По следам Пушкина

Совет­ские фольк­ло­ри­сты орга­ни­зо­ва­ли в 20‑е годы повтор­ные экс­пе­ди­ции в опре­де­лен­ные мест­но­сти с целью полу­че­ния све­де­ний о фольк­лор­ной дина­ми­ке. Кон­крет­ные зада­чи этих поез­док преду­смат­ри­ва­ли соби­ра­ние про­из­ве­де­ний уст­но­го народ­но­го твор­че­ства раз­лич­ных жан­ров, и в ито­ге нау­ка ста­ла рас­по­ла­гать досто­вер­ны­ми сви­де­тель­ства­ми мно­го­сто­рон­не­го про­цес­са исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия фольк­ло­ра. Повтор­ные экс­пе­ди­ции ста­ли пло­до­твор­ной тра­ди­ци­ей нау­ки.

В 1979—1980 годах были пред­при­ня­ты Ураль­ским госу­дар­ствен­ным уни­вер­си­те­том фольк­лор­ные экс­пе­ди­ции «По сле­дам А. С. Пуш­ки­на». При­ве­зе­ны мате­ри­а­лы, цен­ные как для лите­ра­ту­ро­ве­де­ния (про­цесс скла­ды­ва­ния народ­ной био­гра­фии А. С. Пуш­ки­на), так и для фольк­ло­ри­сти­ки (вопрос о проч­но­сти тра­ди­ции пуга­чев­ско­го фольк­ло­ра в наши дни). Марш­рут экс­пе­ди­ций про­хо­дил через те насе­лен­ные пунк­ты, где про­ез­жал осе­нью 1833 года А. С. Пуш­кин: Орен­бург — Бер­ды — Тати­ще­во — Нижне-Озер­ная — Чес­но­ков­ка.

Путе­ше­ствие Пуш­ки­на в Орен­бург­ский край нашло отра­же­ние в про­из­ве­де­ни­ях орен­бург­ских поэтов и писа­те­лей, худож­ни­ков и скуль­пто­ров. Во мно­гих насе­лен­ных пунк­тах уста­нов­ле­ны памят­ни­ки вели­ко­му поэту.

Сохра­ни­лись мате­ри­аль­ные реа­лии пре­бы­ва­ния Пуш­ки­на в Орен­бур­жье — дома И. А. Бун­то­вой и К. Сит­ни­ко­ва. Боль­шой попу­ляр­но­стью поль­зу­ет­ся школь­ный музей А.С. Пуш­ки­на в Бер­дах. В экс­пе­ди­ции нас не остав­ля­ла мысль: все на этой зем­ле зна­чи­тель­но уже пото­му, что здесь сту­па­ла нога вели­ко­го поэта, и необ­хо­ди­мо сего­дня забо­тить­ся об отыс­ка­нии и запи­си все­го, что оста­лось еще в памя­ти наро­да.

Экс­пе­ди­ции име­ли опре­де­лен­ные цели:

1. Собрать фольк­лор­ные мате­ри­а­лы о пре­бы­ва­нии Пуш­ки­на в Орен­бур­жье.
2. Запи­сать пре­да­ния и леген­ды об Еме­льяне Пуга­че­ве.
3. Сопо­ста­вить пуш­кин­ские запи­си 1833 года с запи­ся­ми экс­пе­ди­ций УрГУ 1979—1980 годов с целью выяв­ле­ния сте­пе­ни проч­но­сти уст­ной тра­ди­ции в жан­рах неска­зоч­ной про­зы о Пуга­че­ве.

Пер­вая оста­нов­ка экс­пе­ди­ци­он­ной груп­пы — Бер­ды. Ныне это север­ный про­мыш­лен­ный при­го­род Орен­бур­га, рабо­чий посе­лок, а в про­шлом одно из каза­чьих посе­ле­ний в Диком поле, кре­пость над Яиком, а потом зна­ме­ни­тая Берд­ская сло­бо­да, в кото­рой была став­ка Пуга­че­ва во вре­мя оса­ды Орен­бур­га.

«В 1743 году Берд­ская сло­бо­да — три поряд­ка изб в линию — была постро­е­на как один из насе­лен­ных пунк­тов Орен­бург­ской­ли­нии кре­по­стей, окру­же­на рвом и обне­се­на дере­вян­ным запло­том. По ее углам сто­я­ли бата­реи, у ворот рога­ти­ны, на пло­ща­ди кабак и руб­ле­ная цер­ковь. Такой она, Берд­ская сло­бо­да, в 1774 году встре­ча­ла Пуга­че­ва, а в 1833 году при­ни­ма­ла Пуш­ки­на».

Рабо­та в Бер­дах нача­лась со встре­чи с инте­рес­ным инфор­ман­том, мест­ным кра­е­ве­дом М. В. Ливен­цо­вым, 1911 г. рожд. М. В. Ливен­цов — совре­мен­ный зна­ток пре­да­ний рода казач­ки И. А. Бун­то­вой, у кото­рой оста­нав­ли­вал­ся и от кото­рой запи­сы­вал пре­да­ния А. С. Пуш­кин. Внук И. А. Бун­то­вой — Н. А. Бун­тов рас­ска­зы­вал Ливен­цо­ву в 1930‑х годах о пре­бы­ва­нии Пуш­ки­на в Бер­дах:

«А поче­му Бер­ды? Види­мо от сло­ва бер­дыш: как бер­дыш в руках каза­ка, так и Берд­ская сло­бо­да в руках наше­го госу­дар­ства?»— спра­ши­вал Пуш­кин. Но отстав­ной казак Бес­кру­чи­нов воз­ра­зил, что нет, не от сло­ва бер­дыш, а от кир­гиз­ско­го сло­ва «бер­дым». А было это в ста­рые вре­ме­на, когда каза­кам при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся от кир­ги­зов. Напа­ли одна­жды кир­ги­зы на кре­пость, да поби­ты были. Побе­жа­ли они в степь с кри­ком: «Ай, бер­дым, ай, бер­дым!» С тех пор и пошло — бер­дым, Бер­ды…».

Нет осно­ва­ния утвер­ждать, что имен­но это пре­да­ние услы­шал Пуш­кин. Веро­ят­нее все­го, про­изо­шел харак­тер­ный для фольк­ло­ра про­цесс: тра­ди­ци­он­ное пре­да­ние при­кре­пи­лось к име­ни Пуш­ки­на. В Бер­дах при­шлось неод­но­крат­но слы­шать, что назва­ние Бер­ды имен­но от тех кир­гиз­ских вос­кли­ца­ний «бер­дым!».

Вто­рой инфор­мант тоже из рода Бун­то­вых — А. Н. Смоль­ни­ко­ва, 1912 г. рожд. Мате­ри­а­лы, запи­сан­ные от нее, вхо­дят в народ­ную био­гра­фию Пуш­ки­на:

«Нашей бабуш­ки пра­ба­буш­ка сиде­ла на крыль­це сво­е­го дома и Пуш­ки­ну про Пуга­че­ва рас­ска­зы­ва­ла. Вот эту пес­ню она ему пела:

На бере­гу сидит кра­сот­ка,
Пла­ток шел­ко­вый рас­ши­ва­ет.
Рабо­та чуд­ная такая,
А шел­ку ей не доста­ет».

В дан­ном слу­чае про­изо­шел ана­ло­гич­ный про­цесс. Пес­ня, извест­ная Анне Нико­ла­евне от ее род­ных по жен­ской линии, семей­ная по быто­ва­нию, вошла в состав семей­но­го, родо­во­го рас­ска­за о Пуш­кине.

В сво­их ком­мен­та­ри­ях к запи­сям «от ста­ру­хи в Бер­де» Пуш­кин пишет: «В Бер­де Пуга­чев был любим; его каза­ки нико­го не оби­жа­ли. Когда при­бе­жал он из Тати­ще­вой, то велел раз­бить боч­ки вина, сто­яв­шие у его избы, дабы дра­ки не учи­ни­лось».

Почти во всех пре­да­ни­ях, запи­сан­ных нами в Бер­дах, Пуга­чев высту­па­ет как бла­го­род­ный раз­бой­ник, гово­рит­ся о люб­ви к Пуга­че­ву.

«К Пуга­че­ву в Бер­де отно­си­лись хоро­шо. Каза­ки золо­тую пала­ту ему обо­ру­до­ва­ли. В услу­же­ние ему подо­бра­ли 25 деву­шек и 25 каза­ков охра­ны».

«Дом, где Бун­то­ва жила, был с крыль­цом. Ста­ру­ха Бун­то­ва под­нес­ла Пуга­че­ву пла­ток. Уби­ли его, а кого уби­ва­ют? Самых хоро­ших людей».

Рас­ска­зы, запи­сан­ные в Орен­бур­жье, содер­жат мате­ри­ал, кото­рый помо­га­ет в осмыс­ле­нии пуш­кин­ских про­из­ве­де­ний пуга­чев­ской тема­ти­ки. Тако­вы пре­да­ния, кото­рые содер­жат тол­ко­ва­ния топо­ни­мов, в част­но­сти назва­ния Бело­гор­ская кре­пость.

Отно­си­тель­но того, какая из кре­по­стей Орен­бург­ско­го края послу­жи­ла про­то­ти­пом Бело­гор­ской кре­по­сти, сре­ди иссле­до­ва­те­лей суще­ству­ют раз­ные мне­ния. Так, орен­бург­ский лите­ра­ту­ро­вед Н. Е. Пря­ниш­ни­ков назы­вал Тати­ще­ву кре­пость, непо­да­ле­ку от кото­рой есть белые мело­вые горы. Ураль­ским жур­на­ли­стом и кра­е­ве­дом Н. Г. Чес­но­ко­вым выска­за­но пред­по­ло­же­ние, что Бело­гор­ская кре­пость — это Яиц­кий горо­док и что свое назва­ние она полу­чи­ла от мело­вых белых гор, нахо­дя­щих­ся вбли­зи Ураль­ска.

Вари­ан­ты тол­ко­ва­ния дан­но­го топо­ни­ма в запи­сан­ных нами пре­да­ни­ях сле­ду­ю­щие:

А. Н. Федо­ров, 1898 г. рожд., с. Тати­ще­во: «Пуш­кин туто про­ез­жал, его встре­ча­ли. Он назвал нашу кре­пость Бело­гор­ской. Отсю­да есть неда­ле­ко гора Белая гли­на, он когда дое­хал до горы и назвал».

Дру­гое пре­да­ние запи­са­но от П. А. Кар­це­ва, 1909 г. рожд., в Нижне-Озер­ной: «Кре­пость была на самой вер­шине села, ого­ро­же­на дубом, стой­мя лес постав­лен, как щитом. Два колод­ца было. Эта кре­пость сна­ча­ла зва­лась Бело­гор­ка, а потом Чес­но­ков­ка звать ста­ли, а насто­я­щую Бело­гор­ку пере­име­но­ва­ли в Нижне-Озер­ное».

Веро­ят­но, пра­виль­нее будет пола­гать, что Пуш­кин не имел в виду кон­крет­ную кре­пость, а создал соби­ра­тель­ный образ, назвав кре­пость Бело­гор­ской по назва­нию мело­вых Белых гор близ села Чес­но­ков­ка, кото­рое нахо­дит­ся меж­ду села­ми Тати­ще­во и Нижне-Озер­ное. Этот вывод под­твер­жда­ет­ся мно­го­чис­лен­ны­ми запи­ся­ми.

Запи­са­ны пре­да­ния, во мно­гом сов­па­да­ю­щие с пуш­кин­ски­ми запи­ся­ми 1833 года.

Запись Пуш­ки­на: «Под Илец­ким город­ком хотел он (Пуга­чев.— В. К., И. Ш.) пове­сить Дмит­рия Кар­ниц­ко­го, пой­ман­но­го с пись­ма­ми от Сима­но­ва к Рейн­сдор­пу. На лест­ни­це Кар­ниц­кий, обра­тясь к нему, ска­зал: «Госу­дарь, не вели каз­нить, вели сло­во мол­вить». «—Гово­ри»,— ска­зал Пуга­чев. «—Госу­дарь, я чело­век под­лый, что при­ка­жут, то и делаю; я не знал, что запи­са­но в пись­ме, кото­рое нес. При­ка­жи себе слу­жить и буду тебе вер­ный раб». «— Пустить его, — ска­зал Пуга­чев, — уме­ешь ли ты писать?» «—Умею, госу­дарь, но теперь рука дро­жит». «—Дать ему ста­кан вина,— ска­зал Пуга­чев.— Пиши указ в Рас­сып­ную».

Кар­ниц­кий остал­ся при нем писа­рем и вско­ре стал его любим­цем. Ураль­ские каза­ки из рев­но­сти в Тати­ще­вой поса­ди­ли его в куль да бро­си­ли в воду. «— Где Кар­ниц­кий?» — спро­сил Пуга­чев. «—Пошел к мате­ри по Яику»,— отве­ча­ли они. Пуга­чев мах­нул рукой и ниче­го не ска­зал. Тако­ва была воля яиц­ким каза­кам!».

Запись 1979 года, пос. Бер­ды: «Был Каль­мин­ский офи­це­ром Яиц­ко­го город­ка, Пуга­чев на него кри­чал: «Как ты смел доно­сить на меня?» Тот бро­сил­ся на коле­ни и стал про­сить: «Я тебе при­го­жусь». Пуга­чев его поми­ло­вал и при­бли­зил. А каза­ки люди завист­ли­вые, ночью уве­ли на Сак­ма­ру и под лед затол­ка­ли.

Когда Пуга­чев спро­сил: «Где Каль­мин­ский?» — каза­ки отве­ти­ли, что ушел к сво­ей матуш­ке по реке. Пуга­чев ниче­го не ска­зал: ссо­рить­ся не хотел с каза­ка­ми».

Воз­мож­но пред­по­ло­же­ние, что подоб­но­го рода пре­да­ния вто­рич­ны, т. е. пере­ска­зы­ва­ют­ся эпи­зо­ды из «Исто­рии Пуга­че­ва». На наш взгляд, здесь про­яви­лась типич­ная осо­бен­ность фольк­лор­но­го про­цес­са: дан­ный сюжет быто­вал в уст­ной пере­да­че, был запи­сан А. С. Пуш­ки­ным, исполь­зо­ван в его про­из­ве­де­нии, послу­жил допол­ни­тель­ным осно­ва­ни­ем для рас­про­стра­не­ния сюже­та. Фольк­лор­ное быто­ва­ние сюже­та при этом не пре­ры­ва­лось. При­ве­ден­ный выше текст постро­ен по типу тра­ди­ци­он­ных пре­да­ний о Пуга­че­ве, схо­ден с ними в трак­тов­ке глав­но­го обра­за, в сюжет­ном кон­флик­те.

Извест­ная часть мате­ри­а­ла, исполь­зо­ван­но­го Пуш­ки­ным в про­из­ве­де­ни­ях, не содер­жит­ся непо­сред­ствен­но в его запи­сях.

Поэто­му порою труд­но уста­но­вить про­ис­хож­де­ние того или ино­го эпи­зо­да в «Исто­рии Пуга­че­ва» и в «Капи­тан­ской доч­ке». С дру­гой сто­ро­ны, иные извест­ные Пуш­ки­ну рас­ска­зы не из народ­ной сре­ды были им отверг­ну­ты. Так, В. И. Даль во вре­мя поезд­ки в Бер­ды рас­ска­зал Пуш­ки­ну анек­дот, быто­вав­ший в дво­рян­ско-помест­ной сре­де и опуб­ли­ко­ван­ный как рас­сказ о Пуга­че­ве: «В Орен­бур­ге, в кон­це 1849 года я слы­шал от одно­го пре­ста­ре­ло­го поме­щи­ка Скря­би­на, быв­ше­го, как кажет­ся, пред­во­ди­те­лем Орен­бург­ско­го дво­рян­ства, сле­ду­ю­щий рас­сказ: «Пуга­чев при вступ­ле­нии в Бер­ды был встре­чен коло­коль­ным зво­ном. Свя­щен­ник вышел к нему с кре­стом. Пуга­чев при­ло­жил­ся ко кре­сту и вошел в цер­ковь. Цар­ские две­ри в алтарь были рас­тво­ре­ны. Пуга­чев пря­мо вошел в алтарь, сел на пре­стол, под­бо­че­нил­ся и ска­зал: «Дав­но я не сидел на пре­сто­ле».

Анек­дот этот не был исполь­зо­ван. Напро­тив, поэт отме­тил, что Пуга­чев, «будучи рас­коль­ни­ком, в цер­ковь нико­гда не ходил».

В пре­да­ни­ях, запи­сан­ных экс­пе­ди­ци­ей, отра­зил­ся кос­вен­но этот мотив.

И. А. Смир­нов, 1906 г. рожд., с. Нижне-Озер­ное: «Отец рас­ска­зы­вал, у нас была цер­ковь малень­кая, ее в Кула­ги­ну увез­ли. Пуга­чев с отря­дом туда захо­дил, молить­ся что ли? Но это сомни­тель­но. Что точ­но дела­ли — неиз­вест­но. Гово­рят, Пуга­чев в бога не верил, не молил­ся».

В совре­мен­ных пре­да­ни­ях Пуга­чев высту­па­ет как народ­ный герой. Он дал каза­кам зем­лю, сво­бо­ду, нор­ма­ли­зо­вал их отно­ше­ния с кир­гиз-кай­са­ка­ми.

О. В. Мор­гу­но­ва, 1915 г. рожд., пос. Бер­ды: «Пуга­чев вое­вал за мужи­ков, что­бы кре­пост­ных не было. Про него пло­хо­го не гово­рят. Стень­ка Разин тоже за мужи­ков вое­вал, и вот под­стре­ли­ли. И Пуга­че­ва каза­чо­нок выдал. Каза­ки каза­кам есть раз­ни­ца».

И. Т. Паш­ков, 1909 г. рожд., с. Тати­ще­во: «Пуга­че­ва-то хва­лят. При­дут к нему, попро­сят, он и коров им давал. У бога­тых возь­мет, бед­ным даст. Для бога­чей он был жесто­кий».

Эта харак­те­ри­сти­ка Пуга­че­ва в тра­ди­ции пре­да­ний о бла­го­род­ных раз­бой­ни­ках.

Во мно­гих пре­да­ни­ях, запи­сан­ных в Орен­бур­жье, наблю­да­ет­ся сов­ме­ще­ние собы­тий пуга­чев­ско­го вос­ста­ния и кир­гиз­ских набе­гов. Мож­но выде­лить боль­шую груп­пу пре­да­ний, услов­но назван­ную «Пуга­чев и кир­ги­зы».

А. А. Кар­цев, 1892 г. рожд., с. Нижне-Озер­ное: «Кре­пость была на горе. Рус­ская каза­чья кре­пость была… Мне ста­ри­ки ска­зы­ва­ли, что в кре­по­сти была коло­коль­ня, часов­ня, коло­дец. Наро­ду немно­го было. Кир­ги­зы их уби­ва­ли. Как толь­ко — «бум-бум!», так все и бежа­ли, не хоте­ли в плен попа­дать. Пуга­чев разо­гнал кир­ги­зов, раз­дал зем­лю каза­кам и ска­зал, что эта зем­ля теперь будет каза­чья».

Ф. М. Малов, 1903 г. рожд., с. Тати­ще­во: «Дав­но это было, бабуш­ка уже умер­ла, тому лет две­сти, дом был самый край­ний к Ура­лу. Здесь оста­нав­ли­вал­ся Пуга­чев, когда про­хо­дил. Его здесь кор­ми­ли бли­на­ми. Он осво­бож­дал каза­ков от кир­ги­зов. Рань­ше тут степь была, камы­ши, по одно­му в поле нель­зя было ходить — кир­ги­зы воро­ва­ли людей. Бра­тель­ник мой уже умер, а то бы рас­ска­зал. Пуга­чев раз­гро­мил орду и их кор­ми­ли, и боль­ше они не ста­ли появ­лять­ся».

Для изоб­ра­же­ния Пуга­че­ва защит­ни­ком каза­ков от кир­гиз-кай­сац­ких набе­гов име­ют­ся осно­ва­ния в исто­ри­че­ской жиз­ни XVIII века. Во вре­мя Кре­стьян­ской вой­ны 1773—1774 годов под руко­вод­ством Пуга­че­ва «кир­гиз-кай­са­ки, поль­зу­ясь отсут­стви­ем войск, нача­ли пере­хо­дить через откры­тую гра­ни­цу, гра­бить хуто­ра, отго­нять скот, захва­ты­вать жите­лей». Пуш­кин отме­ча­ет, что «в 1774 году уве­де­но в плен кир­гиз­ца­ми до 1380 чело­век».

Пуга­чев в совре­мен­ных пре­да­ни­ях борет­ся за осво­бож­де­ние угне­тен­но­го тру­до­во­го наро­да, нала­жи­ва­ет меж­эт­ни­че­ские отно­ше­ния.

Осо­бен­но хочет­ся выде­лить пре­да­ния, свя­зан­ные с име­нем Пуш­ки­на. Память о Пуш­кине, несмот­ря на крат­ко­вре­мен­ное его там пре­бы­ва­ние, под­дер­жи­ва­ет­ся, на наш взгляд, бла­го­да­ря ком­плек­су обсто­я­тельств: проч­но­сти уст­ной тра­ди­ции; нали­чию мате­ри­аль­ных реа­лий (книг, музеев, памят­ни­ков); зна­нию пуш­кин­ских про­из­ве­де­ний.

Ощу­тим про­цесс фольк­ло­ри­за­ции уст­ных рас­ска­зов о пре­бы­ва­нии Пуш­ки­на в Орен­бург­ском крае. Из запи­сан­ных пре­да­ний полу­ча­ет­ся, что Пуш­кин ноче­вал в каж­дом насе­лен­ном пунк­те. И так же как когда-то семь горо­дов спо­ри­ли о том, какой из них явля­ет­ся роди­ной Гоме­ра, так теперь в Орен­бур­жье спо­рят, в каком доме оста­нав­ли­вал­ся Пуш­кин, и каж­дый при­пи­сы­ва­ет эту честь себе.

Н. Л. Дег­тярев, 1903 г. рожд., с. Тати­ще­во: «В нашем доме ноче­вал Пуш­кин. Мария Пет­ров­на, учи­тель­ни­ца, при­во­ди­ла из Орен­бур­га чело­ве­ка, наш дом пока­зы­ва­ла». Пуш­кин, так ценив­ший фольк­лор, запи­сы­вав­ший его, теперь сам стал фольк­лор­ным геро­ем.

К. И. Деде­не­ва, 1923 г. рожд., с. Тати­ще­во: «Дед Бал­ты­шок рас­ска­зы­вал: «Где сей­час памят­ник Пуш­ки­ну, там он и сидел. Каре­та подъ­е­ха­ла, он вышел, поздо­ро­вал­ся со ста­ри­ка­ми, со сто­ро­жем и зво­на­рем. Они к нему обра­ща­лись «барин», спро­си­ли его, куда едут. Пуш­кин ска­зал, что в Орен­бург».

В совре­мен­ных рас­ска­зах Пуш­кин высту­па­ет чело­ве­ком про­стым в обра­ще­нии с наро­дом, зна­ю­щим его нуж­ды. М. П. Кози­на, 1914 г. рожд., с. Чес­но­ков­ка: «Спер­ва здесь была воен­ная кре­пость, ста­ни­ца, а потом уже появи­лись сла­вяне, потом рус­ские, потом уж завез­ли татар. Татар завез Пуш­кин. Они были в кре­пост­ном пра­ве, а он их выку­пил и завез».

Имя Пуш­ки­на обрас­та­ет леген­дар­ны­ми подроб­но­стя­ми. Необ­хо­ди­мо даль­ней­шее соби­ра­ние и изу­че­ние пре­да­ний о Пуш­кине. Наро­дом созда­ет­ся био­гра­фия Пуш­ки­на. Это дока­зы­ва­ют мно­го­чис­лен­ные фак­ты. Досто­вер­ные све­де­ния, допол­нен­ные народ­ным вымыс­лом, обрас­та­ют дета­ля­ми, порой совер­шен­но неожи­дан­ны­ми. Рас­ска­зы наших совре­мен­ни­ков о Пуш­кине под­твер­жда­ют истин­ную народ­ность вели­ко­го поэта, неуга­си­мый инте­рес к его про­из­ве­де­ни­ям, к его лич­но­сти.

Источ­ник:

• Круг­ля­шо­ва В. П. По сле­дам А. С. Пуш­ки­на / В. П. Круг­ля­шо­ва, И. В. Шабу­ро­ва // Фольк­лор Ура­ла. — Сверд­ловск : [Урал. гос. ун‑т], 1983. — [Вып. 7]: Быто­ва­ние фольк­ло­ра в совре­мен­но­сти (на мате­ри­а­ле экс­пе­ди­ций 60–80 годов). — С. 52–59.