Герман, проезжавшая барыня и священник. Ночью Герман подошел к барыне с неблагонамеренной целью; та дала ему пощечину. Чтобы отклонить от себя подозрение, Герман отпустил тяжеловесную плюху попу. Тот проснулся и говорит: «Кто это дерется?» Дама отвечает: «Мало еще, надо бы больше». Герман перевертывается на своем диване и ворчит: «Что за шум, не дают и поспать!».
До прибытия генерала Эссена город Оренбург существовал уже 70 лет, и в управление его, длившееся более 10 лет, общественного дома для собраний интеллигенции не было.
Чиновный класс собирался у своих начальников по большим праздникам, а семейно проводили время более значительные в помещениях частных лиц, но и последних было мало.
В летнее время для народных гуляний была Зауральная роща, против города, между Уралом и Старицей.
Эссен первый из начальников обратил вниманье на благоустройство ее: построил беседки для гуляющих, проложил дорожки как по Уралу и Старице, так и поперечные, они выходили к одной из беседок. Дорожки утрамбовывались и усыпались песком, и роща всегда содержалась в опрятном виде. Работы исполнялись присылаемыми на летнее время башкирами, как на службу; наблюдение лежало на уряднике и нескольких казаках.
Летом в праздники в рощу посылалась музыка и песенники из казаков и солдат. В торжественные царские дни устраивались фейерверки. Существовал бесплатный переезд на пароме через реку из города в рощу и обратно, но простонародье не перевозилось, а желающим не воспрещалось гулять в роще, но должны были ходить через мост, где таковой и теперь существует, а гуляющие располагались далее середины рощи, против аллеи теперешнего общества садоводства. К отъезду Эссена построена была каменная беседка на площадке за рукавом старицы, где она оставалась долгое время и лишь в 1890‑х годах перевезена в сквер против городской думы. Из этой беседки уехал Эссен после прощальной хлеба-соли.
При князе Волконском и Эссене в Оренбурге едва ли кто жил из богатых помещиков, кроме Тимашевых. Из последних Егор Николаевич был командующим Оренбургским казачьим войском и правил в этой должности в трудное для него время, когда богатые его имения были распущены и находились под опекой.
Мансуровых было две — одна девица, а другая вдова Габбе, о которой сказано выше, брат их, Николай Александрович Мансуров, служил в Петербурге.
Далее богатых купцов еще не было. Первым считался Осоргин, скоро разорившийся; иногородние — Пичугин, Веснин и Дюков жили здесь наездом, предпочитая свою родину — г. Ростов Ярославской губернии; — почему общественной жизни в Оренбурге не существовало, собраний не было, жили семейно по родству и по знакомству, и если собирались представители, то в большие праздники у губернатора. Он быль первым лицом по значении и по средствам жизни, а за ним выделялись винные откупщики — Еникуцев, Звенигородский, а уже после Горячев.
Относительно благоустройства города генерал Эссен требовал, чтобы около каждого дома был палисадник и в нем насажены деревья. Домовладельцы, побуждаемые полицией, сажали деревья и огораживали их палисадниками, а в более глухих улицах допускались из плетня. Казенные дома были обсажены лучшими деревьями. На Большой или нынешней Николаевской улице насадка была по обеим сторонам, и улица эта представляла аллею; поливка была постоянно аккуратная и деревья быстро разрастались; замечательные по высоте деревья были по гостинодворской стороне у домов дивизионного и бригадного командиров, дома нынешнего 2‑го корпуса и у дома Тимашева, ныне Ладыгина. Тут деревья оставались до последнего времени и срублены при перестройке домов, как мешавшие работе. При доме киргизской школы, кажется, и теперь имеются два или три дерева посадки того времени.
В прочих местах палисадники с деревьями первое время содержались исправно, но вследствие сухости воздуха, сильных жаров, а зимою морозов, затруднительности поливки, для которой воду нужно было привозить из Урала, деревья сохли и уничтожались. Я по садил около своего дома, по Петропавловской улице, несколько берез, который принялись и росли до 1840 года, а в этом году раннею весною погибли вследствие повреждения корней морозами.
По Николаевской улице во всю ее длину был выложен тротуар, следы которого сохранились против дома киргизской школы, прежде занимаемом Оренбургской пограничной комиссией, и против дома купца Оглодкова, а прежде генерал губернаторского.
Где жили первые губернаторы, не слыхал. О князе Волконском говорили, что дом, занимаемый им, был на месте нынешней женской гимназии, а прежде Неплюевского училища, около Троицкой церкви. Здесь был центр города; площадь, начиная от казенного дома, выходившего на нее со скверами (ныне собачий садик), простиралась до дома Исакова. Существующие тут дома явились на моей памяти.
Место это представляло одно удобство для главного начальника края — положение в центре города. Неудобства были: близость базара, где всегда шум, и постоянная пыль. В этом отношении место на возвышенном берегу реки, где воздух чище и нет вовсе шума, было предпочтено, и туда перешел в конце своего управления князь Волконский. Правитель его канцелярии, Ермолаев, на другой сторон, бок о бок с ним. Тут жил Эссен, и останавливался государь Александр I, но в 1835 году тут были уже развалины, а потому граф Сухтелен избрал частный дом Тимашева, барски построенный, а сам хозяин, избранный губернским предводителем дворянства, уехал в Уфу. В этом же доме проживал во время первого управления граф Перовский.
Оренбург до 1830 года, когда я стал понимать окружавшее меня, представлял из себя крепость, обнесенную земляным валом, составлявшим девятибастионный фронт, по всей линии в частях, примыкающих к Уралу, эскарпы и контр-эскарпы были насыпные из земли и обложены дерном. Бастионы, примыкавшие к въездным воротам (которых было четверо: Сакмарские, Орские, Чернореченские и Водяные), сложены были из тесаного местного красного камня, но не все сплошь, а только в выходящих углах и контр-эскарпы куртин. А последние, как хорошо защищенным перекрестными огнем, были земляные. Около Сакмарских ворот, за нынешней Николаевскою улицей и кладбищем, против двух бастионов были устроены параллельно им равелины, которые носили в народе название старого или маленького вала.
От Водяных ворот, по нынешней Водяной улице, поворотом к Уралу вал был каменный, не толще 1/2—2 аршин и по свойству возвышающейся здесь местности приспособлен был для ружейной обороны. Этот вал, где он по необходимости возвышался в уровень с другими бастионами, поддерживался изнутри контр-форсами, сделанными тоже из камня. По линии бастионов, от Орских до Чернореченских ворот, стояли во входящих углах крепостные пушки на лафетах, полагаю, не более полупудового калибра.
Вот все вооружение Оренбурга со времени его основания до половины 30‑х годов, а в это время бывший корпусный командир Перовский признал необходимыми, усилить оборону устройством оборонительных казарм, имеющих окна, обращенный к Форштадту, узкие, в виде бойниц, для ружейной обороны, а впереди их ров, который был по всей лиши бастионов одинаковой ширины и глубины и по тогдашним фортификационным правилам с крутою обрезкой краев наружной стороны.
Постоянный гарнизон составляли два линейных пехотных батальона, две роты крепостной гарнизонной артиллерии, военно-рабочая инженерная рота и крепостные арестанты, употреблявшиеся на работы по военному ведомству.
В летнее время, с 15 мая, на усиление войск приходили один тептярский конный полк, имевшей зимние квартиры в Стерлитамаке, две конные батареи Оренбургского казачьего войска в 12-ти орудийном составе, особый команды в несколько сотен Оренбургских казаков, Ставропольских калмык, башкир, мещеряков. Число последних доходило иногда до нескольких тысяч человек, и они употреблялись преимущественно для казенных работ при возведении новых и исправлении старых зданий.
Войска, имевшие назначением охрану — конная артиллерия, тептярский полк, казаки и частью башкиры, располагались лагерем на Маячной горе в бараках. Последние у артиллеристов и тептярей были лучше, чем у казаков и башкир, имевших плетневые бараки, впоследствии замененные деревянными.
От покойного отца моего я слышал, что при этом работали башкиры, и они же дали деньги на покупку леса и другого материала. Причина этого явления заключалась в том, что башкиры, внесшие 50 рублей, освобождались от службы и уходили домой.
Рабочие команды башкир, за неимением места на Маяке, размещались за Уралом по берегу Старицы в землянках, а немногие в плетневых мазанках.
Вступление летних войск в город каждый раз было полными церемониалом. Через Сакмарские ворота по Николаевской улице тептяри и артиллеристы вступали с музыкою, за ними казаки, Ставропольские калмыки и башкиры; последние в национальных костюмах; в длинных кафтанах и остроконечных войлочных шапках или колпаках, имевших с боков красные отвороты из кумача.
Войска, пройдя город, в Водяные ворота выходили из города и размещались в вышеуказанных местах.
К составу приходивших летом войск относились казаки Оренбургского войска непременного тысячного полка, жившие в казачьем Форштадте, в отрядах Бердском, Каменно-Озерном и Неженском, а впоследствии выселенные отсюда в Благословенный, Угольный (ныне Богуславский) и Григорьевский, но в лагери их никогда не выводили.
В полном объеме сказанное относится до времени назначения генерала Перовского военным губернатором и корпусным командиром.
Приведенный текст принадлежит Ивану Васильевичу Чернову (29.03.1825–15.10.1902), краеведу, благотворителю, отставному генерал-майору Оренбургского казачьего войска.
Конечно, у Эссена были способные и достойные помощники, которым вручались важные дела. Таков был инженерный штаб-офицер Генс, который обратил на себя внимание и при этом губернаторе получил место председателя Оренбургской пограничной комиссии, на каком месте был дотоле Оренбургский комендант, генерал, вовсе не подготовленный к такому назначению.
