Вестник Просвещенца 1926 год: А.С. Пушкин в Оренбурге

К 127 годов­щине со дня рож­де­ния поэта в сдво­ен­ном выпус­ке жур­на­ла «Вест­ник Про­све­щен­ца» за май-июнь 1926 года была опуб­ли­ко­ва­на ста­тья А. Ряза­но­ва «А.С. Пуш­кин в Орен­бур­ге», кото­рая четы­ре года спу­стя в сокра­щен­ном виде была пере­пе­ча­та­на в газе­те «Орен­бург­ская ком­му­на» под заго­лов­ком «А.С. Пуш­кин в сто­ли­це Пуга­че­ва».

A.C. Пуш­кин и В.И. Даль в Бер­дах. Кар­ти­на худож­ни­ка Алек­сандра Федо­ро­ви­ча Сте­па­но­ва (1893 – 1965), Орен­бург (репро­дук­ция Мал­ки­на). Источ­ник: Пуш­кин в Орен­бур­ге. – Орен­бург Орен­бург­ское област­ное изда­тель­ство, 1937. Вос­ста­нов­ле­ние и цве­то­вая обра­бот­ка: Нико­лай Вол­гин.

I.

В 1833 году А. С. Пуш­кин при­сту­пил к напи­са­нию «Исто­рии Пуга­чев­ско­го бун­та». Глав­ней­шие собы­тия Пуга­чев­ско­го вос­ста­ния про­те­ка­ли в Орен­бург­ском крае; в архи­ве Орен­бург­ско­го губер­на­то­ра хра­ни­лись цен­ней­шие мате­ри­а­лы. А. С. решил на месте изу­чить эти мате­ри­а­лы, а так­же посе­тить исто­ри­че­ские места — горо­да Орен­бург и Уральск и побе­се­до­вать с живы­ми сви­де­те­ля­ми вос­ста­ния.

Орен­бург­ский край в то вре­мя пред­став­лял собою отда­лен­ную про­вин­цию, добрать­ся до кото­рой из цен­тра было не осо­бен­но лег­ко. Свое путе­ше­ствие А. С. начал из Моск­вы через Ниж­ний, Казань и Сим­бирск. Осо­бен­но дово­лен он остал­ся от посе­ще­ния Каза­ни.

Здесь я возил­ся со ста­ри­ка­ми, совре­мен­ни­ка­ми мое­го героя, писал он жене от 8 сентября,—объезжал окрест­но­сти, горо­да, осмат­ри­вал места сра­же­ния, рас­спра­ши­вал, запи­сы­вал и очень дово­лен, что не напрас­но посе­тил эту стра­ну (прим.: Пись­ма А.С. Пуш­ки­на).

На пути из Сим­бир­ска в Орен­бург с А. С. слу­чи­лось малень­кое при­клю­че­ние, заста­вив­шее его вер­нуть­ся с доро­ги обрат­но в Сим­бирск и изме­нить избран­ный им сна­ча­ла марш­рут. Вот что пишет он жене по это­му пово­ду от 14-го сен­тяб­ря:

Я опять в Сим­бир­ске. Тре­тье­го дня, выехав ночью, отпра­вил­ся я к Орен­бур­гу. Толь­ко выехал я на боль­шую дорогу,'заяц пере­бе­жал мне ее. Чорт его побе­ри! Доро­го бы я дал, чтоб его затра­вить!…

На тре­тьей стан­ции ста­ли закла­ды­вать мне лоша­дей — гля­жу: нет ямщи­ков — один сле­пой, дру­гой пья­ный спря­тал­ся. Пошу­мев изо всей мочи, решил­ся я воз­вра­тить­ся и ехать дру­гой доро­гой.

Скуч­ная доро­га, пья­ные ямщи­ки, грязь, кло­пы и тара­ка­ны на ноч­ле­гах оста­ви­ли в душе поэта отвра­ти­тель­ное впе­чат­ле­ние об этом путе­ше­ствии, и уны­лая пустын­ность края нашла свое опи­са­ние на стра­ни­цах «Капи­тан­ской доч­ки».

Не мало непри­ят­но­стей достав­лял А. С. сопро­вож­дав­ший его слу­га.

Одно меня сокру­ша­ет, писал А. С. жене, — чело­век мой. Вооб­ра­зи себе тон мос­ков­ско­го кан­це­ля­ри­ста: глуп, говор­лив, через день пьян, ест мои холод­ные дорож­ные ряб­чи­ки, пьет мою маде­ру, пор­тит мои кни­ги и по стан­ци­ям назы­ва­ет меня то гра­фом, то гене­ра­лом. Бесит меня да и толь­ко.

В Орен­бург А. С. при­е­хал 18-го сен­тяб­ря.

Я здесь со вче­раш­не­го дня, писал он из Орен­бур­га сво­ей жене 19-го сен­тяб­ря, — наси­лу дое­хал — доро­га пре­скуч­ная, пого­да холод­ная; зав­тра еду к яиц­ким каза­кам, про­бу­ду у них дня три — и отправ­люсь в дерев­ню через Сара­тов и Пен­зу.

Одна­ко на зав­тра А С. к яиц­ким каза­кам не поехал и про­жил в Орен­бур­ге до 25-го сен­тяб­ря.

А. С. собрал в Орен­бур­ге бога­тей­ший мате­ри­ал, как для «Исто­рии Пуга­чев­ско­го бун­та», так и для сво­ей зна­ме­ни­той "Капи­тан­ской доч­ки”.

А. С. бесе­до­вал с мест­ны­ми ста­ро­жи­ла­ми, пом­нив­ши­ми Пуга­че­ва, по рас­ска­зам кото­рых он нари­со­вал облик сво­е­го героя, с кото­рым мы все зна­ко­мы по «Капи­тан­ской доч­ке».

Орен­бург­ская уче­ная архив­ная комис­сия, ко вре­ме­ни пуш­кин­ских тор­жеств в 1899 г. по слу­чаю сто­лет­ней годов­щи­ны со дня рож­де­ния поэта, собра­ла весь­ма инте­рес­ный мате­ри­ал о пре­бы­ва­нии его в г. Орен­бур­ге. Вви­ду зна­чи­тель­но­го обще­ствен­но­го инте­ре­са, кото­рый пред­став­ля­ет этот мате­ри­ал и сей­час, мы поз­во­ля­ем себе пред­ло­жить его широ­ко­му кру­гу чита­те­лей.

II.

Сохра­нил­ся рас­сказ Н. П. Ива­но­ва, быв­ше­го вос­пи­тан­ни­ка Неплю­ев­ско­го кор­пу­са, кото­рый был сви­де­те­лем при­ез­да А. С. в Орен­бург. По рас­ска­зу Ива­но­ва в момент при­ез­да поэта он нахо­дил­ся в квар­ти­ре дирек­то­ра кор­пу­са инже­нер-пол­ков­ни­ка Артю­хо­ва, к кото­ро­му буд­то бы А. С. заехал с доро­ги, как к ста­ро­му лицей­ско­му това­ри­щу.

Вот что рас­ска­зы­ва­ет Ива­нов об этом слу­чае в сво­их «очер­ках и вос­по­ми­на­ни­ях» (прим.: Хивин­ская экс­пе­ди­ция 1539- 1810 г. СПБ 1873.).

Одна­жды вече­ром, когда семья Артю­ко­ва сади­лась за чай, с ули­цы послы­шал­ся стук подъ­ез­жав­ше­го эки­па­жа. В ком­на­ту вбе­жал маль­чик, оде­тый в чер­кес­ку, и сооб­щил, что при­е­хал «гене­рал» Пуш­кин. Вслед за маль­чу­га­ном вошел гос­по­дин в дорож­ной шубе, уку­тан­ный шар­фом. Это был А. С..

Сни­мая шубу, он рас­ска­зы­вал:

- Какой то вихрь, а не маль­чиш­ка, про­кри­чал мне: «барин дома»..

- Дома, дома, при­вет­ли­во отве­чал хозя­ин, помо­гая гостю раз­деть­ся.

- Здрав­ствуй, тре­гу­бый! обра­тил­ся А. С. к хозя­и­ну, верх­няя губа кото­ро­го была рас­се­че­на, отче­го каза­лось, что у него три губы.

А. С. при­е­хал в суб­бо­ту. Хозя­ин пред­ло­жил ему по рус­ско­му обы­чаю с доро­ги помыть­ся в бане, на что он с удо­воль­стви­ем согла­сил­ся.

Любо­пыт­ный кадет про­брал­ся в баню, про­дол­жая наблю­дать зна­ме­ни­то­го поэта.

Гость и хозя­ин про­дол­жа­ли свой раз­го­вор. Артю­хов спро­сил А. С., как ему понра­ви­лась доро­га.

А. С. отве­тил экс­пром­том:

Доро­га ваша — сад для глаз;
Повсю­ду ямы, лес, кана­вы.
Рабо­ты было мно­го, мно­го сла­вы,
Да жаль про­ез­ду нет под­час.
От дере­вьев, на часах сто­я­щих,
Про­ез­жим мало бары­ша.
Доро­га, ска­жут, хоро­ша,
Но я скажу—для про­хо­дя­щих.

Дело в том, что в 1833 г. в Орен­бург­скую губ. при­е­хал толь­ко что вновь назна­чен­ный воен­ный губер­на­тор В. А. Перов­ский. Пора­зив­шись отсут­стви­ем леса в окрест­но­стях Орен­бур­га, энер­гич­ный губер­на­тор решил пре­вра­тить их в цве­ту­щий сад. Он начал с дорог, при­ка­зав заса­дить их дере­вья­ми.

Мест­ное насе­ле­ние было выгна­но на рабо­ту. Рыли ямы и кана­вы, сажа­ли дере­вья. Оче­вид­но эту кар­ти­ну наблю­дал А. С. в пути, а потом зари­со­вал ее в мет­ком экс­пром­те.

- А. С., посмот­ри в зер­ка­ло: не похож ли ты на Вене­ру Меди­цей­скую? — Пошу­тил Артю­хов, когда А. С. раз­дел­ся.

- О, без сомне­ния, быст­ро отве­тил поэт! Толь­ко для пол­но­ты сход­ства ты дол­жен вооб­ра­зить ее сте­пен­ство во вто­рой поло­вине бере­мен­но­сти…

Таким обра­зом по сви­де­тель­ству это­го оче­вид­ца А. С., по при­ез­де в г. Орен­бург, оста­но­вил­ся в квар­ти­ре дирек­то­ра Неплю­е­ве­ко­го кор­пу­са, от кото­ро­го он уже пере­ехал в квар­ти­ру воен­но­го губер­на­то­ра В. А. Перов­ско­го. Одна­ко пока­за­ния Ива­но­ва рас­хо­дят­ся с пока­за­ни­я­ми И. И. Даля.

III.

Неиз­мен­ным спут­ни­ком А. С. в Орен­бур­ге был извест­ный писа­тель и друг поэта В. И. Даль, кото­рый в это вре­мя слу­жил в Орен­бур­ге на долж­но­сти чинов­ни­ка осо­бых пору­че­ний при воен­ном губер­на­то­ре.

Пуш­кин при­был неждан­ный и неча­ян­ный, писал Даль о при­ез­де А. С. в Орен­бург.

Он оста­но­вил­ся в заго­род­ном доме воен­но­го губер­на­то­ра В. А. Перов­ско­го, а на дру­гой день пере­вез я его отту­да; ездил с ним в исто­ри­че­скую Берд­скую ста­ни­цу, тол­ко­вал, сколь­ко слы­шал и знал мест­ность, обсто­я­тель­ства оса­ды Орен­бур­га Пуга­че­вым, ука­зы­вал на Геор­ги­ев­скую коло­коль­ню, куда Пуга­чев под­нял пуш­ку, чтоб обстре­ли­вать город, — на остат­ки зем­ля­ных работ меж­ду Орски­ми и Самар­ски­ми воро­та­ми, при­пи­сы­ва­е­мых пре­да­ни­ем Пуга­че­ву, на Заураль­ную рощу, отку­да Пуга­чев пытал­ся про­рвать­ся по льду в кре­пость, откры­тую с этой сто­ро­ны, — гово­рил о неза­дол­го умер­шем здесь свя­щен­ни­ке, кото­ро­го отец высек за то, что маль­чик бегал на ули­цу соби­рать пята­ки, кои­ми Пуга­чев сде­лал несколь­ко выстре­лов по горо­ду, вме­сто кар­те­чи, о так назы­ва­е­мом сек­ре­та­ре Пуга­че­ва — Сычу­го­ве, в то вре­мя еще живом, о бер­дин­ских ста­ру­хах, кото­рые еще пом­нят золо­тые пала­ты Пуга­че­ва, т. е. оби­тую мед­ною лату­нью, избу (прим.: Н.Н. Моде­стов «В.И. Даль в Орен­бур­ге». Орен­бург­ской уче­ной архив­ной комис­сии т. XXVII. Орен­бург 1913 г.).

Не смот­ря на то, что А. С. про­был в Орен­бур­ге все­го пять дней, он все таки успел при­нять уча­стие в поезд­ке на охо­ту в с. Таш­лы, име­ние поме­щи­ка Тима­ше­ва. Охо­та эта опи­са­на Далем в рас­ска­зе «Охо­та на вол­ков».

Из рас­ска­за Даля вид­но, что А. С. дей­стви­тель­но позна­ко­мил­ся с одним офи­це­ром в Орен­бур­ге, попа­рив­шись у него в бане, рас­пи­сан­ной охот­ни­чьи­ми сце­на­ми. А. С. дал ему сло­во при­слать свою «Исто­рию Пуга­чев­ско­го бун­та», как толь­ко она вый­дет из печа­ти. Он не забыл дан­но­го обе­ща­ния, но забыл фами­лию и адрес это­го офи­це­ра, поче­му при­слал для него кни­гу на имя Даля с над­пи­сью:

Тому офи­це­ру, кото­рый срав­ни­вал вальд­шне­па с Вал­лен­штей­ном.

При­езд А. С. в Орен­бург вско­лых­нул мест­ную моло­дежь. Всем хоте­лось видеть зна­ме­ни­то­го поэта, но это было труд­но, т. к. он был очень занят.

Две барыш­ни, зна­ко­мые жены Даля, узна­ли от нее, что вече­ром А. С. будет в каби­не­те мужа. Про­тив окон каби­не­та рос­ло высо­кое дере­во. Барыш­ни забра­лись в сад, влез­ли на дере­во и через окно ста­ли рас­смат­ри­вать поэта. Они виде­ли как он над чем-то хохо­тал, но раз­го­во­ра из-за двух рам не было слыш­но. Рас­сказ этот пока­зы­ва­ет, насколь­ко в Орен­бур­ге инте­ре­со­ва­лись лич­но­стью вели­ко­го поэта.

IV.

Воен­ный губер­на­тор В. А. Перов­ский, в квар­ти­ру кото­ро­го пере­вез Даль А. С. Пуш­ки­на, был ему зна­ко­мый по Петер­бур­гу Он при­нял поэта с боль­шим раду­ши­ем и ока­зал ему мас­су цен­ных услуг по соби­ра­нию архив­ных мате­ри­а­лов. По при­ка­за­нию Перов­ско­го почти все пис­цы губерн­ско­го Прав­ле­ния были заса­же­ны за выпис­ки из архив­ных дел, необ­хо­ди­мые А. С. Но А. С. инте­ре­со­вал­ся не одни­ми архив­ны­ми доку­мен­та­ми. Его тяну­ло к живым сви­де­те­лям зна­ме­ни­то­го вос­ста­ния, к орен­бург­ским ста­ро­жи­лам.

В 7‑ми вер­стах от Орен­бур­га нахо­дит­ся Берд­ская ста­ни­ца, зна­ме­ни­тые Бер­ды, быв­шая сто­ли­ца Пуга­че­ва, в кото­рой нахо­ди­лась его став­ка в тече­нии 6‑ти меся­цев, оса­ды горо­да.

Берд­ская ста­ни­ца рас­по­ло­же­на на бере­гу р. Сак­ма­ры. В пуга­чев­ское вре­мя она пред­став­ля­ла собой неболь­шую кре­пост­цу, обне­сен­ную дере­вян­ным опло­том, со рвом и рогат­ка­ми. В то вре­мя в ней было око­ло 200 дво­ров. Гар­ни­зон кре­по­сти состав­ля­ли 100 жало­ван­ных каза­ков и дру­гие «ниж­не­го зва­ния люди», кото­рые все пере­шли на сто­ро­ну Пуга­че­ва.

Пуга­чев назвал Бер­ды «Моск­вой», как Сеи­тов­ский посад (в 18 в. от Берд) он назы­вал «Петер­бур­гом», а Сак­мар­ский горо­док (ныне ста­ни­ца Сак­мар­ская в 35 в. от Орен­бур­га) — «Кие­вом».

А. С. отпра­вил­ся в Бер­ды, где были в живых ста­ри­ки, пре­крас­но пом­нив­шие Пуга­че­ва.

Весь­ма инте­ре­сен рас­сказ орен­бург­ско­го куп­ца Н. А. Кай­да­ло­ва, кото­ро­му во вре­мя посе­ще­ния А. С. Орен­бур­га было 16 лет. Кай­да­лов жил у сво­е­го род­ствен­ни­ка, сот­ни­ка Орен­бург­ско­го каза­чье­го вой­ска Гре­бен­щи­ко­ва, быв­ше­го ата­ма­на Берд­ской ста­ни­цы. В день при­ез­да А, С. в Бер­ды Кай­да­лов вме­сте с Гре­бен­щи­ко­вым соби­ра­ли берд­ских ста­ро­жи­лов в одну избу для бесе­ды с поэтом.

А. С. при­е­хал в Бер­ды с Далем.

Я с вос­тор­гом и тре­пе­том наблю­дал зна­ме­ни­то­го поэта, рас­ска­зы­вал потом Кай­да­лов. Он сред­не­го роста, смуг­лый, лицо круг­ло­ва­тое с неболь­ши­ми бакен­бар­да­ми; воло­сы на голо­ве чер­ные, кур­ча­вые, недол­гие, гла­за живые, губы доволь­но тол­стые. Одет в сюр­тук, застег­ну­тый на все четы­ре пуго­ви­цы, свер­ху шинель сукон­ная с бар­хат­ным око­лы­шем и обшла­га­ми, на голо­ве измя­тая пояр­ко­вая шля­па. На боль­шом паль­це левой руки и на ука­за­тель­ном паль­це пра­вой были оде­ты перст­ни; ног­ти на паль­цах длин­ные, лопат­ка­ми. В фигу­ре и мане­рах было что-то чрез­вы­чай­но ори­ги­наль­ное.

А. С. вошел в избу, где его ожи­да­ли ста­ро­жи­лы, сел к сто­лу, вынул запис­ную книж­ку и стал рас­спра­ши­вать ста­ри­ков, запи­сы­вая их рас­ска­зы в книж­ку.

Одна ста­руш­ка, совре­мен­ни­ца Пуга­че­ва, спе­ла ему пес­ню, сло­жен­ную про Пуга­че­ва, А. С. про­сил ее повто­рить. По окон­ча­нии рас­спро­сов он роз­дал ста­ри­кам несколь­ко монет и уехал в Орен­бург.

Берд­ским ста­ри­кам он не понра­вил­ся и про­из­вел непри­ят­ное впе­чат­ле­ние: он вошел в ком­на­ту, не сни­мая шля­пы, не пере­кре­стил­ся на ико­ны; он имел боль­шие ног­ти, за кото­рые суе­вер­ные жите­ли про­зва­ли его „анти­хри­стом", а новень­кие моне­ты, роз­дан­ные им, счи­та­ли фаль­ши­вы­ми (прим.: Орен­бург­ской уче­ной архив­ной комис­сии т. VI. Орен­бург 1894).

V.

Одна из ста­ро­жи­лок Берд, казач­ка Аку­ли­на Тимо­фе­ев­на Бли­но­ва пом­нив­шая, кото­рой в 1899 г. было 86 л.,прекрасно пом­ни­ла при­езд А.С. в Бер­ды. Вот что она рас­ска­зы­ва­ла об этом одно­му из чле­нов Орен­бург­ской уче­ной комис­сии.

В каком году при­ез­жал Пуш­кин, я не пом­ню, толь­ко пом­ню, что день выдал­ся теп­лый и ясный. Двое каких то гос­под, оде­тых в штат­ское пла­тье, шли по ули­це: один высо­кий, дру­гой пони­же, кур­ча­вый; мы в это вре­мя сиде­ли вме­сте со ста­руш­кой казач­кой Бун­то­вой, кото­рая нянь­чи­ла ребят. Гос­по­да, заме­тив древ­нюю ста­руш­ку, подо­шли к ней.

Кур­ча­вый, обра­ща­ясь к Бун­то­вой, спро­сил:

- Не зна­ешь ли ты, бабуш­ка, что про Пуга­че­ва?

- Как не знать, знаю, батюш­ка, отве­ти­ла Бун­то­ва: даже пес­ню могу про него спеть.

Гос­по­да попро­си­ли ее спеть пес­ню. Ста­руш­ка спе­ла.

- Прав­да, прав­да бабуш­ка, гово­рят гос­по­да, а сами сме­ют­ся. А ну-ка, спой еще!

Бун­то­ва спе­ла им две пес­ни. Какие сло­ва этих песен, я не пом­ню, рас­ска­зы­ва­ла Бли­но­ва, толь­ко были так­же сло­ва:

Ты воро­на-ли воро­на,
Загу­мен­ная кар­га!
Не уме­ла ты, воро­на,
Ясна соко­ла пой­мать.…

Эта пес­ня, по види­мо­му, была сло­же­на каза­ка­ми про гене­ра­ла Кара, а отсю­да сло­во кара-кар­га — (т. е. воро­на), кото­рый был послан из Каза­ни про­тив Пуга­че­ва и потер­пел от него реши­тель­ное пора­же­ние.

Я все смот­ре­ла на кур­ча­во­го гос­по­ди­на, про­дол­жа­ла рас­сказ ста­руш­ка; у него лицо белое, а губы боль­шие, тол­стые. Да уж очень занял меня ноготь на паль­це, длин­ный пре­длин­ный, у нас таких не носят (прим.: Тру­ды Орен­бург­ской уче­ной архив­ной комис­сии т. VI — Орен­бург 1899 г.).

А. С. и Даль попро­си­ли Бун­то­ву пока­зать дом, где жил Пуга­чев. Дом этот сто­ял на боль­шей  (прим. Л.С.: речь идет о быв­шей Боль­шой ули­це, совре­мен­ной лице Вос­ста­ния) ули­це, на углу, с крас­ной сто­ро­ны. Теперь это место каза­ка Коз­ло­ва. Он был на 6 окон. Со дво­ра откры­вал­ся чудес­ный вид на р. Сак­ма­ру и озе­ро. За рекой рас­сти­лал­ся лес. За око­ли­цей ста­ни­цы вид­не­лись журав­ли колод­цев, кото­рые тихо поскри­пы­ва­ли. Был ясный сен­тябрь­ский день. Вокруг все было тихо. Ничто не напо­ми­на­ло бур­ных дней Пуга­чев­ской эпо­хи. Загля­дев­шись на эту кар­ти­ну, рас­ска­зы­ва­ла старушка,—курчавый гос­по­дин ска­зал: "здесь пре­крас­но”.

VI.

После бесе­ды с А. С. Пуш­ки­ным ста­руш­ка Бун­то­ва ста­ла зна­ме­ни­то­стью. Ее ста­ли посе­щать лите­ра­то­ры и вооб­ще инте­ре­су­ю­щи­е­ся лич­но­стью Пуга­че­ва люди.

А. С. в одном из писем к жене, меж­ду про­чим, о ней писал:

В деревне Бер­де, где Пуга­чев про­сто­ял 6 меся­цев, имел я une bonne fortune — нашел 75-ти лет­нюю казач­ку, кото­рая пом­нит это вре­мя, как мы с тобой пом­ним 1830 год. Я от нее не отста­вал; вино­ват, и про тебя не думал.

Через 2 меся­ца, после посе­ще­ния А. С. Берд, Бун­то­ву посе­ти­ла одна моск­вич­ка, оста­вив­шая свои запис­ки (прим. Л.С.: ско­рее все­го речь идет о самар­ской дво­рян­ке Евге­нии Воро­ни­ной).

Вче­ра мы езди­ли в Бер­ды к ста­руш­ке, с кото­рой бесе­до­вал А. С. Пуш­кин. Мы посе­ти­ли ее с той же целью. Вошед­ши в избу, мы уви­де­ли ее сидя­щей на печи, окру­жен­ную моло­день­ки­ми девоч­ка­ми и детьми. Ста­ру­ха была све­жая, здо­ро­вая, даже не без­зу­бая, а гово­рят, что при Пуга­че­ве ей было 20 лет. На наши рас­спро­сы она ста­ла охот­но рас­ска­зы­вать о Пуга­че­ве.

- Зна­ла, батюш­ка, зна­ла, как теперь на него гля­жу: мужик был плот­ный, здо­ро­вый, пле­чи­стый, боро­да русая, окла­ди­стая, ростом не боль­но велик, но и не мал, немно­го пони­же ваше­го бла­го­ро­дия, ска­за­ла ста­руш­ка обра­ща­ясь к спут­ни­ку моск­вич­ки.

- Как же! Хоро­шо зна­ла его и при­ся­га­ла ему вме­сте с дру­ги­ми.

Увлек­шись вос­по­ми­на­ни­я­ми, ста­руш­ка рас­ска­зы­ва­ла один эпи­зод за дру­гим о пре­бы­ва­нии Пуга­че­ва в Бер­дах.

- И раз­нес­ся в нашей сло­бо­де слух, что изво­лил при­быть царь Петр Федо­ро­вич, рас­ска­зы­ва­ла ста­руш­ка.

- При­ска­ка­ли курье­ры, посо­бра­ли народ: так, мол, и так — при­го­товь­тесь встре­чать закон­но­го Ваше­го царя, пото­му, что он жалу­ет Вас кре­стом и боро­дой, зем­ля­ми и уго­дья­ми раз­ны­ми.

- Ско­ро и дру­гой слух про­шел, что несмет­ная рать дви­жет­ся, кре­пость за кре­по­стью берет, комен­дан­тов веша­ет, каз­ну заби­ра­ет, непо­кор­ных нака­зу­ет…

- Дол­го-ль, корот­ко-ль — услы­ха­ли мы топот кон­ский, загре­ме­ли пуш­ки; при­ска­ка­ли гон­цы: все баш­ки­ры боль­ше, да «севрюж­ни­ки».

- Поко­ри­те­ся, гово­рят. — Поко­ри­лись: народ разо­дел­ся, на свет­лый празд­ник, высы­пал на ули­цу, дев­ки да бабы в два ряда, как сол­да­ты сто­ят. Поп с кре­стом вылез на паперть; ата­ман казац­кий „хлеб соль“ при­го­то­вил.

- Не заста­вил себя ждать и сам неве­до­мый гость. Тьма-тьму­щая оста­но­ви­лась на Сак­мар­ской доро­ге, лагерь раз­би­ли. Пес­ня пошла.. Ско­ро при­был и сам. С коло­коль­ни звон раз­дал­ся, поп встре­тил его с кре­стом, но тот в храм не вошел, как из кир­жа­ков про­ис­хож­де­ние имел и осе­нял­ся боль­шим кре­стом.

- Мани­фе­сту тогда про­чи­та­ли: народ упал на коле­ни и бил зем­ные покло­ны.

- Сам-от „хлеб соль“ при­нял, обе­ща­ние дал на воль­но­сти раз­ные, нашу сло­бо­ду Моск­вой вели­чал; ряды девок обо­шел, бор­ки, лен­ты, да ман­же­ты жало­вал; иных, что по при­гляд­ней, лас­кать изво­лил, день­ги раз­да­вал…

- А коло­ко­ла все гудят, все гудят. В хра­ме божьем служ­ба идет, госу­да­ря Пет­ра Федо­ро­ви­ча с Кате­ри­ной Лск­сев­ной поми­на­ют.

- Царь, как его тогда вели­ча­ли, выка­тил для наро­да боч­ку с вином, сво­е­го ене­ра­ла при­ста­вил…

Вдруг ста­руш­ка спо­хва­ти­лась:

- Я гово­рю Вам, а серд­це то у меня не спо­кой­но, ска­за­ла она. Кто зна­ет, за чем Вы спра­ши­ва­е­те меня о Пуга­че­ве? Намед­ни тоже при­ез­жа­ли гос­по­да и один меня заста­вил рас­ска­зы­вать. А наши бабы при­шли ко мне, да и гово­рят: «Смот­ри, ста­ру­ха, не бол­тай на свою голо­ву — ведь он анти­христ!» Это они гово­ри­ли про Пуш­ки­на.

Собе­сед­ни­ки ста­ли разу­ве­рять ста­руш­ку, что с нею бесе­до­вал не анти­христ, а вели­кий рус­ский писа­тель А. С. Пуш­кин.

- Да и я так думаю, согла­си­лась Бун­то­ва: ведь с ним был при­я­тель наш пол­ков­ник Артю­хов, а уж он не захо­тел бы вве­сти нас в беду.

Ста­руш­ка заду­ма­лась.

- А ведь бабы то как меня напу­га­ли, ска­за­ла она после неко­то­ро­го раз­ду­мия. Мно­го тут их набе­жа­ло, когда тот барин меня рас­спра­ши­вал, я и пес­ни ему пела про Пуга­ча. Пока­зал он мне порт­рет: кра­са­ви­ца такая напи­са­на.

- Вот, гово­рит, она ста­нет твои пес­ни петь, т. е. кра­са­ви­ца» кото­рая напи­са­на на порт­ре­те.

- Толь­ко он со дво­ра — бабы все так на меня наки­ну­лись: кто гово­рит, что его подо­сла­ли, что меня теперь в тюрь­му заса­дят за мою бол­тов­ню; кто гово­рит — анти­христ — виде­ла у него ког­ти-то какие? Да и в писа­нии ска­за­но, что анти­христ будет любить ста­рух, заста­вит их пес­ни петь и день­га­ми дарить ста­нет.

- Испу­га­лась я, — в постель слег­ла со стра­ху. Нако­нец веле­ла зало­жить теле­гу и поеха­ла в Орен­бург. При­е­ха­ла пря­мо к началь­ству. Гово­рю: сми­луй­тесь, защи­ти­те, коли чего напле­ла на свою голо­ву — захво­ра­ла я от дум!

- Сме­ют­ся. Не бой­ся, гово­рят, — это ему сам царь поз­во­лил о Пуга­че­ве вез­де рас­спра­ши­вать. Ну уж тут я и успо­ко­и­лась и нико­го не ста­ла слу­шать (прим.: Тру­ды Орен­бург­ской уче­ной архив­ной комис­сии т. VI, Орен­бург. 1899 г.).

Из рас­ска­за Бун­то­вой, запи­сан­но­го неиз­вест­ной нам моск­вич­кой, вид­но, что А. С. в Бер­ды сопро­вож­дал не толь­ко Даль, но п пол­ков­ник Артю­хов, у кото­ро­го оста­но­вил­ся А. С. по при­ез­де в Орен­бург. Или он ездил в Бер­ды не один раз.

VII.

Не с одной ста­руш­кой Бун­то­вой бесе­до­вал А. С. в Бер­дах. Рас­спра­ши­вал он о Пуга­че­ве и дру­гих берд­ских ста­ро­жи­лов. Неохот­но всту­па­ли в раз­го­во­ры каза­ки с неиз­вест­ным чело­ве­ком, кото­рый осо­бен­но сму­щал их сво­и­ми длин­ны­ми ног­тя­ми.

- А, ну-ка, дедуш­ка, рас­ска­жи, сде­лай милость, про Пуга­ча? — обра­щал­ся А. С. к како­му нибудь ста­ри­ку.

- Для кого Пугач, а для меня царь батюш­ка, — сер­ди­то отве­чал казак.

Одна­ко лас­ко­вое обра­ще­ние поэта, щед­рые подар­ки, а ино­гда и ста­кан­чик вина, дела­ли свое дело. Ста­ри­ки мало по налу начи­на­ли гово­рить, и А. С. из их рас­ска­зов запи­сал не мало ярких штри­хов, харак­те­ри­зу­ю­щих лич­ность Пуга­че­ва.

Меж­ду про­чим А. С. здесь услы­шал такой рас­сказ.

Одна­жды Пуга­чев пошел в Берд­скую цер­ковь. Он был одет в поль­ском кун­ту­ше, на голо­ве была кир­гиз­ская шап­ка. Не сни­мая шап­ки, он про­шел в алтарь и сел на пре­сто­ле.

- Ах, дав­но я не сидел на пра­ро­ди­тель­ском пре­сто­ле! Ска­зал он окру­жа­ю­щим.

Услы­хав этот рас­сказ, А. С. от души рас­хо­хо­тал­ся.

По рас­ска­зам ста­ро­жи­лов А. С. запи­сал при­ме­ты Пуга­че­ва:

Лет сорок от роду, роста сред­не­го, смугл, худо­щав, воло­сы тем­но-русые, боро­да чер­ная, кли­ном, верх­ний зуб вышиб­лен, на левом вис­ке белое пят­но, на обо­их сто­ро­нах гру­ди — чер­ные пят­на от болез­ни, име­ну­е­мой в наро­де "чер­ной немочыо“. Гла­за у Пуга­че­ва ост­рые, про­ни­ца­тель­ные, взор стра­хо­ви­тый, ‑харак­тер­ные чер­ты, за кото­рые народ его про­звал Пуга­чем.

А. С. Пуш­кин уехал, но посе­ще­ния Берд стран­ным куд­ря­вым гостем и его подо­зри­тель­ные рас­спро­сы о Пуга­че­ве сму­ти­ли умы суе­вер­ных берд­ских обы­ва­те­лей. Они собра­лись на ста­нич­ный сход и, обсу­див поло­же­ние, соста­ви­ли при­го­вор, кото­рый и отпра­ви­ли на имя началь­ни­ка края гене­ра­ла Перов­ско­го.

Перов­ский полу­чил этот при­го­вор, когда еще А. С. был в Орен­бур­ге. Орен­бург­ское Обще­ство, чествуя поэта, устро­и­ло ему тор­же­ствен­ный обед. На этом обе­де Перов­ский во все­услы­ша­ние про­чи­тал при­го­вор берд­ских любо­муд­ров.

- Был у нас неиз­вест­но­го зва­ния чело­век с това­ри­ща­ми, писа­ли Берд­цы: роста сред­не­го, лицом смугл, воло­сом черен и кур­чав, на паль­цах заме­сто ног­тей ‑ког­ти, под­би­вал под пуга­чев­щи­ну и дарил золо­том (Тру­ды Орен­бург­ской уче­ной архив­ной комис­сии т. VI, Орен­бург. 1899 г.).

Гоме­ри­че­ский хохот был отве­том на это доне­се­ние. Боль­ше всех сме­ял­ся А. С.

VIII.

Несмот­ря на то, что А. С. Пуш­кин при­е­хал в Орен­бург­ский край «по высо­чай­ше­му пове­ле­нию», за ним и здесь сле­ди­ло недрем­лю­щее жан­дарм­ское око, прав­да, с боль­шим запоз­да­ни­ем, т. к. поч­то­вые сно­ше­ния того вре­ме­ни были на столь­ко несо­вер­шен­ны, что бума­ги, послан­ные вслед поэту, отста­ли от него на целый месяц.

А. С. выехал из Орен­бур­га 23 сен­тяб­ря. Ров­но через месяц Перов­ский полу­чил от Ниже­го­род­ско­го воен­но­го губер­на­то­ра Бутор­ли­на бума­гу сле­ду­ю­ще­го содер­жа­ния:

С.-Петербургский обер-полиц­мей­стер сек­рет­но 20-го минув­ше­го сен­тяб­ря за № 264 уве­до­мил меня, что по высо­чай­ше утвер­жден­но­му поло­же­нию госу­дар­ствен­но­го Сове­та, объ­яв­лен­но­му Пред­мест­ни­ку его пред­пи­са­ни­ем С. Петер­бург­ско­го губер­на­то­ра от 19-го авгу­ста 1828 года за № 211‑м, был учре­жден в сто­ли­це сек­рет­ный поли­цей­ский над­зор за обра­зом жиз­ни и пове­де­ни­ем извест­но­го поэта — титу­ляр­но­го совет­ни­ка Пуш­ки­на, кото­рый 14-го сен­тяб­ря выбыл в име­ние его, состо­я­щее в Ниже­го­род­ской губ.

Изве­стясь, что он, Пуш­кин, наме­рен отпра­вить­ся из здеш­ней в Казан­скую и Орен­бург­скую губер­нии, дол­гом счи­таю о выше­из­ло­жен­ном изве­стить ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, покор­ней­ше про­ся, в слу­чае при­бы­тия его в Орен­бург­скую губ. учи­нить над­ле­жа­щее рас­по­ря­же­ние об учре­жде­нии за ним во вре­мя пре­бы­ва­ния его в оной, сек­рет­но­го поли­цей­ско­го, над­зо­ра за обра­зом жиз­ни и пове­де­ни­ем его.

Перов­ский на отно­ше­нии этом нало­жил сле­ду­ю­щую резо­лю­цию:

Отве­чать что сие отно­ше­ний полу­че­но через месяц по отбы­тии гос­по­ди­на Пуш­ки­на отсю­да, а пото­му, хотя во вре­мя крат­ко­вре­мен­но­го его в Орен­бур­ге пре­бы­ва­ния и не было за ним поли­цей­ско­го над­зо­ра, но как оста­нав­ли­вал­ся он в моем доме, то я луч­ше могу удо­сто­ве­рить, что поезд­ка его в Орен­бург­ский Край не име­ла дру­го­го, пред­ме­та, кро­ме нуж­ных ему исто­ри­че­ских изыс­ка­ний (прим. Секр. дела Орен­бург­ско­го воен­но­го губер­на­то­ра 1833 г. № 78 «Об учре­жде­нии тай­но­го над­зо­ра за при­быв­шим вре­мен­но в Орен­бург поэтом титу­ляр­ным совет­ни­ком Пуш­ки­ным»).

Дело об учре­жде­нии поли­цей­ско­го над­зо­ра за А. С. Пуш­ки­ным хра­нит­ся в мест­ном музее вме­сте с гип­со­вой мас­кой поэта, пере­шед­шей от В. И. Даля (прим. Л.С.: мас­ка, при­над­ле­жа­ла кол­леж­ско­му асес­со­ру Ива­ну Арте­мье­ви­чу Соко­ло­ву).

© 2017, Лукья­нов Сер­гей