Каким был Оренбург в дни приезда Пушкина, 1937

Пере­пе­чат­ка одно­имен­ной ста­тьи из газе­ты «Орен­бург­ская ком­му­на» от 10 фев­ра­ля 1937 года.

Вид горо­да Орен­бур­га, 1824, фраг­мент гра­вю­ры К. Афа­на­сье­ва с рисун­ка П.П. Сви­ньи­на

А.С. Пуш­кин был в Орен­бур­ге 18—20 сен­тяб­ря 1833 года (при­ме­ча­ние «Берд­ской сло­бо­ды»: ста­ро­го сти­ля), когда горо­ду уже испол­ни­лось око­ло ста лет со дня осно­ва­ния. Выстро­ен­ный, как коло­ни­за­тор­ский фор­пост цар­ско­го само­дер­жа­вия на юго-восто­ке Рос­сии, город хра­нил и при Пуш­кине все чер­ты воен­ной кре­по­сти и был полон вой­ска­ми. Неогра­ни­чен­ная власть воен­но­го гене­рал-губер­на­то­ра, огром­ная каторж­ная тюрь­ма, воен­ная гаупт­вах­та, по-ста­рин­но­му име­но­вав­ша­я­ся ордо­нанс-гауз, бата­льо­ны сирот-кан­то­ни­стов, в кото­рых «при­уго­тов­ля­лись на служ­бу цар­скую более тыся­чи вос­пи­тан­ни­ков», нако­нец, воен­ное учи­ли­ще, все это завер­ша­ло пол­но­ту кар­ти­ны.

Сохра­ни­лись опи­са­ния Орен­бур­га того вре­ме­ни, но все они состав­ле­ны или за несколь­ко лет до при­ез­да Пуш­ки­на, или после. Срав­ни­вая их, одна­ко, едва ли мож­но впасть в какую-либо ошиб­ку. Лицо горо­да изме­ня­лось крайне мед­лен­но, и раз­ни­ца в спи­са­ни­ях объ­яс­ня­ет­ся боль­ше той точ­кой зре­ния, кото­рой при­дер­жи­ва­лись их авто­ры.

Офи­ци­аль­ный лите­ра­тор нико­ла­ев­ской эпо­хи, изда­тель санкт-петер­бург­ско­го жур­на­ла «Оте­че­ствен­ные запис­ки» Павел Сви­ньин, напри­мер, в сво­ем «живо­пис­ном путе­ше­ствии» явно ста­ра­ет­ся наго­во­рить как мож­но боль­ше ком­пли­мен­тов орен­бург­ско­му началь­ству. Очерк его, «Кар­ти­на Орен­бур­га и его окрест­но­стей», напе­ча­тан­ный в № 99 жур­на­ла за 1828 год, так и начи­на­ет­ся самым без­за­стен­чи­вым вос­пе­ва­ни­ем во сла­ву губер­на­то­ра Эссе­на:

«Не ста­ну гово­рить о той при­ят­ной ошиб­ке, в кото­рую вве­ден я был, най­дя Орен­бург во всех отно­ше­ни­ях несрав­нен­но выше, пре­вос­ход­нее, чем я пред­став­лял его себе, — ска­жу толь­ко, что я встре­тил здесь, на краю кир­гиз­ской сте­пи, обще­ство людей самых обра­зо­ван­ных, луч­ше­го тона, обла­да­ю­щих отлич­ны­ми талан­та­ми, а пото­му про­во­дя­щих вре­мя как нель­зя при­ят­нее».

И далее:

«При въез­де в город при­ят­но видеть точ­ную пра­виль­ность квар­та­лов и улиц, чисто­ту сих послед­них, кото­рые по сухо­сти грун­та вме­сто мосто­вых усы­па­ны толь­ко пес­ком»…

Зато дру­гую пози­цию зани­ма­ет в оцен­ке при­вле­ка­тель­но­сти горо­да уче­ный путе­ше­ствен­ник немец Бази­нер, посе­тив­ший город в 1842 году:

«Улиц моще­ных не было, пыль сто­я­ла туча­ми», — сооб­ща­ет этот, менее при­страст­ный сви­де­тель, рас­ска­зы­вая, что в Орен­бур­ге боль­ше стра­да­ют от пыли, чем от гря­зи. Впро­чем, по его же сло­вам, и грязь в доста­точ­ной мере дава­ла себя чув­ство­вать. Базар­ная пло­щадь, напри­мер, ран­ней вес­ной и позд­ней осе­нью была недо­ступ­на для пеше­хо­дов, нося­щих евро­пей­скую обувь».

Полу­чив такое сви­де­тель­ство, мож­но с улыб­кой читать у П. Сви­ньи­на опи­са­ние даль­ней­ших досто­инств Орен­бур­га.

«В Орен­бур­ге есть пре­вос­ход­ное гуль­би­ще в лет­нюю пору. Это ста­ря роща, осе­ня­ю­щая под самым горо­дом про­ти­во­по­лож­ный ему низ­мен­ный берег. Три пря­мые аллеи, соеди­нен­ные мно­же­ством англий­ских доро­жек, раз­де­ля­ют ее на четы­ре части. Гуля­ю­щий в роще на каж­дом шагу встре­ча­ет что-либо при­ят­ное: здесь само­род­ный пруд, через кото­рый пере­ги­ба­ют­ся два кра­си­вые мости­ка, в раз­ных местах, под сенью ста­рых ив, осо­ко­рей и вязов, затей­ли­вые бесед­ки, дере­вян­ные ска­мей­ки и кана­пе для отдох­но­ве­ния».

В горо­де в это вре­мя насчи­ты­ва­лось 733 дома. Он был окру­жен валом, высо­той до 4 мет­ров, и рвом, глу­би­ной в 3,5 мет­ра. Чет­ве­ро ворот вели в город: Сак­мар­ские, Орские, Чер­но­ре­чен­ские и Ураль­ские. Глав­ная ули­ца назы­ва­лась Губерн­ской. Ее — един­ствен­ную — осве­ща­ли 16 керо­си­но­вых фона­рей.

Четы­ре учи­ли­ща — воен­ное, уезд­ное, при­ход­ское, деви­чье — состав­ля­ли всю сеть народ­но­го про­све­ще­ния. Уча­щих­ся было 267 чело­век. Но пре­иму­ще­ству это — дети дво­рян, куп­цов, духо­вен­ства. О боль­ни­це даже Сви­ньин пишет, что

«хотя боль­ни­ца, сия (выстро­ен­ная из бре­вен, без шту­ка­тур­ки сна­ру­жи) и может по спра­вед­ли­во­сти назвать­ся огром­ною, но при всем том, про­стран­ство ее недо­ста­точ­но для поме­ще­ния мно­же­ства боль­ных, сооб­раз­но­го с коли­че­ством войск орен­бург­ско­го кор­пу­са».

Что ска­зать о мастер­ствах и худо­же­ствах Орен­бур­га? — вопро­ша­ет Сви­ньин даль­ше. И отве­ча­ет, что здесь могут сшить поря­доч­ную пару пла­тья, почи­нить часы, сде­лать мебель и эки­па­жи.

«Может быть спро­сят: кто зани­ма­ет­ся здесь рабо­тою эки­па­жей? Кто сии сто­ля­ры, куз­не­цы, маля­ры, рез­чи­ки и пр.? Отве­чаю: сол­да­ты».

Из «ману­фак­тур­ных» же заве­де­нии Сви­ньин ука­зы­ва­ет лишь на коже­вен­ные заво­ды, устро­ен­ные к Голу­би­ной сло­бод­ке (позд­нее Ста­рой), рас­по­ло­жен­ной за чер­той горо­да, как и Фор­штадт.

И Сви­ньин, и Бази­нер отме­ча­ют мно­го­пле­мен­ность насе­ле­ния сло­бод­ки и раз­но­языч­ную тол­пу на Гости­ном дво­ре — город­ском шум­ном рын­ке.

«Раз­ли­чие язы­ков, одежд и обык­но­ве­ний» — пишет Сви­ньин, — пред­став­ля­ет ино­гда в сем горо­де весь­ма зани­ма­тель­ные кар­ти­ны. Слу­ча­ет­ся, что рядом с болт­ли­вым евре­ем видишь важ­но­го индий­ца; или, перед тол­пою диких кир­гиз-кай­са­ков — како­го-нибудь стран­ству­ю­ще­го евро­пей­ца, раз­ря­жен­ною по всем пра­ви­лам моды. Таким обра­зом, я встре­тил здесь Г. Фили­стри, раз­во­зив­ше­го свои Исто­ри­че­ские таб­ли­цы по лицу про­стран­ной Рос­сии».

Бази­нер так­же упо­ми­на­ет о том, что в Орен­бур­ге он встре­чал кро­ме рус­ских, татар и кир­гиз (каза­хов), баш­кир, бухар­цев, хивин­цев, кал­мы­ков, нем­цев-коло­ни­стов. поля­ков, сослан­ных сюда и даже фран­цу­зов и ита­льян­цев, остав­ших­ся от напо­лео­нов­ской армии.

Были и дру­гие ино­стран­цы. Сви­ньин, в част­но­сти, упо­ми­на­ет о суще­ство­ва­нии мис­си­о­нер­ско­го «дома Еван­ге­ли­че­ских шот­ланд­ских бра­тий, кото­рым кир­гиз­цы ска­за­ли, чтоб они впредь к ним не жало­ва­ли в степь, и даже сде­ла­ли им пре­умый вопрос: для чего мы к вам не ездим — хва­лить вашу веру?».

Пуш­кин во вре­мя сво­е­го крат­ко­вре­мен­но­го пре­бы­ва­ния (42—44 часа) вряд ли успел озна­ко­мить­ся со всем этим мно­го­об­раз­ным обли­ком Орен­бур­га. Сохра­нив­ши­е­ся сви­де­тель­ства гово­рят лишь о том, что он посе­тил в горо­де одно уезд­ное учи­ли­ще, не счи­тая мест, свя­зан­ных с Пуга­че­вым (Фор­штадт, Заураль­ная роща, Бер­ды).

Оста­нав­ли­вал­ся Пуш­кин вна­ча­ле в квар­ти­ре началь­ни­ка неплю­ев­ско­го воен­но­го учи­ли­ща Артю­хо­ва, кото­рый жил на том месте, где сей­час зда­ние Выс­шей ком­му­ни­сти­че­ской сель­ско­хо­зяй­ствен­ной шко­лы. Затем он ноче­вал на заго­род­ной даче губер­на­то­ра Перов­ско­го, отку­да и уехал в Уральск. Эта дача так­же не сохра­ни­лась. На месте ее сей­час дом, в .кото­ром поме­ща­ет­ся рай­со­вет Кага­но­ви­че­ско­го рай­о­на.

Памя­ти поэта. Мемо­ри­аль­ная дос­ка, уста­нов­лен­ная на доме №5 по про­ез­ду Ком­му­на­ров (Орен­бург). Фото. В. Ела­ги­на. На сним­ке: «вче­ра в 5 часов вече­ра состо­ял­ся митинг тру­дя­щих­ся Орен­бур­га, посвя­щен­ный уста­нов­ле­нию мемо­ри­аль­ной дос­ки на доме, где в 1833 году оста­нав­ли­вал­ся А.С. Пуш­кин». Источ­ник: «Орен­бург­ская ком­му­на» №34 (3009), 11 фев­ра­ля 1937 года.

Сего­дня, в сто­ле­тие со дня гибе­ли поэта, на этом доме укреп­ля­ет­ся мемо­ри­аль­ная дос­ка.